Глава 10

Опустила ноги, погрузившись стопами в мягкий ворс ковра. Стоило принять вертикальное положение, как головная боль дала о себе знать, сопровождаясь шумом в ушах. А тяжёлый ком в желудке дополнял картину абсолютной разбитости.

Никогда не буду больше пить алкоголь.

Мне не хотелось идти к отцу. Боялась, что этот визит не принесёт ничего, кроме очередного разочарования. А сколько их мне нужно ещё перенести, чтобы уверовать окончательно в отсутствие его любви?

Не понимала, зачем ему понадобилась эта встреча. Даже припомнить не в состоянии, получала ли я когда-либо удовольствие от общения с отцом. Оно всегда было тяжёлым, сухим, ограниченным парой дежурных фраз. Потому что так нужно. Но не более того.

Но всё же я испытывала благодарность за то, что отец удосужился забрать меня в свою семью. Какие бы при этом цели он ни преследовал.

Ближе к вечеру, успев немного прийти в себя, я, кусая губы, пыталась выбрать наряд для ужина. Отказать отцу в этой встрече я не смогла. Глупое чувство долга.

Несмотря на всё, мне не хотелось лишний раз выводить отца из равновесия. Продолжая оставаться для него хорошей девочкой. Только уже не послушной.

Представляла, что ещё одним гостем может оказаться тот старый хрыч, который набивался мне в женихи. А значит, это не просто ужин, а война, в которой мне нужно в очередной отстаивать свои границы.

Несмотря на принятую таблетку от головной боли и пойло от похмелья, влитое в меня сестрой, от мысли, что отец будет давить, настаивать и угрожать, вновь сделалось дурно.

— Родная, тебе вовсе необязательно к нему идти. И вообще поддерживать с ним общение, — прислонившись к стене в моей гардеробной, убеждала сестра, — то, что он твой отец, ни к чему тебя не обязывает. Да и отец он паршивый.

Её слова болью резонировали во мне. Отцу я нужна тогда, когда ему удобно. Родной матери и вовсе никогда. Проглотила тугой ком, пряча выражение лица от Серафимы. Она порой была очень прямолинейной. Её слова — чистая правда. Но принять её я пока не готова.

— Знаю, — тихо отвечаю, оставляя от сестры в тайне свои надежды на примирение с отцом, — но я всё равно схожу. Ничего не случится. Не переживай. Разве что заявится тот старый хрен, которому он предлагал меня в жёны.

— Тогда надень вот это, — говорит сестра, вытаскивая из шкафа какое-то платье, — ты же взрослая девочка. А мужичок пусть попускает слюни. Охрана будет рядом, если понадобится, подотрёт их так, что до конца дней придётся в слюнявчике принимать пищу.

Хмурюсь, изучая предложенный наряд. Ничего пошлого или вульгарного. Тёмно-синее обтягивающее платье-лапша, доходящее до середины икры. С достаточно глубоким вырезом, приоткрывающим холмики груди. Не вызывающее, но сексуальное.

Когда села в автомобиль, на дворе уже стемнело. Ветер холодил щёки, сковывая плечи ознобом. Почему-то не догадалась захватить пиджак. Не думаю, что успею замерзнуть.

Я зашла в дом, в котором прошла моя юность, ощущая себя здесь чужой. Изгнанной. Даже подняться в собственную комнату показалось плохой идей. Будто я воровка, которая может забрать что-то, что мне уже не принадлежит.

Новая горничная проводила в сторону гостиной, и я вся сжалась по пути. Два месяца отец не давал о себе знать. Что же изменило его решение игнорировать мою персону?

К моему облегчению, в гостиной во главе стола сидел лишь он.

Смерил меня недовольным взглядом. Платье действительно не было в его вкусе. По мнению отца, воспитанные девушки, желающие удачно выйти замуж, должны одеваться иначе.

Привстал, приветствуя, и спустя секунду улыбнулся, что меня просто ошарашило. Только улыбка показалась искусственной. Натянутой.

— Добро пожаловать домой, Анна.

Голос родителя прокатился по комнате, поднимая в груди ощущение тревоги и необъяснимого страха.

— Здравствуй, папа, — поздоровалась, присаживаясь рядом, с досадой замечая, что стол накрыт на три персоны.

Вновь свожу брови на переносице. И отец отлично понимает причину моего смятения.

— Да, Аня, к нам присоединится ещё один человек, и прошу тебя, веди себя достойно, — своими словами отец вколачивал последний гвоздь в крышку гроба моих глупых детских надежд.

Унижал и принижал, намекая на то, что я когда-либо вела себя неприлично.

Но разве это правда? Чушь!

— Сейчас, когда твоей неблагодарной сестры нет рядом, ты должна меня выслушать. Мы оказались в крайне бедственном положении, а этот человек погасил все мои долги.

Я хватаюсь за виски́, ощущая огромное давление на них. Кажется, черепная коробка вот-вот просто разлетится.

Мы. Когда нужно, он и я — это мы. С чего вдруг?

Перед глазами всё окрашивается в бурые тона. Я отлично понимаю, что последует далее за этими словами. Как будет развиваться диалог.

Молча поднимаюсь из-за стола, ощущая, что и минуты больше не в состоянии здесь оставаться. И под вопли отца стремительно направляюсь к выходу через тёмный коридор. Едва разбирая дорогу из-за злости и слёз.

Буквально врезаюсь в мужчину, жёсткого, как бетонная стена, неожиданно оказавшегося на моём пути. Его пальцы сжимают мои предплечья, спасая от падения. Удерживая на ногах.

За долю секунды в голове пролетели предположения о том, кто это может быть. Отец никогда не использовал охрану. Люди Сабурова ожидают в машине. Поэтому я растерянно, недоумённо поднимаю взгляд.

— Привет, Пирожок. Куда торопишься?

Похоже, что я до сих пор пьяна. А человек напротив лишь игра моего непротрезвевшего воображения.

От шока у меня приоткрылся рот. Так и стояла некоторое время, вглядываясь в лицо гостя.

Только спустя несколько секунд ощутила жжение в тех местах, где меня касаются его руки. Как от ожога раскалённой кочергой.

Спектр моих чувств потихоньку расширяется. До меня доносится его запах. Не только дорогого парфюма, тонкого. Вкусного. Такого, что хотелось прикрыть со стоном глаза, глубоко вбирая его в лёгкие. Чтобы он осел на их дне. А ещё его. Запах мужчины, вкус которого мне нравился. Преследовал везде, как наваждение.

— Что ты здесь делаешь? — ошарашенно спрашиваю, ничего не соображая. Вытираю остатки слёз на щеках тыльной стороной ладони.

