35. Ива

Я выхожу из хранилища, зажимая смайлик в руке. Смотрю, как напряжены плечи и взгляд Самохина, и мне становится смешно. Он переживает, а я не могу удержать улыбку — она выползает и растягивает губы. Весело. Неимоверно весело от всей дурацкой ситуации.

Кто-то сходит с ума из-за этих денег, Андрей пострадал, возможно, из-за мифического наследства, а его нет. Или уже нет. Пусто. Птичка упорхнула из клетки, оставив лишь улыбающуюся рожицу.

— Вот, — протягиваю ему раскрытую ладонь. Я надолго запомню этот взгляд — непонимающий, застывший.

Самохин поднимает на меня глаза.

— Я так понимаю, это и есть наследство, — объясняю ему тихо. — Пойдёмте отсюда.

Я направляюсь к выходу, Самохин идёт за мной вслед. Я слышу, как он шумно дышит. Взволнован или растерян? Расстроен? Пока не понять.

Мы садимся в машину, но отъезжаем от банка не сразу.

— Ничего не понимаю, — трёт нотариус переносицу.

— Денег нет, — говорю я очевидное. — Есть лишь послание — вот этот жёлтый кружок.

— Издевательская насмешка, — бьёт он пухлой рукой по рулю и повторяет: — Ничего не понимаю!

— Возможно, отец жив? — подсказываю ему очевидное. Самохин мотает головой, словно хочет вытрясти из ушей мой тихий вопрос.

— Будь так, он бы оставил хоть какое-то объяснение.

— Он оставил больше — послание. Вы ведёте себя так, будто он не меня, а вас лишил этих дурацких денег.

Самохин замирает, а затем поворачивает голову, смотрит на меня.

— Да, похоже, я расстроен куда больше, чем вы, Ива. Но меня интересовали не сами деньги и их наличие, а возможность исполнить волю покойного. Проследить, чтобы наследство досталось именно вам, а не кому-то другому.

— Вы же прекрасно знаете, что я не могла правильно ими распорядиться. Я бы их отдала Репину или тому, кто за ними гоняется. Не потому, что мне не нужна финансовая стабильность, а потому, что мне нужно спокойствие для тех, кого я люблю.

Самохин заводит мотор и выезжает со стоянки.

— Я бы мог сказать, что умываю руки, но не в моих правилах не доводить дело до конца. Вам действительно может показаться странным моя настойчивость, но движут мною не азарт, не корысть, а дружеские чувства и, наверное, въедливый характер. Я привык все дела доводить до конца.

— Я не знаю, что можно ещё сделать. Мне кажется, вы зря проявляете настойчивость. Деньги, если и были, исчезли. Искать я их не буду. Если у вас есть такое желание — удачи.

Мы прощаемся у метро. Я не собираюсь рассказывать ему, где сейчас живу. Никита решил спрятать меня. Я согласна, что чем меньше людей знает, куда я исчезла, тем лучше.

Это был какой-то неловкий момент. Вроде как сказать друг другу нечего. Не друзья, но и не враги. Я и мой нотариус. В то же время, он слишком много обо мне знает, чем-то даже рисковал, когда заделался моим душеприказчиком.

— Я позвоню, — обещает Дмитрий Давыдович. Я киваю, исчезая в шумном переходе метро.

А я нет. Не позвоню. Незачем. Хотя, наверное, мы могли бы дружить. Ходить друг к другу в гости. Но не сейчас, когда мне лучше расставаться со всеми, к кому могу так или иначе привязаться.

Телефонный звонок застаёт меня почти у дома. Я ответила не глядя, погружённая в свои мысли.

— Ива, только не отключайся.

Я без сил опустилась на лавочку у подъезда. Ноги отказались мне служить. Голос Андрея ворвался в меня, заполонил от макушки до пяток. Я бы при всём желании не могла сейчас отказаться слышать его, впитывать, жить этим мгновением.

— Ива, ты слышишь меня? Ответь мне, девочка моя, — столько надежды всего в нескольких словах. Андрей меня уговаривал откликнуться, отозваться. И я не смогла промолчать.

— Да, — проговорила чуть слышно.

— Где ты, Ива? Что случилось? Почему ты ушла? Я не верю, что ты развернулась и ушла. Только не ты. Это неправда. Скажи, что это неправда, Ива.

Я не помню его таким. Слабым. Настолько нуждающимся во мне. Он всегда был сух и нелюдим, неразговорчив и суров. Только в минуты единения позволял он себе расслабиться, побыть настоящим. Я любила его в минуты откровения. Любила и гордилась, что со мной он раскрывается. Таким его почти никто не знал. Только я. И вот сейчас я слушаю его и плачу. Слёзы катятся по щекам, и я не стесняюсь их, не боюсь своих чувств, а поэтому должна быть откровенной.

— Это правда, Андрей. Я ушла. Но не потому что бросила, оставила в тяжёлую минуту, нет. Я — ходячая бомба. Опасность для тебя и детей. Я не хочу и не позволю, чтобы с тобой и с ними что-то случилось. Только не с вами, понимаешь?

— Ты плачешь, Ива? — голос у Андрея становится тише и проникновеннее, залезает в сердце и душу, скребётся, как голодный кот, разрывая на части остатки самообладания. Хочется поддаться, струсить, сдаться. Ощутить рядом силу моего мужчины, его уверенность и надёжность. — Не плачь, моя хорошая светлая девочка, не надо. Просто вернись ко мне. Я нуждаюсь в тебе, Ива. Ты напридумывала лишнего, поверь. Испугалась, правда? Я напугал тебя. А всего лишь был неосторожен на дороге. Это случайность, Ива. Несвязанное с тобой событие.

Хочется ему верить. Закрыть глаза и прислониться к родному плечу, вдохнуть его запах, потереться о небритую щёку, ощутить губы на виске, руки на плечах.

— Мы не можем знать наверняка. Поэтому пусть останется всё, как есть. Я не отказываюсь от тебя. Да я и не смогу, — голос мой срывается, я закрываю рот ладонью, чтобы скрыть рыдания, что царапают горло, просятся наружу. — Просто дай мне время разобраться во всём. Кто-то разрушает всё, что со мной связано. Я не смогу жить, зная, что этот кто-то навредил тебе или детям. Давай немного потерпим. Я ведь немногого прошу.

— Ты просишь слишком многого, Ива, — голос Андрея становится властным и жёстким. О, я знаю, как он умеет руководить и приказывать. Этому голосу хочется повиноваться. — Выкинь глупости из головы и возвращайся! Пожалуйста, — добавляет он неожиданно мягко, и мне стоит большого труда не зареветь в голос, как маленькой девочке, у которой отобрали мечту.

— Я вернусь. Обязательно, — обещаю из последних сил. — Но только после того, как пойму, что моё так называемое наследство не потянет за собой людей, что дороги мне.

— Ива! — он то ли кричит, то ли рычит раненым зверем.

— Я люблю тебя, Андрей, — признаюсь, чувствуя, как из раскрытого сердца толчками уходит всё, что я копила в себе очень долго.

Секунда. Тишина. И я отключаюсь.

Возможно, я поторопилась с признаниями. Ошеломила его. Но зато я была честной до конца, без утайки, без недоговорённостей, которые без конца плодят непонимание.

Выдохнув, я вытираю слёзы и захожу в подъезд. Мне нужно дождаться Никиту, чтобы пройти ещё одну очень важную ступень. И только он сейчас может мне помочь.