58. Евгений Борн, Борис Бодров

Евгений

— Он нашёл её, — говорит Жека, улыбаясь, Марине. — Надеюсь, теперь навсегда. А то душа не на месте.

— И ты наконец успокоишься и начнёшь нормально лечиться, — ворчит любимая женщина, а он глупеет на глазах. Хочется без конца улыбаться, таять, говорить глазами о том, что он её обожает.

Жека понимает, что глаза — хоть и зеркало души, но всё равно молчаливы. А поэтому важные слова нужно произнести вслух. Но он трусит, жутко трусит перед маленькой женщиной, что стала смыслом его жизни.

— Ива для меня намного больше, чем просто соседская девочка, — говорит он совсем о другом. У него от Марины тайн нет. Она знает о нём всё, но не отвернулась, не бросила, не помахала на прощанье рукой.

— Все мы совершаем ошибки, Жень, — говорит она просто и поправляет ему волосы, что упали на глаза.

Он прижимается губами к её запястью. Марина замирает от этой невольной ласки.

— Ты же понимаешь, что мне нелегко? — бормочет он, прикрывая глаза.

— Понимаю, — мягко отнимает Марина руку и гладит его по небритой щеке. — Но я не могу сказать за тебя слова, которые ты хочешь произнести и страшишься.

Он задыхается от чувств.

— Я бы хотел… — закашливается от волнения и всё же договаривает: — Я мечтаю, что я не просто знакомый или друг для тебя. Что ты приходишь ко мне не из жалости и милосердия, а потому что я тебе хоть немного, но нравлюсь.

Она смеётся немного растерянно и смущённо.

— Ты ставишь меня в неловкое положение, Евгений Борн.

Жека открывает глаза и вздыхает. Противоречивые чувства раздирают грудь.

— Значит, я ошибся? Принял желаемое за действительное?

Марина качает головой.

— Всё немного не так. Просто ты хочешь услышать важные для себя слова первым. Наверное, чтобы не ранить своё мужское самолюбие. А я девушка, воспитанная в строгости. Меня мама учила, что девушке не пристало навязываться и рассказывать мужчине, что он мне нравится. Следует дождаться, пока мужчина проявит интерес и первым сделает нужный шаг.

Сердце бьётся в груди так громко, что, наверное, его стук слышен даже за дверьми палаты.

— Хорошо, моя робкая скромная девушка. Я тебя понял. И да, наверное, схитрил. Я бы хотел, чтобы ты всегда была со мной рядом. И в горе, и в радости. Но лучше пусть радости и счастья будет намного больше. Мне кажется, я смогу сделать тебя счастливой, потому что ты — смысл моей жизни, средоточие желаний, песня моя самая лучшая. И я мечтаю спеть её расковано и красиво, на самой высокой ноте. Торжественно и величественно. Потому что песня эта — гимн твоей красоте и уникальности, твоей женственности. Я люблю тебя, Изольда Холод. Я люблю тебя, Марина Савушкина. И буду счастлив, если ты захочешь разделить свою жизнь с моей.

— Как красиво ты поёшь, мой трубадур, — сжимает самая лучшая для Жеки девушка на земле его руку. — Думаю, нам будет хорошо вместе, и я хотела бы стать твоей песней. Услышать её. Почувствовать. Любить и заботиться о тебе.

— Как хорошо, — вздыхает Женя. — Но было бы ещё лучше выбраться отсюда, а то романтика вянет от запаха лекарств.

— Думаю, если врач разрешит и если ты пообещаешь себя хорошо вести, мы решим эту проблему. И, пожалуйста, не подставляй больше голову никому. Она ещё нам ой как пригодится.

— Я постараюсь, — целует Женя Маринины пальцы и сдерживает себя, чтобы не вскочить с кровати и не сплясать какой-нибудь неистовый танец торжества.

Она согласилась! — поёт его сердце.

Она любит меня! — хочется крикнуть на весь мир.

Мы будем вместе! — ликует душа.

И Жека наконец-то, за много лет, чувствует спокойствие.

Борис Бодров

После вчерашнего гудит голова. В ней словно кто-то невидимый натянул тугие провода и пустил по ним ток.

Они никуда не уехали. Остались на даче. Все вместе: дочь, Репин, няня, внучка.