Рука Якуба перемещается на спину и ползёт вниз. Покровительственно замирая на пояснице. Вместо ответа он ведёт меня обратно. В гостиную. К отцу.

Мысли вихрем проносятся в голове. От их количества колени слабеют. Подкашиваются. Спотыкаюсь на ровном месте. И Якуб, прижимая к своему боку, удерживает от встречи с полом.

Он знает, кто я. Как давно?

Отстраняюсь от Якуба сразу, как мы пересекаем порог гостиной. Почти физически испытывая его недоумение от того, как я скоро сделала вид, будто мы незнакомы. Почему-то вдруг ощутила стыд. Впервые мне предстоит предстать перед отцом в обнимку с мужчиной. Но не простым. А с тем, который имел меня всеми возможными способами.

Но отец, должно быть, видел, как я попала в капкан рук Ямадаева. Когда мы входили, он возвращался за стол.

Взгляд родителя перемещается с меня на мужчину рядом. Сканирует его. На секунду замечаю выражение, затаившееся в глазах. Что там, на дне зрачков? Испуг? Презрение? Или всё вместе?

Похожим образом он вёл себя с мужем моей сестры. Боялся его и ненавидел одновременно.

— Анечка, — непривычно мягко обращается ко мне отец, будто и проклятий в спину минуту назад не посылал, — присаживайся, дочка. Знакомься, это господин Ямадаев.

Сердце пропускает удар. Долгий. Тяжёлый.

Интуиция тихо шепчет — беги со всех ног. Ничем хорошим этот вечер не может закончиться.

Смотрю в глаза Якуба. Он стоит напротив. Не спешит занимать место за столом и разделять трапезу с тем, кто его пригласил в этот дом.

Ему известно, кто я. На его лице ни шока, ни удивления. Да и сам факт нахождения здесь говорит о многом.

Ни один мускул не дрогнул. Смотрит на меня спокойно. Без эмоций.

Но, чёрт возьми, зачем ему всё это нужно?

— Не хочу, — тихо отвечаю, упрямо задирая подбородок.

Кулак отца тут же взрезается в стол. Раздаётся звон посуды. Я вздрагиваю от неожиданности. Меня загнали в клетку, а мужчина напротив явно приложил к этому руку. В очередной раз. Не-на-ви-жу.

— Сядь за стол, Анна! — почти кричит отец.

Якуб бросает взгляд в сторону моего родителя. Холодный. Пронзительный. С затаённой угрозой расправы.

Он успокаивает отца лучше пустырника, хотя я вижу, как его грудная клетка ходуном ходит от частого дыхания. Раздражённый моим поведением, он смиряет эмоции и повторят уже гораздо тише. Елейнее:

— Аня, пожалуйста.

Сцепляя зубы, присаживаюсь. Не потому, что хочу ужинать или задержаться в этом месте. Мне интересно, какую информацию мне сообщат. Какую расплату за долги отца хотят от меня получить. Ничему не удивлюсь уже… сексуальное рабство? С Ямадаева станется.

Якуб занимает место напротив. Только сейчас я обращаю внимание на то, как он одет. На нём белая рубашка, оттеняющая бронзовый загар. Той щетины, что я наблюдала в клубе, нет и в помине. Гладко выбрит. Выглядит свежее меня. Он-то ночью не перебрал с алкоголем. Дьявольски привлекательный.

Чую неладное.

— Мы знакомы, папа, — глядя на Якуба, сообщаю, — этот человек держал меня в плену почти неделю.

Пристыдить похитителя не удалось. Уголок его губ пополз вверх.

— Это была твоя вина, — авторитетно заявляет папа, — если бы ты меня послушалась, всё могло быть иначе.

Он словно не смог сдержаться от этой колкости. В очередной раз.

Послушалась в чём? Вышла бы замуж за того старика? Отцу кажется, будто он стал бы мне достойной партией? Мужчина в два раза старше, способный вызвать лишь рвотный рефлекс?

На фоне подобной перспективы заточение в южной глуши представляется не таким уж плохим вариантом.

Я опускаю веки, разглядывая столовые приборы, стараясь скрыть обиду в глазах. Но миссия невыполнима. Судорожно вздыхаю. Слёзы вновь просятся наружу. Сжимаю крепко губы, ощущая спазмы в шее от сдерживаемых рыданий.

— Господин Ямадаев покрыл все наши долги, — напоминает отец, вновь используя местоимение, не имеющее к нам никакого отношения.

Смотрю на отца недоумённо, ожидая продолжения. Но, когда он только открывает рот, Якуб его перебивает:

— Всё, что от тебя требуется, — это стать моей женой.

Глаза делаются размером с блюдца. Подобного поворота я почему-то не ожидала. Всего чего угодно, но только не официальных отношений. Ведь он даже не попытался извиниться! Ввалился в мою жизнь спустя несколько месяцев забвения. Хотя, очевидно, давно знает, кто я.

Возможно, догадался, что творил все эти непотребности с девственницей, и теперь его замучила совесть? Бред. У него не может быть совести. Отвалилась, как рудиментарный орган в процессе взросления.

Обрабатываю информацию, разглядывая его. Спокойный. Даже безразличный, как опытный делец на сделке. Будто каждый день приходит просить руки единственной дочери. Пусть и ненужной отцу.

Хотя откуда мне знать, может быть я буду третьей женой в его гареме.

Моя черепная коробка полыхает от охватившего её огня. Меня заполняет ненависть, которая расползается за пределы моего тела. Я не в силах совладать с чувствами, чернота застилает глаза злобой. Яростью.

Никогда раньше я не испытывала таких гнетущих, разрушительных эмоций.

— Ты с ума сошёл, если думаешь, что я на это пойду. Раз отец принял твоё предложение, вот и сочетайтесь друг с другом браком. А меня оставьте в покое. Оба, — выплёскиваю все, что накопилось внутри, наружу. И плевать на последствия.

Пулей вылетаю из гостиной. Обрывками фраз до меня доносится диалог двух мужчин.

— Пусть идёт, — рыкает на отца Якуб, останавливая его причитания.

Я ускоряю шаг и запрыгиваю в автомобиль, на котором приехала, понимая, что для меня больше нет безопасных мест.

Якуб спокойно прошёл через охрану в дом моего отца. Меня это убивает.

— Почему вы пустили этого человека? — нервно обращаюсь к водителю, когда тот выруливает на дорогу.

— Но ведь он гость, — сухо поясняет мужчина, не подозревая, кто прошмыгнул мимо его носа.

