56. Андрей Любимов, Ива

Андрей

Бодров открыл сам. Тяжело уставился на меня, а затем кивнул без слов, позволяя войти на свою территорию.

— Вы даже не спрашиваете, почему я приехал? — задаю вопрос в большую крепкую спину.

— Полагаю, чистосердечные признания Лидии указали вам верный путь, — кидает он взгляд через плечо. — Всё остальное давайте обсудим не на ходу. У нас тут шашлыки, интересная компания. Думаю, вам тоже понравится, Андрей Ильич.

— Хм, — вставляет своё «мнение» Самохин. — Неожиданно.

Это мягко сказано. Вначале я глазам не поверил. А потом рванулось сердце из груди. Что она здесь делает?

— Ива! — крикнул, не в силах терпеть.

Она обернулась. Ветер трепал белокурые пряди. А затем Ива побежала ко мне.

— Андрей, — прижимала ладони к моим щекам, а я ловил ей пальцы и целовал. Соскучился. Как же я соскучился!

Весь мир куда-то провалился. Мы смотрели друг на друга и не могли надышаться.

— Никуда больше не отпущу, — покрывал горячечными поцелуями дорогое, склонённое ко мне лицо. — Ну, что ты придумала, глупая моя девочка? Мне без тебя нельзя. Видишь — невозможно.

— Я никуда больше не уйду, — гладит она меня по вискам. В глазах — слёзы, губы дрожат. Во взгляде — обожание. Я купаюсь в нём и не могу оторваться.

— Поехали домой, а? — бормочу я, утыкаясь лицом в её раскрытую ладонь.

— Гкхм, — подаёт голос Самохин. — Наверное, нужно закончить то, ради чего вы сюда рвались, Андрей Ильич.

А мне уже всё равно. Я нашёл то, ради чего рвался. Самое главное сокровище — рядом. Но он прав, конечно.

— А ты как сюда попала, Ива? — начинает медленно возвращаться ко мне реальность.

Она вздыхает. Прячет глаза.

— Дмитрий Давыдович прав. Давай вначале разберёмся во всём, что случилось.

— Только никуда не уходи от меня, ладно? — прошу, сжимая её руку в своей.

— Я никуда не уйду, Андрей, — обещает она, и мы направляемся к беседке.

Ива

— Я не буду извиняться перед вами, Любимов, — заявляет Бодров, как только мы появляемся в беседке.

Там уже накрыт стол, Рада хлопочет. Всем по шашлыку вручают. И это смотрится как-то… странно. Будто мы большая семья, собрались на пикник, а заседаем, словно в зале суда. Нам только господ присяжных не хватает.

— Я делал свою работу, к вам — ничего личного. Лида попросила, я не отказал. Но в моих действиях нет ничего противоправного. То, что делала она, меня не касается. Я осудил её действия и сразу же порвал все нити, что нас связывали. Одно дело — рейдерский захват, другое — убийство. Я и её идею с умиранием не поддержал. Денег дал, да. Но я понятия не имел, что она их потратит на подкуп врачей в клинике.

— Как-то непрофессионально рассуждаете, — вклинивается Самохин. — Незнание законов не освобождает от наказания. То, что вы сейчас говорите, — жалкий лепет. О таком стыдно говорить вслух. Вы пошли на поводу у любовницы, исполнили её прихоть, а сейчас, поджав хвост, рассказываете, что я не я и хата не моя.

Бодров прикрывает глаза и выдыхает. Ему неуютно сейчас. Здесь его дочь. И в её глазах ему не хочется выглядеть плохо.

— Отца вы тоже разоряли, потому что это просто бизнес и ничего личного?

Бодров молчит, и его молчание слишком красноречиво.

— Это… слишком личное, — выдавливает он из себя.

— Да ты не стесняйся, пап. Здесь все свои. Семья, можно сказать. Можно обнажаться и каяться. Облегчи душу, — тихо произносит Рада. — Потому что дальше будет только хуже, понимаешь? Ты всегда хотел знать, кто он, этот мудак, сделавший мне ребёнка. Это твои слова. А на самом деле — Никита Репин — мой любимый мужчина, подаривший мне любовь и дочь. Чувствуешь разницу? Я поэтому и сбежала, пап. Чтобы ты никому не сделал больно, но никого особо это не спасло. Разве что меня от разочарований и боли в некотором роде.