Поздно вечером Рада зашла к нему в кабинет.

Он невольно прикрыл ладонью коньячный стакан. Там на дне плескалась коричневая жидкость. Бодров всегда считал слабаками тех, кто пьёт. Но иногда необходимо было промочить горло огненной водой. Снять стресс. А сегодня как раз именно такой день.

— Не прячься, пап.

Дочь нашарила бутылку, достала ещё один стакан, дунула в него, разгоняя гипотетическую пыль, и плеснула коньяка себе. Пригубила.

— Скажи. Не при всех, только мне. Почему? Столько лет прошло, воды утекло, а ты продолжал и продолжаешь ненавидеть Кудрявцева, который уже в могилу лёг. Что сделали тебе другие люди? Или это твой способ от скуки убежать?

Бодров дёргает головой. Делает большой глоток и с сожалением думает, что на дне осталась капля. Больше он себе не позволяет, а того, что осталось — слишком мало для такого серьёзного разговора.

— Привычка, наверное. Сложно сказать. Я ведь не чудовище. Но это как… почистить зубы по утрам. Встаёшь, глаза ещё не открыл, а ноги несут в ванную комнату. Машинально умываешься, пасту выдавливаешь на щётку. Так и здесь. Слишком долго мы бодались друг с другом. Ну, и Валя между нами. Нельзя заставить человека любить. Но это так больно, оказывается. Когда ты любишь, а тебя — нет.

Рада забирается с ногами в кресло. Щедро льёт коньяк в оба стакана. Свой берёт в руки, а его — подвигает пальцами.

— А мне кажется, она тебя любила. Так мне показалось из её рассказа. Просто ей нужно было больше времени, чтобы это понять. А ты всё испортил. Выгнал. Как и Кудрявцев. Чем ты лучше?

— Ничем, — гори оно всё синим пламенем! Бодров берёт стакан в руки и делает большой глоток. Сидит, прислушиваясь, как жидкий огонь движется по пищеводу. То, что нужно сейчас.

— Что там с похитителем? — Рада переводит разговор на другое, а он ещё не наговорился на тему, что болезненна и манит одновременно.

— Найдём.

Он уже знает, кто. Но пока человек не пойман, не хочет о нём говорить и что-то обещать дочери. Лучше уж потом.

Рада кивает.

— Главное, чтобы поймали. Он там выкуп требовать собирался. Не знаю уж у кого, но, как ты сам понимаешь, Репина ты разорил, Любимова — тоже. А твой любимый Кудрявцев наследства дочери не оставил. За нос лишь поводил.

— Я дважды не повторяю, Рада.

В голосе сквозит холод и строгость. Он уже и не хочет, но по-другому и не получается.

Рада снова кивает и делает маленький глоток коньяка. Бодровы молчат, погружённый каждый в свои мысли.

— Как думаешь, у меня есть шанс? — спрашивает он невольно, с головой выдавая себя, но сейчас это не важно.

Рада со вздохом отставляет почти не тронутый стакан и поднимается.

— Шанс есть всегда, пап. Но если ты не попробуешь поговорить, никогда и не узнаешь, был ли он у тебя. Может, вообще вся твоя война против Кудрявцева выеденного яйца не стоила, а ты из орудий палил по призракам, войска тренировал, кучу народа обидел.

— Ты бы допила, — кивает Бодров на стакан. — А то не выдержу. А мне хватит.

— Просто встань и вылей в раковину. А мне нельзя. Я, кажется, беременная. Внука тебе родить хочу.

И она уходит, засранка мелкая. Всю душу вытрясла, совсем как и её мать в своё время.

— Он хоть женится на тебе, этот герой-любовник? Или опять с детьми по миру заставит скитаться? — зло рубит он ей вслед.

Рада оборачивается. Улыбается от уха до уха.

— Конечно, женится, пап. Ник у меня порядочный и правильный. Ты просто его не знаешь. Так что с этим всё в порядке. Главное — меньше рычи, ладно?

И улизнула. Оставила Бодрова одного с двумя стаканами выпивки.

— Дожился, — поднялся он с кресла, слил пойло в один стакан и отправился в ванную. Выливать выпивку и мыть посуду.