Прикрываю глаза, откидываясь на спинку сиденья. Боже, действительно. Ямадаев даже заявился один. Без охраны. Его спортивная машина скромно припаркована у дома. Просто гость.

Сердце грохочет в груди. Попалась в новую ловушку. Он расставил капканы там, где я не ожидала опасности.

Мне нравится Якуб. Может, даже куда сильнее, чем хотелось бы. Он рождает во мне совершенно новые эмоции. Острые, объёмные, заставляющие ощущать себя живой.

Но я не хочу замуж. Не в восемнадцать лет. Мне кажется, я ещё ребёнок, который ничего не видел в жизни. Ничего не попробовал. И мне не хочется связывать себя узами брака, обетами с человеком, для которого моё мнение ничего не значит.

Ямадаев относится ко мне как к вещи. Решая мою судьбу с человеком, продавшим бы меня за два косаря, представься шанс.

Мне предлагают замужество, а я не имею понятия, что новоиспечённый жених испытывает ко мне. Зачем ему самому этот брак? Спасти меня от позора? Это смешно в двадцать первом веке.

Но стоит лишь представить Якуба с другой женщиной, как внутри всё отмирает. Засыхает и превращается в пыль. От подобной фантазии я испытываю физическую боль. Невыносимую. Мешающую дышать.

Я совсем не понимаю, как совместить мои потребности и желания с моими чувствами.

Вернулась в дом Сабуровых поникшая, расстроенная прошедшей встречей. Сестра, словно предвидя такой исход, заглянула в мою комнату. Мне хотелось ей всё рассказать. Но я боялась её расстроить. Она и так из-за меня натерпелась. Решила, что завтра поделюсь с ней случившимся.

— Ты уверена? — хмурясь, уточняет.

— Да. Ничего, что не в духе моего отца, не произошло. Честно.

Ведь подобный вечер у меня уже был. Не так давно. До похищения. Прошло каких-то два месяца, а он уже нашёл нового купца на свою дочь.

Всю ночь ворочалась, не могла найти себе места. Мысли кружили в голове, мешая уснуть. И как только рассвело, я отправилась в приют для животных, где волонтёрствовала.

Работа нехитрая. Убирать, кормить. Больных перевязывать, очищать ранки, капать или колоть лекарства. Это испытание не для тела. Для души. Стоило увидеть выброшенного, измученного котёнка, хотелось тут же забрать его к себе. Но у меня не имелось своего угла, а тащить их в дом сестры не позволяла совесть. И сестра.

Одна кошка вызывала во мне особенные чувства. Лишённая глаза, она казалась уязвимее других. Знала её историю. Над ней издевались подростки, и, когда я думала о том, какие мучения она перенесла, мне делалось плохо.

Гладила её трехцветную шёрстку и в ответ получала мурчание. Будто старый трактор завели. Кошка ластилась об мою руку и требовала ещё.

— Тебе всех жалко, Китикет? — раздаётся за моей спиной знакомый голос.

Я вздрагиваю. Оборачиваюсь испуганно. Смотрю на Якуба круглыми глазами, не представляя, как он нашёл меня. Ведь ни в одном документе я не значилась в качестве работника. Значит, следил за мной. Эта мысль разозлила. Я даже ездила сюда без охраны, наивно полагая, что меня не найдут здесь. Это ведь не ночной клуб. Тут и людей-то почти не бывает, кроме волонтёров и тех, кто хочет найти домашнее животное.

— Тебя — нет. — Возвращаю кошку обратно в клетку. — Убирайся отсюда.

Он перешёл черту. Ступил на мою территорию. Туда, где я пыталась найти исцеление. Испачкал здесь всё своей тёмной аурой.

Якуб рассматривает мой скромный наряд. Джинсы, кроссовки и старый свитер. Волосы собраны в хвост. На лице никакой косметики.

В голову приходит мысль, что он только сейчас заметил что-то новое в моей внешности. Что налитые жаждой мщения глаза упускали раньше.

От его взгляда становится не по себе. Он прожигает насквозь мою одежду. Кажется, что я стою перед ним если не голая, то как минимум в красном кружевном белье. Бесит.

Рядом никого. Он загородил своими широкими плечами весь дверной проём. А лучи солнца, бьющие ему в спину, освещают силуэт. Отчего создаётся ощущение, будто это помещение посетило божество. Языческое. Один из тех божков, кто жаждет дани. А на жертвенный алтарь возложат мою свободу.

Я не вижу на его лице раскаяния. Или желания попросить прощения. Лишь упрямство.

— Ты станешь моей женой, Аня, — впервые произносит моё имя, отчего дыхание замирает где-то в горле, звучание собственного имени в его устах заставляет захлёбываться воздухом, — у тебя нет выбора.

Качаю головой, пытаясь прийти в себя.

— Есть. Сабуровы, — напоминаю ему, искренне веря, что они защитят.

Якуб отклеивается от дверного проёма и направляется в мою сторону. Я жмусь к клеткам позади, желая куда-то спрятаться. Но отступать некуда.

Пульс грохочет в висках с такой силой, что я слышу шум крови. Мне страшно. Из-за моей глупости и наивности это защитное чувство возникает лишь сейчас. Слишком поздно, чтобы иметь возможность сбежать.

Почему я вдруг решила, что он благородный принц и не захочет меня украсть во второй раз?

От этих мыслей накатила дурнота. Коленки задрожали, когда ботинки мужчины коснулись носков моих кроссовок.

Якуб смотрит на меня и мрачнеет. Поднимает руку, касаясь щеки костяшками пальцев. Разбитых, шершавых. Челюсть плотно сжата, полные губы слились в одну линию.

— Ты боишься меня, — произносит вслух своё заключение. Чтобы сделать его, много ума не нужно.

— Ты украл меня, истязал, — отклоняюсь головой назад, давая понять, что не желаю его прикосновений, — что, по-твоему, я должна к тебе испытывать?

Якуб опускает веки, скрывая выражение глаз. А я наблюдаю за изгибом тёмных, пушистых ресниц. Сердце предательски ёкает. Будто пуля находит брешь в броне и проникает в самую мякоть. Незащищённую, качающую кровь мышцу.

В нём горючая смесь из чего-то нежного и грубого. Не просто жёсткого, а жестокого.

Медленно выдыхает и направляет на меня синий взгляд. Отходит на шаг назад, сообразив, что сейчас я больше похожу на загнанного волком зайца. Не потому, что ему меня жалко. А потому, что он ещё не закончил наш разговор.

Поигрывая желваками, переваривает полученную информацию. Должно быть, ему казалось, будто он создал мне курортные условия в своём горном «санатории».

