57. Андрей

Это был странный обед на природе. Я не хотел есть, а пришлось. Я мечтал убраться отсюда поскорее, а приходилось сидеть и молчать.

Вернулся ребёнок с няней — дочь Бодрова позвала их, позвонив по телефону. Малышка Репина. Кто бы подумал. А я слишком мало знал. Моя девочка и Рада — сёстры? Как быстро меняется мир вокруг.

Был единственный человек, который наслаждался всем: свежим воздухом, запахом жареного мяса, обществом полузнакомых людей, что не тяготили его нисколько.

Самохин хрустел салатом и лучился довольством. Мы для него, наверное, забавные фигурки на шахматной доске интриг. Что он в этом находил — не ведаю, но его улыбчивое лицо позволяло мне удержаться на краю и не наговорить лишнего, не лезть с расспросами.

Первым не выдержал Бодров.

— Я обещал тебе никуда не звонить сегодня, — сказал он дочери. — Но это важно. И касается похищенных — кивнул он в сторону Ивы и Репина. Да, старания ему удавались с трудом. Он их даже по именам не смог назвать. Но, наверное, не всё сразу. — Нужно сразу, пока следы ещё свежи. Есть у меня одна мысль. Хочу проверить.

— Да, пап, звони, — кивает Рада и начинает щебетать с Никой. Воздух немного потеплел от простой болтовни женщины с ребёнком.

— Нам пора, — наконец-то говорю я, и Ива сразу же встаёт со стула.

— Приятно было познакомиться, — бормочет она Бодрову в спину, а потом трясёт головой. Да, сомнительное заявление про «приятно», но в какой-то мере, всё закончилось благополучно.

— Домой, — командую я, как только мы уселись в машину. — Только Дмитрия Давыдовича подбросим и домой.

Пока мы едем, я устраиваю допрос с пристрастием. Судя по всему, их похитил тот же человек, что и Женю по голове ударил. Мы делимся новостями, Ива ужасается тому, что её Идол в больницу попал, но всё это далеко-далеко сейчас. Близко — наши тела и взгляды. Я бы истерзал её поцелуями, не будь машина полна посторонних людей.

Это изощрённая пытка — быть настолько близко и почти не касаться её. Переплетённые пальцы не в счёт.

Я не помню, как мы высадили Самохина. Не помню, как доехали до дома. Помню лишь, что радовался: дети с няней у матери. И сегодня я их не заберу. Надо позвонить. Но позже.

— Ива, — зарываюсь лицом в её плоский живот. Притягиваю к себе поближе. Касаюсь губами её одежды и злюсь, что она до сих пор не обнажённая.

— Мой Андрей, — прижимает она к себе мою голову, ерошит пальцами волосы.

Моя, моя, моя! Самая желанная, любимая женщина! Никогда я не чувствовал себя таким сильным и таким слабым одновременно. Злился на беспомощность, закованную в гипс ногу, жаждал обладать, целовать, дарить нежность и ласку и сидел, боясь пошевелиться. Только бы не нарушить эту трепетное единение.

— Ты не бойся, — шепчет моя девочка. — Я всё сделаю сама.

И тонкими руками укладывает меня на постель, помогает получше пристроить травмированную ногу, расстёгивает рубашку, тщательно выпутывая из петелек пуговки. И пока она не коснулась штанов, я останавливаю её руки.

— Ива, — голос у меня срывается. — Посмотри на меня.

Она поднимает настороженные глаза. Немного сбита с толку, но это не страшно.

— Я люблю тебя. Выходи за меня замуж. Не через год, не когда-то там ещё, а сейчас. А потом… будем жить, думать, мечтать. Заработаем деньги и уедем за границу, лечить тебя. Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Только давай больше не расставаться. Хватит бегать от меня. Это не твой доброжелатель меня сбил, а бывшая жена. Так что нет никакой гарантии, что завтра не случится что-то ещё, совершенно не связанное с тобой и Кудрявцевским наследством. Даже разорял меня Бодров по указке Лиды.

Она садится рядом, в ногах. Смотрит на меня с таким обожанием, что мне становится трудно дышать.

— Я тоже тебя люблю. Очень-очень. И замуж выйду, и никуда не уйду. Вылечусь и рожу тебе детей. Я выросла, не зная людей и любви. Шагала по жизни одна и не стремилась сближаться с людьми. Ты изменил меня. И, пусть простит меня отец, подарил намного больше, чем он. Потому что дом — это хорошо, а человек рядом, который тебя любит, — лучше.

Это может показаться смешным, но я взрослела. Росла все те дни, что мы провели вместе. Каждый день дарил какие-то открытия. Я училась понимать окружающих. Заботиться о детях и коте.

А ещё ты пообещал мне это, — достаёт она из кармана сложенный вдвое листок из блокнота.

Я помню, что там написано. Четыре слова. Самохин всё же отдал ей мою записку.

— Украду тебя у судьбы, — произношу вслух. — Ничего не изменилось, Ива. Украду, потому что ты мне нужна. Постоянно нужна рядом.

— Как и ты мне, Андрей. Поэтому я здесь. Я хотела позвонить тебе, но не успела. Но почти всё позади, и это главное.

— Иди сюда, — прошу. И мне не нужно повторять дважды.

Её губы касаются моих. Ива раздевается сама и раздевает меня. Поцелуи её легки, как дуновение ветра, но я завожусь, как сумасшедший от Ивиных почти невинных ласк.

— Тише, тише, — успокаивает она меня.

А затем она садится сверху, и всё становится неважно. Движется плавно, лёгкая и стремительная. Неторопливая и сводящая с ума.

Мы осторожны, конечно же, осторожны, но нежность выплёскивается через край, заполняет нас от головы до ног, и мы растворяемся друг в друге, любим так, что тела и души поют в унисон.

— Ты моя единственная и неповторимая, — шепчу, прижимая Иву к себе.

— Ты самый лучший и единственный мой мужчина, — целует Ива меня в уголок губ. — Не могу надышаться тобой, насмотреться не могу. Как же мне не хватало тебя всё это время.

— Ты пыталась по-своему защитить меня и детей, — какой-то частью рацио, что живёт во мне, я понимаю её порыв. — Но больше так не делай, ладно? Давай будем решать все проблемы вместе. Так и проще, и безопаснее. А самое главное — ты рядом, и поэтому я спокоен, могу спать и думать трезво.

— Всё-всё-всё! — смеётся Ива. — Сдалась! Ты победил!

Не знаю, как она, а я засыпаю, расслабленный и удовлетворённый. Я, наверное, и не спал по-настоящему, пока она была непонятно где.

«И, слава богу, больше никаких Репиных рядом», — смешно и стыдно, но именно об этом я думаю перед тем, как провалиться в сон.