Глава 6

В какой-то момент показалось, что я вот-вот упаду в обморок. Слишком жарко. Слишком много смрада вокруг. Жара и борьба изматывали.

Перед глазами поплыло. Сознание уходило медленно. Неизбежно. Но, стоило ощутить резкий удар и последовавший за ним рык, я тут же очнулась. Мужчина был близок к цели. Успел развести мои ноги в стороны. Но что-то сильное стащило его с меня.

Судорожно отползла подальше, моргая, пытаясь увидеть что-то перед собой. Голова гудела. Мозг в черепной коробке словно потрескивал. Минута ушла на то, чтобы прийти в себя.

Но я продолжала тупо смотреть, как Мухтар вгрызался в руку насильника. По стекающей крови и воплю мужчины догадалась, что пёс прокусил плоть. Охранник выл, истошно моля о помощи. А я просто сидела рядом и не могла пошевелиться. Будто превратившись в окаменелость.

На его призыв прибежали люди. Но никто не смел подойти к разъярившейся собаке.

Когда я закричала, никто из них даже не рыпнулся…

Какая-то женщина, брызгая слюнями, визжала прямо мне в лицо. По-русски. А я всё равно не понимала, чего она хочет от меня. Лишь увидев, что кто-то из местных принёс оружие, я словно очнулась до конца. Морок спал.

Я бросилась к Мухтару, не имея понятия, приучали ли его к охране или сработал его врождённый инстинкт. На него уже направили ружьё, когда я кинулась к нему, закрывая собой.

— Фу! — кричала раз за разом псу, но он словно находился в пылу борьбы. Не слышал меня, не реагировал.

Страх отступил перед осознанием, что собаку просто пристрелят сейчас на моих глазах. Не спускают курок только потому, что боятся попасть в своего собрата.

Я плакала, повторяла команду, пыталась оторвать собаку. И он наконец разжал мощные челюсти. Кровь потекла из раны, смешиваясь с грязным полом. Меня отодвинули, чтобы оказать первую помощь.

И когда прогремел выстрел, я даже не сразу поняла, что произошло. Мухтар жалобно заскулил. Пуля пробила лапу и без того истощённого животного. Только теперь я заплакала. На меня смотрели как на сумасшедшую. Будто вид истекающего кровью насильника должен был разжалобить сильнее, чем страдания ни в чём не повинной собаки. Единственного существа, ринувшегося меня защитить.

Пока все отвлеклись, я разорвала ткань юбки. И попробовала забинтовать лапу, хоть как-то помочь. Пёс то жалобно скулил, то принимался скалить зубы.

— Прости меня, прости, — гладила его по морде, утратив чувство самосохранения.

— Ведите эту шлюху в дом, — услышала приказ на хорошем русском. Хозяйка дома оказала честь своим присутствием.

Догадаться, о ком шла речь, труда не составило.

Меня подняли за руки, а я вглядывалась в лица людей, пытаясь найти хоть одно, испытывающее сострадание. Попросить оказать помощь. Но для них я враг, а не жертва.

Никто не отреагировал на мой молчаливый призыв. Потащили из хлева во двор. А я даже обернуться боялась на собаку, потому что на смену жалобному скулежу пришло опасное рычание. Понимала, что, если начну сопротивляться, Мухтару достанется ещё одна пуля.

Меня бросили в холле основного здания. По сравнению со двором, здесь оказалось так свежо, что на мгновение пришло облегчение.

Женщина, которая истошно орала на меня, стремительно приблизилась и что было мочи залепила пощёчину. Коренастая и пышнотелая, раза в два больше меня. Силы в ней оказалось достаточно, чтобы я упала на пол, оглушённая ударом. Перед глазами замелькали белые звёздочки. Прижала прохладную ладонь к полыхающей щеке.

— За что? — тихо прошептала почти про себя.

Вопрос не требовал ответа. Но я его получила. Ударом под рёбра. Сжалась от боли, подтянула коленки к груди.

— Сука, грязная шлюха, вздумала к моему мужу приставать, — причитала она.