— Аня, — в его устах моё имя звучит необычно. Ощущение, будто об мою кожу трутся котята. Хочется тут же расползтись лужицей, только бы продолжать слышать, как он произносит «Аня». И выполнять любой его приказ. Но, выдыхая, беру себя в руки и понимаю — то, что он сейчас сообщит, ничем хорошим для меня не обернётся. — Пойми одно. Если ты мне откажешь — быть войне.

Тяжёлый взгляд пригвождает к месту. Словно он желает донести до меня эту простую истину. А я ни черта не соображаю.

— О чём ты? — полушёпотом переспрашиваю.

— О том, что, если понадобится, я убью любого, но получу тебя. Хочешь ты того или нет.

Перевожу тревожный взгляд с одного зрачка на другой и начинаю догадываться. Если Ратмир поймёт, что я против этого брака, то свадьбе не бывать. Сестра не позволит. И плевать им будет на покрытые долги моего отца. А если так, то кто-то может погибнуть.

Холодок проходит по спине от этих мыслей. Я ёжусь. Стремительно обхожу Ямадаева, желая выйти на солнечный свет. Критически не хватает воздуха. Капкан смыкается вокруг моей шеи всё туже.

Бежать некуда…

Мимо проходит паренёк-волонтёр, посылающий мне робкую улыбку. Он младше меня, и я знаю, что нравлюсь ему. В моем представлении совсем ребёнок. Но он даже заговорить со мной боялся и сейчас, конечно, не видел мужчину, выходящего следом за мной из здания.

Я ловлю взгляд, которым его провожает Якуб. Будто взвешивая в голове, может ли он оказаться угрозой или нет.

Нет. Не угроза. Поэтому лишь предостерегающе на него посмотрел, заставив скорее унести отсюда ноги.

— И что же, снова сделаешь меня своей пленницей? — напряжённо спрашиваю.

Ощущаю зарождающуюся гипервентиляцию в лёгких. Грудная клетка поднимается и опадает, а мне становится всё труднее дышать.

Осень приближается. Холодный воздух касается разгорячённой от волнения кожи.

— Женой, — напряжённо повторяет, точно заезженная пластинка, наблюдая за началом истерики.

А у меня в голове вновь детонирует бомба. Ударная волна сносит всю сдержанность, спокойствие, уравновешенность, что во мне когда-либо были.

Я более чем отчётливо представляю тот брак, что он готов мне предложить. Существование, в котором я навсегда останусь безвольным созданием, не знающим жизни. Для такого, как он, его слово — закон. Моё — лишь просьба, которую можно пропустить мимо ушей.

И даже не знаю, зачем ему этот фарс? Разве он любит меня? Нет. Не любит. Возможно, хочет присвоить. Или же просто успокоить этой свадьбой совесть. А дальше — вести прежний образ жизни, внушая себе, что исполнил долг чести.

— А ты меня спросил, хочу я замуж или нет? — кричу, ощущая жжение в лёгких и слёзы, царапающие глаза. — Я ещё ничего в жизни не попробовала, не путешествовала. Не училась в университете, не работала! Я других мужчин не пробовала!

Последние слова звучат оглушительно. Чуть ли не эхом разносясь по всему двору. Наверняка каждый, кто находится в приюте сейчас, их слышал. Я стремительно краснею ещё пуще.

Моя истерика некрасивая, нервная, возбуждённая гневом и злостью. Уверена, что и слёзы, текущие по щекам, не прибавляют мне сейчас привлекательности.

В глазах моего похитителя холод, заставляющий покрываться моё сердце инеем. Он глух к моим мольбам.

Ему плевать на мои желания. И меня пугает, что именно таким станет моё будущее. Холодным. Одиноким.

— Никаких других мужчин у тебя не будет. Никогда, — произносит глухо. Моему нездоровому воображению кажется, что его голос доносится из самой преисподней, — сегодня я приеду на ужин к Сабурову, и мы заключим сделку.

Лишь интуитивно я понимаю, что Ямадаев в бешенстве. Страшно зол. Только из-за чего? Удивлён, что я не хочу окольцевать себя предложенными путами?

О какой сделке речь? Что знает Сабуров?

Нет, сестра не в курсе, иначе сказала бы. Не могла не сказать. Ведь так?

Якуб поворачивается ко мне спиной, делает несколько шагов. Затем останавливается, будто что-то вспомнив. Не оборачивается, лишь наклоняет голову в сторону так, что мне видна только его щека.

— Мухтар у меня. Если захочешь навестить, приезжай.

Он выплёвывает эти слова сквозь зубы с такой яростью, что я соображаю лишь одно — он всё ещё едва сдерживает себя.

— Мухтар жив? — тихо переспрашиваю, поздно понимая, что Якуб уже слишком далеко, чтобы услышать мои слова.

Работать я больше не в состоянии. Вызвала такси и умчалась домой. Не в мой дом. В чужой. Дом сестры.

Я её обожала. Любила всем сердцем и знала, что она относится ко мне так же. Но… порой ощущала себя здесь лишней.

Ведь сейчас у неё новая страница жизни. А я где-то в прошлом. Там, в ворохе воспоминаний, рядом с предавшей матерью, бедностью и попытками выжить.

Ворвалась в особняк, будто здесь есть кислород, которым могу напитаться. Пялюсь обезумевшими глазами на горничную, заставшую меня прислонившейся к стене. Смотрю на женщину, но не вижу. Всё вокруг плывёт.

— Аня, — подбегает ко мне сестра, — Рат сказал, что Ямадаев сегодня приедет. Я ничего не понимаю. Что ему от тебя надо?

Она выглядит красивой и бледной. Тонкой. Звонкой. С немного выпирающим на худеньком теле округлым животиком под трикотажным платьем. Хочется её оградить от жестокости мира. Сестра слишком близко с ним знакома.

Материнство ей очень шло. Сглаживая углы, о которые получал синяки её муж. Нет. Не в физическом плане. В эмоциональном.

— Не знаю, — почему-то вру, — Сабуров ещё что-то сообщил?

Сестра качает сокрушённо головой, прикусывая нижнюю губу.

— Нет. Ты же знаешь, из него слова не вытянуть. Мне показалось, что это связано с работой. Но Рат сказал, что ты должна быть на ужине.

А я, преодолевая желание опуститься по стене на пол, вползаю обратно в свою шкуру. Шкуру девочки, у которой всегда всё в порядке. Чтобы у других не возникало хлопот.

— Понятно.

Как сказать сестре, что Ямадаев вздумал взять меня в жены? Впрочем, она сама скоро всё поймёт.