Бодров похож на зверя, загнанного в угол. Хочется и зубы показать, и смысла нет.

— Это всё из-за Кудрявцева, — произносит он, отдышавшись. Пытается сказать спокойно, но всё равно срывается. Голос у него дрожит то ли от напряжения, то ли от ненависти. Он умолкает. Ему нужно справиться с эмоциями, но Рада не даёт ему очухаться.

— Вы не поделили женщину — нашу с Ивой мать. Тебе так и не удалось приручить её, сделать комнатной собачонкой, а поэтому ты расширил поле своей ненависти. Обратил её на всех, кто был причастен к этой истории, правда?

Бодров прикрывает глаза. Мотает головой, то ли соглашаясь, то ли отрицая.

— Вначале ты поругался с Кудрявцевым. Затем лишил мать дочери. Воспользовался её слабостью и нищетой. Вынудил её отдать дочь, бросить на бабку. А потом попытался показать, насколько ты хорош. Но хватило тебя ненадолго. Терпения не хватило. Любви не хватило, пап. И тогда ты отнял у неё вторую дочь. Лишил и её, и меня общения. Постепенного узнавания. Простым семейным счастьем обделил.

— Что ты знаешь об этом? — в голосе Бодрова — горечь. — Я любил её так сильно, что терял себя.

— Ну, наверное, поэтому откупился, выдал ей персональную клетку, запретил приближаться к дочерям. Бабку против матери настроил. А потом расширил поле своей ненависти. Выбор пал на Репиных. Ведь они — часть семьи Кудрявцева. Ничего, кроме личных мотивов, тобой не двигало.

— Я предлагал Репину сделку, — Бодров сейчас и сам понимает, как это выглядит со стороны.

— Ну, да. А взамен — порвать с Кудрявцевым, наверное. Но он не захотел. Кудрявцев в то время стоял круче, полагаю. Да и семейные ценности не для всех — грязь под ногами. А когда Кудрявцева не стало, ты, небось, радовался. Триумфовал. И решил, что нужно додавить всех, кто с ним был связан.

Рада била словами и попадала в нужные точки. Бодров молчал, и его молчание говорило о многом.

— А теперь расскажи, зачем ты похитил Иву и Никиту. Чего ещё не хватило для твоей мести?

Мне большого труда стоило удержать Андрея.

— Я не похищал их, — Бодров обводит всех взглядом. — Мне незачем это делать.

— Тогда кто? И почему их заперли именно в твоём подвале?

— Я не знаю, но обязательно выясню это.

Он выпрямляется во весь свой немаленький рост, и от фигуры его веет угрозой. А потом он садится на стул. Медленно, словно лишившись опоры. Плечи его опускаются. Большие пальцы путаются в седых волосах.

Мы молчим. Молчит Бодров.

— А теперь давайте спокойно обо всём. Раз уж мы семья, — сводит рот его судорога.

— Зароем топор войны? — уточняет Рада, впиваясь зубами и в сочное мясо. Как ей кусок в горло лезет?

— Можно сказать, и так, — соглашается её отец. — У всех историй должен быть конец.

— Я хочу, пап, чтобы у этой истории был счастливый конец, — и теперь я хорошо понимаю, чья она дочь. В ней нет безвольной покорности матери. В ней — бодровский стальной стержень, способный переломить упрямство родителя.

— Как скажешь, дочь, — поднимает Бодров глаза. — Что бы ты обо мне ни думала, я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. У меня кроме тебя и Ники никого не осталось.

— А вот тут ты ошибаешься, — Рада накладывает всем салат по тарелкам, расставляет их кругом. — Есть моя родная сестра и её мужчина. Есть мой Ник и мама, наконец. Хочешь ты или нет, но мы связаны друг с другом. И будет неправильно, если ты примешь одну часть и отрежешь другую. Тут ценность в цельности, понимаешь?

— Я… постараюсь, — выдавливает он из себя. — Дай мне время.