Я попыталась отползти. Даже успела подняться, ринувшись к выходу. Куда угодно. Куда глаза глядят. Но стоило распахнуть дверь, как передо мной тут же вырос охранник. Он затолкал меня обратно и бросил молчаливый взгляд куда-то за мою спину.

Я обернулась, уже отлично понимая, кто там.

Она стояла неподалёку, с высоко поднятой головой, взирала на меня, словно я букашка. Грязь под ногами.

Обратилась к охраннику на своём языке. Я ничего не поняла, но, кажется, распознала в предложении имя Якуба. Ему доложат о случившемся? Никогда не думала, что буду так ждать его появления.

— Я не приставала к нему. Он хотел меня изнасиловать, — оправдываюсь, глядя ей в глаза. В надежде, что мне поверят. Но… она так смотрела. Её совершенно не интересовала правда. И, возможно, она знала её даже лучше других.

— Не послушалась меня, девочка, — обращается она наконец ко мне, выжигая чёрными глазами, — а ведь я тебя предупреждала. Мой внук попал под действие твоих чар, и я боюсь, что есть лишь один способ уберечь его.

От её слов и тона по позвоночнику прошла судорога. Теперь я не ощущала жара. Мне стало холодно. Мокрая от пота одежда прилипала к телу, раздражая кожу. Что она имеет в виду? Какой ещё способ?

Меня толкнули в спину и повели по коридору в сторону чёрного хода. Воображение не подсказывало, что она мне уготовила. Какую пытку. Или казнь? Только страх вдруг приобрёл вполне ощутимые очертания. И выглядел как хозяйка этого дома.

Обратила внимание, что в этом представлении участвует лишь двое охранников. Другие в курсе случившегося? Кто-нибудь из местных сдаст бабку Якубу? Или для них я женщина, повинная в смертях членов этой семьи? Женщина, решившая совратить охранника… Только для чего мне это?

Охраны здесь предостаточно. Якуб не оставил бы дом без защиты. И я догадывалась, что помогавшие мужчины прикормлены бабкой. И это даже предательством сложно назвать. Ведь она тоже Ямадаева.

Мне бы только найти кого-то, кто доложит о случившемся Якубу. Кого угодно.

Меня привели в помещение, где хранили туши забитого скота. Они висели на крюках под потолком. Зрелище оказалось крайне жутким. Зловещую атмосферу дополнял тускло горящий свет.

Один из охранников подошёл ко мне вплотную. Резким движением сжал мои запястья и ловко обмотал жгутом. Наблюдала за происходящим глазами, полными страха. В какой-то момент в голову закралась предательская мысль признаться, что я не Серафима. Но, даже если бы мне поверили, уверена, от гнева бабки меня это не спасло бы. Ей явно хотелось выместить свою ненависть. И сейчас, когда внук не рядом, ей представился идеальный шанс.

В комнату вошла жена насильника. Я не слышала сирены неотложки. Да и вряд ли она могла бы быстро сюда добраться. Вероятно, ему оказывают помощь своими силами. А как хотелось бы встретить отголоски цивилизации.

Холодный металл коснулся спины, и я догадалась, что мою одежду разрезают. Смотрела растерянно на грозную женщину.

— Что вы творите?

Ткань разошлась, обнажая спину. И только сейчас я обратила внимание на растение, что держала в руках жена насильника. Стебли были перевязаны и обмотаны тканью, чтобы не обжечь ладони.

От понимания того, какая экзекуция мне приготовлена, у меня раскрылся рот. О боже… Когда закончится этот ад?

— То, что не смог мой внук. Наказываю тебя, как ты того заслуживаешь.

Охранник вновь подошёл ко мне, опустил крюк ниже и подвесил меня, как одну из этих туш. Носом неудобных тапочек я едва касалась пола. Но что висеть было больно, что стоять на кончиках пальцев ног.

Первый удар сначала не принёс боли. Тепло от крапивы разнеслось по коже и медленно сменилось нестерпимым жжением. Один за одним удары обжигали кожу. Прикусила нижнюю губу, чтобы не закричать. Не доставить им удовольствия. Но вместе с болью я ощущала унижение. Оно казалось даже сильнее жалящих укусов растения.