Ощущала себя выхолощенной. Будто мои внутренние органы изъяли из тела и разместили по отдельности в спиртовые баночки. Как у экспонатов в Кунсткамере.

Сера выглядела встревоженной, а я старалась улыбаться, чтобы стереть это выражение с её лица. Пока она расчёсывала мои волосы, как в детстве. А затем помогала выбрать мне наряд.

А я не знала, что надеть, чтобы меня замуж не взяли.

Все платья в гардеробе очень красивые. А я бы натянула на голову холщовый мешок, если бы это помогло обрести свободу. Свободу, а ещё мужчину, который бы меня любил. А не исполнял свой долг.

— Пирожок, — мягко положив прохладные ладони на мои плечи, произносит сестра, — что это чудовище с тобой сделало? Мне больно на тебя смотреть. Тебя будто тут нет.

Я растягиваю губы в искусственной улыбке.

— Всё в порядке, — вру.

В комнату постучала горничная и сообщила, что гость явился.

— Ладно. Обманываешь меня, но мы потом поговорим. Пошли посмотрим на него. Хоть убей, не помню, как он выглядел. Хотя Сабуров уверяет, что мы виделись.

Сестра доводит меня до начала лестницы. К местечку, где нас не видно, зато можно спокойно наблюдать за теми, кто находится на первом этаже.

Я с замиранием сердца смотрю, как Якуб оглядывается по сторонам. Перевожу взгляд на сестру, пытаясь понять, каким может его видеть она. Девушка, чьё сердечко надежно защищено от его чар.

Её глаза сужаются, когда она изучает его. Хищно. Недобро. Узнаю это выражение. И она переводит глаза на меня.

— Ты влюблена в него? — задаёт вопрос, метко попадая в цель.

Я тут же достигаю зрелости спелой свёклы. Краснота поднимается вверх, как ртуть в градуснике после того, как его поднесли к огню. Мгновенно.

Становясь похожей на рыбу, выброшенную на берег, в попытке внятно ответить, я то открываю, то тут же захлопываю рот.

— С чего ты взяла? — всё же беру себя в руки, отчаянно выуживая из нутра ложь. — Нет, конечно.

Глаза старшей сестры нацелены на меня, словно сканер, просвечивая до костей. Насквозь.

Не верит.

Она оглядывает ещё раз мой наряд с ног до головы. Что-то в её сознании будто перещёлкнуло. Изменилось.

— Ну-ну, — цокает языком Серафима, возвращая взгляд на первый этаж.

Горничная провела Якуба в кабинет Сабурова, и мне стало чуточку легче от осознания, что наша встреча немного отсрочена.

— Ты очень красивая, Аня, ты знаешь? — произносит сестра, пока мы спускаемся.

Тепло разливается в груди. Порывисто тянусь к ней, обнимая. Знать о своей красоте, потому что видишь симпатичное личико в зеркале, — это одно. Но слышать подтверждение этого от человека, которому доверяешь больше всех на Земле, — другое.

— Спасибо, Спичка.

Когда мы заняли места за столом, мне показалось, что я обратилась в дерево. В бревно. Буквально. Мышцы закостенели. Эмоции стали плоскими от страха и неизвестности.

— Не нервничай, ты же знаешь, что в обиду тебя никто не даст, — касается сестра моей прохладной руки своими тёплыми пальцами, переливая в меня свою энергию. — Если сама не захочешь.

Последние слова она проговаривает так тихо, будто они и не для моих ушей предназначались.

Сердце замирает, а дыхание останавливается на полпути, когда гостиную пересекают двое мужчин.

Сначала порог переступает хозяин дома. Уверенным, широким шагом, направляясь к своему стулу. Но прежде чем сесть, он подходит к супруге, сжимает её за плечи и чмокает в щеку. В этих жестах столько взаимной любви, что я едва сдерживаю зависть. Зависть и радость за сестру сменяют друг друга, но радость всё же сильнее.

Следом заходит Ямадаев. Неспешной походкой хищника, вышедшего на охоту. Я стараюсь не пялиться на него во все глаза, но это даётся мне с трудом.

До чего же он красивый. Высокий, поджарый. В костюме-тройке с белой рубашкой и галстуком. Или это галлюцинация, или я чую его запах даже со своего места. Такой, от которого аппетит разжигается.

Облизываю пересохшие губы в тот момент, когда он обращает на меня взгляд.

По его глазам ничего не понять. Он спокойный и напряжённый одновременно. Занимает стул, и мы оказываемся друг к другу по диагонали. Якуб напротив Серафимы.

И тут в мою голову молнией ударяет мысль.

Ведь он хотел украсть именно её.

Ревность.

Чёрная и густая, как нефть. Неконтролируемая, заполняет моё нутро, причиняя физическую боль.

Потому что она связана с моей сестрой. Самым дорогим мне человеком.

А вдруг она ему понравится больше, чем я?

Серафима очень красива. Особенно сейчас. Расслабленная и счастливая. Светящаяся изнутри, будто в ней лампочку зажгли.

Я опускаю ресницы на собственные колени, сжимая в руках салфетку. Боюсь поднять глаза и заметить его интерес к ней.

Пытаюсь совладать с собой, а самой кажется, что от чувств сейчас расплачусь. Но всё же веки, будто примагниченные, поднимаются, и я встречаюсь с упрямым взглядом. Ямадаева.

Только сейчас соображаю, что он пялился на меня всё это время. Ждал, когда я посмотрю на него.

Сердце трепыхается в груди. Предаёт меня своим сильным биением. Всё нутро тянется к нему. И лишь силой воли я заставляю себя дружелюбно улыбнуться девушке, которая разливала суп по тарелкам.

За столом завязывался разговор. Сестра задавала вопросы Якубу. Каверзные, с издёвкой. Я их слышала, но с трудом могла разобрать.

— Хотите мою сестру в жёны? — доносятся до меня слова Спички. Она ухмыляется, губы растягиваются в улыбке. Такой, что кажется, будь в её руках дротики, она бросила бы парочку прямо ему в глаза. Сначала в правый. Потом в левый.

Якуб сидел, откинувшись на спинку стула, и не притрагивался к еде.

Напряжение между присутствующими потрескивало. Но больше всего я ощущала его между ним и хозяином дома.

Готова поклясться, если бы Серафима сказала «фас», Сабуров бы вгрызся в глотку своему врагу.

Поэтому сестра сидела и мысленно поглаживала красную кнопку. Ту самую, которую главы государств держат в ядерных чемоданчиках. Любой знак, и быть взрыву.

— Да, — коротко отвечает Якуб.

