16. Ива

Я остаюсь одна в большой квартире. Она меньше, чем дом, но огромна по сравнению с коммуналкой. Я невольно думаю о Самохине и о тех словах, что он сказал. А ещё думаю, что если буду всех подозревать, то не останется жизни. Будут только упрёки и подозрения. Я не хочу тратить на сомнения отпущенное мне время.

Здесь тихо и красивый вид из окна. Мне нравится всё: старый балкон, запах ремонта и новенький холодильник, полный всякой всячины. Андрей ждал? Был уверен, что я появлюсь? В любом случае, он надеялся и подготовил дом, где мы будем жить.

Я немного волнуюсь. Мне нужно чем-то заняться. Я не умею толком готовить, но берусь: я же здесь вроде как хозяйка, а скоро приедет Андрей с детьми.

У меня всё получается. Даже лучше, чем всегда. А может, это только кажется, потому что я счастлива. Хочется петь, улыбаться, подставлять лицо солнцу, что заглядывает в окно.

Здесь кружевные занавески, и я вдруг понимаю: у меня чешутся руки. Хочется связать что-то воздушно-тонкое, ручное, красивое. В голове рождаются узоры, и я знаю: обязательно начну вязать, даже если вдруг не успею доделать до отъезда.

Здесь нет привычного для меня стола. Но места много, поэтому, закончив с обедом или ужином, я приступаю к ритуалу. Мою руки душистым мылом. Тщательно, как хирург. Достаю нитки — да-да, я взяла их и вязание. Не могу без этого и страшно соскучилась. Пальцы зудят, просят взять в руки крючок. У меня их много разных. Но для того, что я задумала, подойдут очень тонкие нитки и самый тонкий крючок.

Здесь есть старый круглый стол. Я его мою и вытираю тщательно. Это мои маленькие ритуалы, без них не рождается музыка кружев.

Когда я слышу в сердце мелодию, работается удивительно легко и быстро. И время летит незаметно.

Они приехали под вечер — залетели шумной толпой. Андрей, дети, няня.

— Ива! Ивушка! Ивулька! — кричит на разные лады Катюшка. Вот кто мне по-настоящему рад. Она светится от счастья, кидается ко мне, раскинув руки. Маленькие руки могут обнять мир, но им достаточно меня.

— Осторожно! — у Андрея страшный голос, но Катя уже врезалась в меня. К счастью, она ещё так мала, что утыкается лицом почти в живот. Это не больно. Это хорошо, хоть я и пошатнулась немного от энергичного приветствия.

— Всё нормально, Андрей. Не пугай ребёнка.

— Ррребёнка пугать нельзя! — рычит Катя и улыбается широко.

Няня заносит вещи в комнату, на которую указал Андрей. И только Илья стоит в полутёмном коридоре и смотрит на меня исподлобья. Он мне не рад. Для него моё появление здесь — шок. Но он не катает истерик — уже хорошо.

— Здравствуй, Илья, — делаю я первой шаг навстречу.

Я немного сержусь на Андрея: он должен был предупредить. Это для Кати я — приятный сюрприз. А для Ильи — скорее неприятный.

— Привет, — выдавливает он из себя вымученно.

Я бы его успокоила, если б знала, как.

— Я приготовила ужин. Пойдёмте?

— Вкусняшки? — вскидывается Катя.

— Не уверена, но это точно съедобно. Пошли мыть руки.

Я даю им шанс вздохнуть. Особенно Илье.

Мы умещаемся за столом. Здесь большая кухня. Семейная. Илья молчит, а я всё думаю, когда же его прорвёт. Зато Андрей спокойный. Он слово потерял маску хмурого и неприветливого мужчины.

— А ты теперь папина жена? — спрашивает Катя, когда мы пьём чай. Очень неудобный вопрос. Илья вздрагивает.

— Катя! — одёргивает дочь Андрей.

— Скорее, папина подруга, — звучит не очень, знаю, но лгать нехорошо, а отвечать на детские вопросы — нужно. Было бы неплохо, если бы и Андрей научился не только покрикивать да командовать, а спокойно говорить правду, объяснять даже самые неудобные вещи.

Как ни странно, мы ещё не доросли до статуса мужа и жены. Меня страшит само звучание — жена. Мне кажется, я должна быть старше, мудрее, ответственнее. А я… не дотягиваю, к сожалению. Да и не время сейчас, когда мне предстоит уехать, возможно, на очень долгое время.

Будет ли меня кто-нибудь из них ждать? Не хочу ничем связывать Андрея. Ему всё равно предстоит остаться здесь, с детьми. Потому что груз на чаше весов неравноценный. Одна я и двое детей — ответ очевидный.

Няня, Светлана Петровна, ест молча, не поднимая глаз. Я знаю, за что её выгнал Любимов. И тем удивительнее, что он взял её назад. Это и справедливо, и непонятно одновременно. Мне кажется, если человек ударил раз, он сделает это снова. Но я, толком не знающая людей, сомневаюсь.

Няня мне нравится и не нравится одновременно. И пока я не могу понять, почему приглядываюсь к ней настороженно. Может, потому что она чужая, а нам сейчас необходимо как-то ужиться всем. Хотя «все» — это Илья.

Он молчит. Не смотрит на меня. Но как только Андрей, няня и Катя уходят устраиваться, Илья сразу же кидается в атаку.

— Я же просил! — в голосе его столько отчаяния.

— Прости, — это меньшее, что я должна сделать — попросить прощения.

— Что мне до твоих лживых слов? — наклоняет он голову. — Мама нуждается в нём. Он мог бы скрасить её последние дни или помочь выздороветь, если бы больше уделял внимания. А вместо этого — ты.

Молодость компромиссов не знает. И не видит вариантов развития событий. Повзрослевшим детям кажется, что мир должен крутиться вокруг них, подчиняться их желаниям и мечтам. К сожалению, всё не так. И не потому, что кто-то ошибся. Просто у жизни — свои дороги, отличающиеся от широких трасс, что прокладываются где-то внутри почти взрослого ребёнка.

— Я не искала с ним встреч, — говорю тихо, но стараюсь, чтобы каждое слово дошло до Ильи. — Он сам меня нашёл. И… знаешь? Я тоже нуждаюсь в твоём отце. Отказаться — всё равно что руку отрезать или сердце вырвать. Если бы он любил твою мать, хотел находиться рядом денно и нощно, он бы сделал это, ты знаешь. Твой отец… Он цельный. Настоящий. Не умеет обманывать.

— Ну да, — в голосе Ильи горечь, — только это не обманщик сказал мне, что мать мертва.

— Это была не намеренная ложь, но ты не хочешь понимать и слышать.

— А ты хочешь оправдать любую чушь. Потому что веришь ему. Но однажды он поступит с тобой, как с моей мамой — бросит и запретит видеться со своим ребёнком.

Это бесполезно. Он меня не слышит. И не услышит, наверное.

— Я могу сказать лишь одно: мне жаль. Жаль, что у твоих родителей так получилось. Жаль, что нельзя любить насильно. И, я думаю, твой папа делает всё, чтобы твоей маме сейчас было хорошо. Любить лишь не заставишь сердце. У него свой выбор. Я безмерно уважаю твоего отца за то, что он не бросил, не отказался, не махнул рукой, а помогает твоей матери. Точно так, как в своё время он не бросил ни тебя, ни Катю.

— Зато бросит тебя, — повторяет Илья жестоко ещё раз. Челюсть у него воинственная. Губы сжаты. Не переупрямить.

— Что это значит, Илья?

Я оборачиваюсь. Андрей. Как много он слышал из нашего разговора?