Не-на-ви-жу. Всех их ненавижу. Всю их грёбаную семейку ненавижу.

В этом помещении было прохладно, но по лбу всё равно стекала испарина. Кожа так болела, словно её лизали языки пламени, пробираясь до самого нутра. Будто я ведьма, которую предали огню и испепеляли на костре.

Слёзы против воли всё равно потекли по щекам. А пытка никак не прекращалась. Я потеряла счёт времени. Сколько это продолжается? Сколько будет продолжаться?

Я почти ощутила блаженное облегчение, потеряв сознание. Там, в темноте, стало проще.

Обнаружила себя уже на полу. Приоткрыла глаза, но ничего не видела.

— Отвезите её подальше отсюда и убейте. Якубу доложите, что сбежала. Попыталась соблазнить Рамзана, а когда не вышло, натравила на него собаку и сбежала. Она бы всё равно одна не выжила в этих местах, — бросила женщина перед уходом.

Я слышала эти слова и не верила, что люди бывают столь жестоки.

От боли едва соображала. Не понимала, как смогу спастись.

— Уйдите отсюда, дайте хоть одеть её, — раздался знакомый голос. — Приведу её потом. Никуда она не денется.

Хаят похлопала меня по щекам, и я перестала притворяться, что без сознания.

— Одевайся, козочка. Да побыстрее, — тихо тараторила она, поднимая меня на ноги.

А я не могла стоять. Обессиленная. Униженная и уничтоженная. Коленки подгибались.

— Скорей, времени мало.

Хаят торопливо снимает с меня ткань, от которой остались одни лоскутки. Надевает очередное бесформенное платье. От прикосновения ткани мне вновь становится дурно. Очаг поражения слишком обширный. И мне больно до тошноты.

— Ты не думай. Не ради тебя помогаю. Ради неё. Якуб такого ей не простит. Никого из нас не простит, — глядя мне в глаза, поясняет. — Водитель — мой брат. Он знает, что делать. Доверься ему и останешься жива. А дальше на всё воля Всевышнего.

Она выпроводила меня на улицу к старому мерседесу. У машины поджидали те самые охранники, присутствовавшие на экзекуции.

Закинули меня на заднее сиденье. Кондиционер обдал холодом. Вжалась в спинку, стараясь не двигаться, чтобы не причинять себе дополнительной боли. Кожу продолжало печь. Обратила внимание, что у ворот никого. Вот и последняя надежда на то, что Якуб узнает, где я канула в Лету.

Я всё думала, где же та грань, за которой страх закончится, но пока не находила её. С каждым разом становилось всё страшнее и страшнее.

За всё время пути водитель даже ни разу не оглянулся на меня. Не проверил, как я там, через зеркало заднего вида. Будто я зачарую его, и он собьётся с пути истинного.

Мы ехали, наверное, час. Может, больше.

Машина остановилась, и я поняла, что вот сейчас всё свершится. Если Хаят мне солгала.

Мужчины что-то обсудили между собой, и водитель вышел из автомобиля. Второй остался сидеть.

Вытащил меня из машины за руку и отвел в сторону кустов, пожелтевших от жары.

— Не рыпайся, — тихо приказал с сильным акцентом.

Он опустился, прижимая меня к земле, и занёс руку с пистолетом. Так, словно хотел ударить меня рукояткой. Раздался хлопок. Я зажмурилась, но боли не испытала. Открыла поочерёдно глаза. Встретилась взглядом с водителем. Смотрела на него огромными испуганными глазами. А он поднялся и ушёл в машину. А я так и лежала.

Лежала и смотрела на небо безжизненным взглядом. Ярко-синее. Жаркое и горячее, как радужка человека, из-за которого мне приходится переносить эти мучения.

Поднялась только минут через десять после того, как автомобиль уехал. Я не испытала облегчения, оставшись в незнакомой местности одна. Страх, что везде поджидает опасность, закрался в сердце.

Кожа после избиения крапивой воспалилась. Стала плотной, красной, будто окатили кипятком.