Я впиваюсь в него взглядом, чтобы понять его эмоции от встречи с настоящей Серафимой. Но он смотрит на неё спокойно. С лёгким оттенком раздражения. Она та, кто отделяет его от цели. Преграда на пути.

Только такая, что стоит за каменной стеной в лице своего мужа. А его не отодвинуть. Сабуров — незыблемая твердь.

— Это возможно, только если Аня захочет брака с вами, — глаза сестры сужаются до узких щёлочек.

Ей интересна его реакция. Она прощупывает его. Пытается разгадать. И мне бы очень хотелось понять, к каким выводам она придёт.

— Доля в компании вернётся к Ямадаевым только после брака с Аней, — вмешивается в разговор Сабуров.

Я смотрю на Рата. Он неожиданно кажется расслабленным. Его забавляет происходящее. Сабуров явно осведомлён больше нас всех.

Значение произнесённых слов добирается до сознания не сразу.

Я знала о том, что компания, на которой висит множество активов, поделена между Сабуровым и Ямадаевым. Знала и то, что после смерти старшего брата Якуба их доля повисла в воздухе.

Уверена, Ратмир, путём мошеннических действий мог присвоить её себе. Но не стал.

До меня вдруг доходит очевидное.

Якубу выгоден этот брак. Не потому, что я ему нужна. А потому, что ему нужна доля.

Обида и боль оказываются такими сильными, что возникает неконтролируемое желание ими поделиться. Но только с одним человеком. С Якубом. Хочется пощёчиной отдать ему эти чувства. Чтобы под их тяжестью он еле мог унести отсюда ноги.

— Я хочу, — отвечаю, чеканя каждый слог, — но с одним условием.

Не знаю, замечают ли сестра и её муж открывшуюся мне картину, но я буквально физически чувствую, как Ямадаев сатанеет. Нет, на его лице не дрогнул ни один мускул. Разве что венка, идущая от виска ко лбу, вздулась. Дыхание немного участилось. Вижу это по натягивающейся на груди белоснежной ткани рубашки. И в глазах бушует синее пламя.

— Что за условие? — его голос стал ниже. Грубее и резче.

Теряюсь от его напора, ощущая на себе давление. Будто цементной плитой приложило. И чтобы не пойти на попятную, вонзаюсь ногтями в ладонь. Боль отрезвляет.

Кусая губы, судорожно пытаюсь понять, как озвучить теперь свою мысль. Ещё минуту назад она казалась мне здравой. Даже логичной. Но сейчас, под его взглядом, начинаю думать иначе.

Не знаю, что творится в его голове, но, очевидно, уже прийти сюда стало для него испытанием. Заявиться к Сабурову в дом. Дом своего врага. Даже если они заключили мировое соглашение, это не отменяло того, что он ожидает пулю в спину, находясь явно в менее выигрышном положении. И я. Девчонка, от горшка два вершка, выставляю ему требования.

Но чего же он ожидал? Что я забуду всё, что со мной творилось по его указке? Забуду, как вышвырнул меня полуголой на сцену развлекать его друзей? Забуду, как бросил, точно надоевшую шавку, в лапы сутенёру? Ведь он должен был понимать, что тот попытается меня «попробовать», чтобы знать, какой товар предлагает. Якубу показалось тогда это забавным? Что он вообще за человек, этот Якуб Ямадаев? Хочу ли я связать с таким судьбу? Ох…

Когда я вспомнила произошедшее, моя воля окрепла. Только вот выставить требование в присутствии своей семьи я не посмела.

— Давай обсудим это наедине, — опускаю ресницы, разглаживая на коленях платье.

Очередной красивый наряд, подаренный сестрой. Трикотажное платье пудрового цвета. Приятное к телу, облегающее каждый изгиб.

Сабуров предложил уединиться в его кабинете. Слово «уединиться» прозвучало в его устах весьма двусмысленно. Так, что я вновь смутилась.

Поднялась из-за стола и, не глядя на гостя, направилась по коридору в глубь дома. Звук шагов за моей спиной нервировал. Резонируя о стены в тишине особняка, он просто пугал. Будто меня преследует маньяк, а я боюсь ускорить шаг, потому что он побежит за мной.

Лампы, как назло, светили тускло. Обычно дом казался уютным. Тёплым. А сейчас — опасным.

В какой-то момент я поняла, что терпение Якуба лопнуло. Он нагнал меня так скоро и неожиданно, что я не успела отреагировать. Сжал мою руку, разворачивая на себя, и впечатал своим телом в стену.

Смотрю на него широко распахнутыми глазами. Ощущаю его запах. А ещё свежий аромат накрахмаленной рубашки. Горячие руки, сжимающие мою талию. Прожигающие ткань платья насквозь. От его тела исходит жар.

Судорожно совершаю попытку вздохнуть, но воздуха вдруг стало критически мало.

— Что. За. Условие? — процедил сквозь белоснежные зубы.

В его присутствии разуму неимоверно сложно оставаться трезвым. Я соскучилась по его близости. Мне хочется к нему прижаться. Прикрыть веки и замурлыкать, как кошке, ждущей хозяина после работы.

Но во что превратится моя жизнь, если я продолжу оставаться для него удобной? Окажется переполненной болезненными переживаниями. Жгучей ревностью. А его — скучной. Ведь он поломает меня до конца. Не сможет остановиться после того, как я дам ему ключик к своему сердцу.

— У нас не будет близости, — задираю выше носик, изгибая шею, чтобы заглянуть в его глаза.

Якуб выпускает воздух из лёгких. Бык на арене и тот спокойнее дышит. И взирает на меня, будто я красная тряпка.

Смотрю на него со всем упрямством, что во мне имеется. Пытаясь не потерять упорства. Выдержки.

Убирает руки с талии, упирается ладонями в стену по обе стороны от моей головы. И нависая, заглядывает в глаза, едва ли не касаясь моего носа своим.

Мне кажется, он делает это специально. Вновь намереваясь подавить. Подчинить своей воле.

— Как долго?

Его губы изгибаются. Но не в улыбке. В злобном, хищном оскале, превращая его красивое лицо в звериный оскал. Меня пугает это выражение. Словно он жаждет наказать меня.

Ощущаю себя загнанным зайцем, поджавшим хвостик. Знающим, что стоит волку раскрыть пасть, как я полностью в ней умещусь.

— Не знаю. Пока не захочу, — рвано выдыхаю, задирая нос ещё выше, фантазируя на ходу. — В обратном случае доли ты не увидишь. Я приложу к этому все усилия.

Веки Якуба чуть опускаются, делая взгляд тяжёлым. Тёмным. Рассматривает меня будто под лупой. Ловлю нотки раздражения, злости, недовольства. Всё идёт не по его плану. А он к подобному не привык.