Двухполосная дорога не вызывала доверия. Автомобили, едущие навстречу друг другу, на такой разъедутся с трудом. Вдоль неё шла узкая пешеходная тропинка.

Вариантов немного. Идти куда глаза глядят. Только я больше всего боялась, что вновь нарвусь на человека, который решит воспользоваться моим слабым положением.

Девушка. Одна. На Кавказе.

Как понять, мне встретится друг или враг? Выживу ли я здесь вообще или меня по плану бабки найдут умерщвлённой в кустах?

Интересно, Якубу было бы стыдно, воплотись план его родственницы в жизнь? Или, возможно, он испытал бы облегчение…

Заметила вдали грузовик. Внутренности от страха сжались. Я замерла. Хотя больше всего желала сигануть в кусты и спрятаться. Но ноги будто вросли в землю.

Машина остановилась рядом. Пассажирская дверь открылась, и на меня посмотрел мужчина. Взрослый, лет сорока. Осмотрел убогий наряд. Пытливый взгляд замер на моём лице. Он явно не мог сообразить, что я забыла посреди дороги.

— Что ты тут делаешь одна, красавица?

— Братьев жду, — улыбаюсь ему лучезарно. Насколько позволяют обстоятельства.

Лицо его тут же киснет. Но верит он не до конца.

— Так, может, подвезти до них?

— Нет-нет, спасибо. Езжайте.

Сердце испуганно трепыхается в груди. Боюсь, что он разглядит, как судорожно бьётся венка на виске, и поймёт, что защиты мне ждать не от кого.

Хмыкает недоверчиво.

— Ну смотри, красавица, — захлопывает дверь. Колеса прокручиваются, когда водитель газует, обдавая меня пылью. Вот индюк напомаженный.

Капля пота скатывается по исполосованной спине, заставляя поёжиться. Улыбка сползает тут же, как он отъезжает. А выражение лица превращается в гримасу боли.

Прошла так, наверное, несколько километров. Движение под палящим солнцем добавило жары в мой адский котёл. Стопы болели, кожа от зноя воспалялась. Хотелось плакать, но понимала, что слёзы сейчас ничем не помогут. В конце концов, нужно беречь влагу. У меня даже бутылочки воды с собой нет. Не представляла, как выживу.

Неужели слова бабки сбудутся и я погибну здесь?

Уже почти отчаявшись, я услышала грохочущий где-то неподалёку драндулет. Оглянулась на дорогу. Да, точно. Старая шестёрка, которая, казалось, вот-вот развалится, приближалась ко мне.

Я так устала, что даже взмахнуть рукой, чтобы остановить машину, не догадалась.

Благо водитель заметил. Трудно было не заметить одинокого путника.

С опаской его изучала через лобовое стекло, пытаясь понять, насколько он может быть опасен. Но он выглядел как дедушка — божий одуванчик. Невысокого роста, сухопарый, с седой копной волос.

Впрочем, внешность бывает обманчивой. Не торопилась с выводами.

— Дочка, — обращается ко мне через опущенное окно пассажирского места, — что ты тут забыла?

Некоторое время обрабатывала вопрос. А затем попробовала придумать ложь. Потому что правда звучала слишком абсурдно. Не хотела, чтобы он от ужаса надавил на газ.

— Дедушка, я тут с друзьями отдыхала и отбилась от компании, — улыбаюсь ему самой милой из своих улыбок, — вы не подбросите меня до города?

Судя по выражению его глаз, улыбка получилась фальшивой. Не поверил, но выводить на чистую воду не стал.

— Садись, внучка, как раз в город еду. Внуков проведать.

Испытывая безграничную благодарность, я забралась в автомобиль, чувствуя дикую усталость. Ноги гудели, болели, и, спросив разрешения, я сняла неудобную обувь. Стёртые в кровь стопы покрылись волдырями. Взглянула на себя в боковое зеркало — краше только в гроб кладут.

Когда ощутила себя в безопасности, на глаза навернулись слёзы. И хотела бы я скрыть их от постороннего человека, но не могла. Плач перетёк в судорожные рыдания, сотрясавшие тело.

Я всё ждала, что дедушка сейчас примется задавать вопросы. А потом догадалась… по моему внешнему виду очевидно, что я не в порядке. Что в беду попала.

Передал мне молча бутылочку воды, из которой я сделала жадный глоток.

— Спасибо! Скажите, а у вас не найдётся сотового телефона? — с надеждой поинтересовалась, вытирая слёзы и испытывая смущение за проявленную слабость.

— Ох, дочка, не пользуюсь я такими приспособлениями, да и денег нет оплачивать, — покачав головой, ответил.

Почему-то я совсем не удивилась. Видно, что дедушка едва сводит концы с концами.

Он накормил меня бутербродами, что взял с собой в дорогу. После еды накатила сонливость, но боль в теле не давала расслабиться и хотя бы чуточку подремать.

— Что это за следы у тебя, дочка? — бросил взгляд на мои красные руки.

Там, где кожа соприкасалась с тканью, было особенно неприятно. А это почти всё тело, укрытое под уродливым платьем.

— Упала в куст с крапивой.

Вру. Он упал на меня. И много раз.

Дедушка поджимает губы, в очередной раз не веря моим словам. А я всё жду, что он вот-вот остановит автомобиль и скажет убираться, пока я беду на него не накликала.

Смотрю на него. Всё же, кажется, первое впечатление не подвело. Глубокие морщины вокруг глаз на его загорелой коже сформировались так, как могут только у доброго человека.

— Есть тут неподалёку горная речка. Вода, правда, ледяная, простудишься. Но раздражение снимет. Если хочешь, подвезу. Нам по пути.

— Очень хочу, — не верила даже в подобную благодать.

Место, куда привёз меня дедушка, оказалось очень живописным. Почти диким. Объяснил, как пройти по проторенной дорожке. Видимо, аборигены часто здесь бывают.

— Иди, я прослежу, чтобы никто не подошёл, — словно прочитав мои мысли, успокоил.

Водопад, укрытый деревьями, образовал чашу со стекавшей туда горной водой. Чистой, освежающей. Уже только стоя поблизости, вдыхая запах свежести, ощутила, как становится легче. Будто мне на душу приложили холодный компресс.

Удостоверившись, что рядом никого, сняла опостылевший наряд и погрузилась с головой.

Вода и правда оказалась ледяной, но от облегчения меня охватила эйфория. Кожа будто только об этом и молила, перестала печь, и покраснения начали потихоньку спадать. Река унесла вместе с болью грязь прошедших дней. Унижения. Страх.

Выстирала платье, успевшее пропитаться потом и испачкаться в придорожной пыли, и надела на голое тело. Соски от холода встали, и, прикрыв их руками, я вернулась к автомобилю. Дедушка недовольно оглядел мой мокрый наряд и выдал мне свою сменную одежду. Штаны, доходившие до щиколоток, и рубашку. Множество раз постиранная ткань оказалась мягкой и не так раздражала кожу.

Сразу решила, что обязательно отблагодарю свою добрую «фею», когда появится такая возможность.

— Сколько до города осталось? — спрашиваю, слабо представляя, где очутилась. И даже не зная название города, куда меня везут.

— Спи, дочка, нескоро ещё, разбужу.

И его слова подействовали лучше любого снотворного. Сон сморил мгновенно.

Я проснулась, как оказалось, уже только следующим утром, от шума. Вокруг гудели машины, сновали громко переговаривающиеся люди. Будто на рынок попала. Старенькая шестерка припаркована под навесом, защищавшим от солнца. Неподалёку увидела машины с мигалками и догадалась, что где-то поблизости отдел полиции.

Дедушка дремал рядом, довольно громко храпя. Кто-то постучал по стеклу, и он тут же проснулся. Мне сделалось не по себе оттого, что я задерживаю его от встречи с близкими.

— Спасибо вам большое. Мне уже пора, — смущённо благодарю его.

— Да что ты, дочка, ерунда.

Не стала его обнимать, не зная, допустимо ли это. Запомнила номера, чтобы иметь возможность отблагодарить, и направилась в сторону полицейского участка.