Мне кажется, он готов меня убить. И только сила воли сдерживает его от этого шага.

— До первой брачной ночи у нас не будет близости. Потом — её не будет только у тебя, — выплёвывает слова мне в лицо, отталкиваясь от стены. Моргаю, как глупая курица, пытаясь их переварить.

Сверлит взглядом, ожидая, пока до меня дойдёт значение его слов. И по мере понимания мои глаза всё больше округляются.

Якуб намерен мне изменять. О чём сообщил в лоб. Без прикрас. Осознание этого раздирает нутро до глубоких кровавых ран. Становится так нехорошо, что я едва не задыхаюсь.

Толкаю его ладонями в грудь, переходя на новый уровень. Мечтая доставить ему физическую боль. Ударить. Побить. Оставить шрамы! Ведь то, что я испытываю в данный момент, ни с чем не сравнить по остроте. Накалу и муке… Душевные терзания так велики, что выворачивают меня наизнанку.

Не хочу, чтобы он прочитал по моему лицу дикое разочарование. Обиду и боль. Мечтала ему их причинить. А он мне их с горкой вернул обратно.

Теряюсь в направлении, вместо того чтобы пойти обратно в гостиную, топаю в сторону кабинета.

Глупая. Какая же я глупая! Рассчитывала, что этот мелкий шантаж нашей близостью, сексом заставит его сделать наш чёртов брак настоящим. Не фиктивным. Побудит его хотя бы попробовать за мной поухаживать. А не ломиться в дверь, забыв о наличии звонка.

Неужели так сложно понять, что я жду слов? Не приказов. Не угроз. А признаний!

Мне восемнадцать лет, а он вознамерился лишить меня влюблённости, цветов и конфет. Первых свиданий и поцелуев. Романтики.

Якуб и романтика — два невозможных сочетания. Но неужели он не в состоянии показать, что чувствует ко мне чуть больше, чем к своей платиновой банковской карте? Или всё так и есть на самом деле, а я для него не более чем украшенный нулями счёт в банке? Ведь доля, причитающаяся ему, стоит куда дороже долгов отца.

Ямадаеву, должно быть, никогда не приходилось прикладывать усилия, чтобы добиться взаимности. Впрочем, мне знакома лишь одна его зазноба — та танцовщица, которой я по наивности отдала записку, предназначавшуюся Сабурову. Она наверняка сама искала с ним близости.

И сколько у него ещё таких в запасе, для которых Якуб — желанная добыча, а не наоборот? Во всём виновато его красивое личико и накачанное тело. Можно не утруждаться, чтобы добыть развлечение на одну ночь.

А ведь Ратмир неспроста дал понять, что цель этого брака для Ямадаева — возврат доли. Всё внутри меня от этой мысли осело на дно желудка. Тяжёлым, мутным осадком. Я стараюсь держать эту информацию в голове, не упускать её под натиском чар «жениха».

Внутри разгорается огонь. Лавой кипит во мне. На языке ощущается привкус гари.

— Ненавижу тебя, — шиплю, останавливаясь на месте, затем поворачиваюсь, чтобы взглянуть ему в глаза.

Якуб, наблюдая за моими метаниями, не двигается.

Такой же спокойный и злой.

Совершает шаг в моём направлении, вновь нависая. Подавляя своим ростом.

— Учись с этим жить, потому что тебе от меня никуда не деться.

Выпускаю воздух сквозь стиснутые зубы.

Пальцы сами собой сжимаются. Давление внутри возрастает. Спокойнее меня человека найти сложно. Но он… будит всё самое грязное и мерзкое в моей натуре.

— Изменишь мне — не жди от меня верности, — произношу, сама не веря своей смелости, но от злости совершенно не контролирую язык.

Смотрю в его синие глаза, наблюдая за тем, как они наполняются кровью.

— Аня, — предостерегающе произносит моё имя.

Он резко делает ко мне шаг, будто намереваясь раздавить своим тяжёлым ботинком. Желваки на челюсти играют. Напрягаясь и расслабляясь. Ещё чуть-чуть, и челюсть начнёт крошиться.

Как ни прискорбно мне это замечать, но злость ему идёт. То пламя, что бушует в нём, манит меня. Привлекает. Моё глупое сердце, подобно цветку лотоса, раскрывается в направлении к нему. Тянется, точно к солнцу. Чтобы погреться о его лучи.

Спотыкаюсь на ровном месте, пытаясь увернуться от его близости. Мне без слов понятно, какая участь будет мне уготована, если я исполню сказанное. Но я не намерена отступать назад.

В какой-то момент кажется, что всё прочее ерунда. Брак по принуждению. Отсутствие всякого понимания о его чувствах ко мне. Но измена… это слишком.

Задираю подбородок выше, вновь утыкаясь спиной в стену.

— Если ты это сделаешь, мне будет наплевать на то, погибнет кто-то или нет, понял? Я уйду от тебя, и ничто меня не остановит.

После моих слов Якуб почему-то успокаивается. Пламя в радужке рассеивается. Порочные губы кривит ухмылка. Довольная. Лёгкая.

— Ревнуешь, Китекет? — спрашивает, цепляя прядь волос и пропуская её сквозь пальцы.

Боже, какой он невозможный, самоуверенный, самодовольный осёл!

А во мне огонь горит с новой силой. Я буквально выдыхаю пламя изо рта. От мысли, что он касается другой женщины, желание убивать возрастает в геометрической прогрессии. Дышу тяжело. Рвано. И одновременно хочется плакать от безысходности.

— Всего лишь уважаю себя.

Пальцы перемещаются на шею. Обхватывают её. Кожу покалывает от грубых прикосновений, мало похожих на ласку. Но всё равно приятных. Я замираю, опасаясь, что он сомкнёт пальцы и задушит меня.

— Возвращайся за стол, Аня, — сухо произносит. — Свадьба через месяц. А в эту субботу мой день рождения. Ты должна явиться.

Я не успеваю перевести дух. Пялюсь в широкую спину, наблюдая, как Якуб уверенным шагом направляется к выходу.

Что же это получается, я согласилась на этот брак?

Отдалась дёшево. Даже без банального предложения руки и сердца. И кольца. Оттого и ощущаю себя проигравшей. Быстро и легко сдавшейся добычей.

В голове сумятица. Возвращаюсь, едва переставляя ноги, пытаясь переварить произошедшее.

Сестра нервно рассекала гостиную, кусая губы. В то время как Сабуров уплетал обед за обе щеки.