У здания, куда привела меня нелёгкая, над входом гордо висела надпись: «Полиция». Внутри пахло бомжами, у которых в венах больше алкоголя, чем крови. Этот запах раздражал ноздри, вызывая тошноту.

Жёлтые стены лишь добавляли неприятных эмоций. Всё здесь способствовало тому, чтобы чувствовать себя не в своей тарелке. Преступницей. В уме я попыталась вспомнить все совершённые правонарушения.

Едва живая лампочка мигала под потолком, когда я заглянула за толстое стекло, над которым значилось: «Дежурная часть». Сотрудник полиции, находящийся по ту сторону от него, недружелюбно посмотрел на меня.

— Что вы хотели? — почти прикрикнул на меня, пока я набиралась смелости изложить цель визита.

От такого обращения сразу сделалось не по себе. Я перевела взгляд на дверь, но пути назад не было. Куда я ещё подамся? Мысль попросить у кого-то из прохожих сотовый тоже показалась абсурдной. И лучшего решения, кроме как обратиться в полицию, я не нашла. Вся надежда на то, что они свяжутся с семьёй и меня заберут.

— Я бы хотела подать заявление о похищении, — тихо поясняю и обнаруживаю на его лице недоумение, перерастающее в веселье. Будто с подобными желаниями к нему приходят по три раза на дню.

Он кому-то позвонил по внутреннему номеру. И через минуту ко мне подошли двое мужчин в штатском. Долго, молча разглядывали меня. Оценивали мой странный наряд.

Казалось бы, вот теперь-то я в безопасности. Но ощущение тревоги никуда не делось. Наоборот, усилилось.

— Пойдём, — обратился ко мне один из них, пропуская вперёд.

Я чувствовала, что нужно бежать, уносить ноги, да побыстрее. Но это будет так странно выглядеть, если я вдруг сейчас отсюда уйду.

Провели в какую-то убогую комнатушку. Усадили сбоку от стола, как на приёме у врача. Один занял место за столом, а второй сел на диван позади меня.

Будто ожидая нападения из-за спины, я время от времени оглядывалась на полицейского.

— На заработки сюда приехала? — проходясь взглядом по моему лицу, спрашивает с таким видом, будто уже всю мою подноготную знает, хотя даже имени моего не уточнил. Его тёмные глаза влажно поблёскивают. Догадываюсь о его мыслях и желаниях. Оттого становится совсем неуютно.

— Нет, о чём вы? Я же говорю, меня похитили, — растерянно повторяю.

Смотрю то на одного полицейского, то на другого. Пытаясь найти в их глазах хоть каплю понимания. Но они не видят во мне человека. Проститутка. Вот за кого меня приняли.

— Мне нужно только позвонить, — сжимаю кончики собственных пальцев, чувствуя, как они нервно подрагивают, и пытаюсь выбрать другую тактику, — у меня влиятельная семья. Фамилия Сабуров вам о чём-то говорит? Мне нужно связаться с ними, и меня заберут… а вас вознаградят.

Они переглядываются, а затем принимаются смеяться.

— Что, клиентом твоим был? — спрашивает один из них с противной ухмылкой. — А ты девица не промах, врать-то как горазда. Давай рассказывай честно, на кого работала. Телом торговала или ещё и наркотой?

Вжимаюсь в спинку стула, ощущая испуг и недоумение. Взгляд падает на зарешёченное окно. Как в тюрьме.

— Вы не понимаете, позвольте мне сделать один телефонный звонок. Я же не преступница, я сама сюда пришла. Мне помощь нужна, — пытаюсь их вразумить, но голос сиплый, слёзы подступают к горлу от безысходности. Тугой ком мешает дышать.

Полицейские то и дело обмениваются понимающими взглядами. Меня это напрягает ещё сильнее.

— Знаешь, красотка, столько таких монологов мы слышим каждый день? Приходят сюда такие хорошие беленькие девочки, жаловаться на своих покровителей. Хотя сами сюда приехали и знали, на что шли.

— Я сюда не сама приехала, — выдыхаю тихо и обречённо.