Заметила меня и поспешила навстречу. С одной стороны, мне вовсе не хотелось, чтобы её муж участвовал в разговоре. Его слишком забавляла сложившаяся ситуация. С другой, я остро нуждалась в информации. Узнать бы, о чём они общались с Якубом. Но не в характере Сабурова обмениваться сплетнями. Мне ведь до сих пор неизвестно, о чём он говорил с Якубом в тот день, когда меня забрали.

— Аня, ну что? — осматривает меня сестра, будто намереваясь убедиться, что у меня руки и ноги на месте. — Куда делось твоё чудовище?

Прикрываю глаза. Да уж. Моё. Как ни крути. И почему мне так тепло от этой мысли? И одновременно стыдно за собственную слабость. Бесхребетность. Хотелось бы мне ему отказать. Послать куда подальше. Но я даже слова не успела произнести, как он захлопнул дверь моей темницы.

— Давай обсудим наедине? — смущаясь, прошу.

Сестра без лишних вопросов кивает. Подталкивает меня к лестнице, и я торопливо поднимаюсь наверх.

— Спичка, он сказал, что свадьба через месяц, — прикусывая щеку изнутри, смотрю на сестру с опаской. И с надеждой, что она развеет туман, укажет правильный путь. Потому что я ни черта не понимаю в этой жизни. Я запуталась.

Сестра фыркает.

— Ну пускай женится, пошлём ему поздравительную открытку и подарок, — произносит, а я в толк взять не могу, шутит она или всерьёз.

— Сера, — выдыхаю, выразительно смотря на неё.

Припадаю спиной к стене в своей спальне. Исходящий от неё холод немного отрезвляет, проясняет мысли.

— Скажи, только честно, я не буду ругаться. Что ты к нему чувствуешь? — теперь лицо сестры серьёзное. Участливое.

Прикрываю веки, пытаясь разобраться в себе.

В моё нутро будто понакидали всё и сразу. Глубокую обиду. Боль. Унижения. Странную, звериную нежность. Его ко мне. Тепло, электрические покалывания в теле, когда он находился рядом. Просто смотрел на меня. Полное помешательство и настоящее сумасшествие.

А ещё зависимость. Мысли о нём преследовали меня постоянно. Навязчиво. Неотступно. Так, что дышать становилось сложно. И только когда я видела его, путы, сжимающие грудную клетку, немного расслаблялись.

Это наваждение, от которого мне не хотелось избавляться. Болезнь, которой я когда-то мечтала заразиться. А теперь она дала метастазы не только в сердце, но и разрослась по всему телу.

— Люблю его, — опускаю ресницы, не понимая, примет ли сестра мой ответ. Мою любовь к врагу. Похитителю.

— И замуж за него хочешь? — тихо и осторожно уточняет, словно боясь спугнуть мою минуту откровенности.

Поднимаю на неё взгляд. И качаю отрицательно головой.

Я хочу быть с ним. Но не так, как того хочет он.

Меня сложно понять, но сестре удаётся. Я вижу это по её глазам. И оттого, что она способна разделить мои чувства, становится чуточку легче. Проще. Один из узлов в груди развязывается.

— У мужчин там свои мутки, — замечает сестра, — нам необязательно в этом участвовать. Он ведь сказал, месяц. Если ты не захочешь, тебе необязательно говорить «да». В любой момент можешь уйти. Ты знаешь, за чью спину спрятаться.

Киваю. Слова сестры бальзамом ложатся на раны. Она не давит, не кричит, хотя я могла всего ожидать, учитывая её темперамент. И я вдруг понимаю, что сама надумала свои страхи. Что всё не так кромешно, как представлялось. Свет в конце туннеля есть. Вот он. Передо мной.

— А что за условие ты ему поставила? — вспоминает недавний разговор за ужином.

Щеки покрываются румянцем. Мгновенно.

— Что у нас не будет секса, пока я не решу, — выпаливаю скороговоркой.

У сестры уходит полторы секунды, чтобы оценить мой ответ. А затем заливистый, весёлый смех разносится по комнате.

— Этот жеребец не похож на того, кто будет терпеть, — с трудом себя успокаивая, замечает сестра. — И что он ответил? Согласился на твои условия?

Раздражаюсь мигом, вспоминая его самодовольные слова. Действительно. Жеребец. Иначе и не скажешь.

— Он разглядывал тебя так… — продолжает сестра, рассуждая вслух. — Голодно, будто съесть был готов прямо там, за столом, и косточки обглодать. И в то же время заметила что-то ещё в его взгляде. Чего я разгадать не смогла.

Серафима смотрит на меня так, будто я способна дать ей подсказку. Но я не имею представления, о чём она. На мои глаза опускается пелена в его присутствии. Какие-то органы чувств перестают функционировать. Какие-то работают на полную мощность.

Признаться сестре, что ждать дольше месяца он не готов, но готов изменять, оказывается удивительно унизительным. Но утаить — значит стать страусом и прятать голову в песок.

Понимаю, что загнала себя в абсурдную ситуацию. Хотела обрести власть над ним путём глупого шантажа. А получила… ничего.

Не могу смотреть на сестру, отхожу к окну, чтобы скрыться от её сканирующего взгляда.

— Сер, — начинаю, не зная вообще, как произнести его угрозу вслух, — он сказал, что, если в брачную ночь ничего не будет, он найдёт секс с другой.

Мне кажется, я слышу за спиной шипение. Рычание.

— Козёл, — выплёвывает сестра с ненавистью, — самодовольный осёл.

Оборачиваюсь на неё.

— Только не говори, что ты согласилась, — воинственно смотрит на меня.

Я качаю головой.

— Разве есть выбор? — вдруг решаюсь признаться ей. — Он найдёт способ меня забрать. Присвоить. Он прямо это заявил.

Я всё же умалчиваю от неё кое-что. Не сообщаю, что он грозился войной. Но в моих словах достаточно правды, чтобы Спичка разозлилась.

Она ходит из угла в угол, кусая губы. Как маленький злой утёнок. Крошечный живот выпирает под платьем, делая её хрупкой. Ранимой. И я испытываю острое сожаление из-за сказанного. Лучше бы промолчала. Не беспокоила её.

— Знаешь, — в чувствах произносит сестра, — есть способ отвадить этого ирода от тебя.

— Какой? — едва дыша, спрашиваю.

У меня в голове не имелось ни единого предположения.

Серафима смотрит с секунду выжидательно. Словно взвешивая собственные мысли.

— Если он узнает, что ты была с другим.

— О-о-о, — протягиваю ошарашенно.

— Но только если ты готова принять тот факт, что вам никогда после этого не быть вместе. Он тебе подобного не простит. Я знаю подобных мужчин. Сама за таким замужем.