На этот раз одних взглядов им мало. Они переговариваются друг с другом на «своём» языке, после чего тот, который за спиной, встаёт и кладёт руки мне на плечи.

Все волоски на теле тут же встают дыбом. Мышцы каменеют от страха. Широко распахнутыми глазами я смотрю на мужчину, сидящего напротив, пока его напарник склоняется к моему уху.

— Так, девочка, давай поступим следующим образом. Ты у нас отсосёшь, а дальше мы подумаем, чем тебе помочь, чтобы вернуть домой. Ферштейн? — он обдаёт меня своим дыханием, и я хотела бы дёрнуться, но мужчина крепко удерживает мои плечи.

Этот ад меня не отпускал.

Сердце колотилось. Видела, что подобное обращение с женщинами для них в порядке вещей. А я добыча, по доброй воле приплывшая им в руки.

Сабуров далеко. Он в этих местностях и не жил, должно быть. А вот Якуб…

— Меня похитил Якуб Ямадаев, — признаюсь дрожащим голосом, наблюдая за их реакцией.

И вижу её. Полицейский напротив вновь проходится по моему лицу взглядом. Оценивает, достойна ли добыча охотника. Смотрит на того, кто позади. И руки исчезают с плеч.

— Иди проспись, фантазёрка.

Меня подняли за руку чуть выше локтя и вывели из комнаты. Привели в обезьянник. Переполненный людьми, сидевшими за решёткой в духоте. Зря я думала, что хуже быть не может. Там, где я расчищала навоз, пахло куда приятней. Благоухало по сравнению с этим местом.

— Посидишь тут, а там, глядишь, и врать перестанешь. А как захочешь получить удовольствие, сообщи. Мы услышим.

На последних словах оба засмеялись. Вероятно, кричать, по их мнению, я буду громко. О своём желании.

Сглотнула слюну, осознав масштаб неприятностей.

Женщины и мужчины содержались вместе. Что-то подсказывало, что это неправильно. Но здесь, очевидно, никто не обращал внимания на правила.

Я забилась в уголок, надеясь, что меня не тронут. Молясь об этом. Но ко мне приставали то пьяницы, то женщины в странных нарядах. Даже более странных, чем мой. Моя вежливость тут совершенно лишнее качество.

Закрыла лицо руками, пытаясь дышать. Думать о том, что мой кошмар не может длиться вечно. Что меня обязательно найдут.

Не знаю, сколько времени провела в этом месте. Пятнадцать минут или шестьдесят. Часов тут не наблюдалось. Но моя «клетка» открылась. И один из тех самых полицейских подозвал к себе.

Я испугалась, что они решат, что хватит с меня учёбы. Пора переходить к практике.

Но стоило выйти, как я тут же уткнулась взглядом в яркие синие глаза. Якуб. Увидев его, я испытала такую радость, что побежала к нему со всех ног. Знала, что он моё спасение.

Но стоило приблизиться к нему, как он резко остановил мой порыв его обнять. Отстранил от себя и сжал мою шею пальцами. Приподнял и подтянул меня к себе, будто я котёнок, весивший как пёрышко. И вглядывался в моё лицо.

Только сейчас заметила, что его красивые глаза полны ярости и злости. Эти эмоции закручиваются в его радужке в настоящий ураган. Моё сердце вновь трепыхается от страха. А ещё от боли разочарования. Ведь я решила, что он спасёт меня. А он хочет лишь покарать.

— Развлекаешься без меня? — задаёт вопрос так, чтобы слышала только я.

Наши носы почти соприкасаются. Я ощущаю его дыхание на своей щеке. Запах кожи, который кажется умопомрачительно свежим в этом зловонном месте. Жар, исходящий от мощного тела.

Но от его вопроса, от тона я наполняюсь жгучей обидой. Стоило лишь вспомнить всё, что пришлось перенести за те сутки, что его не было. Слёзы против воли скатываются по щекам.

— Какая ты великолепная актриса, — цедит слова, его губы приподнимаются точно от отвращения, обнажая белоснежные зубы в хищном оскале, — как тебе удаётся так правдоподобно строить из себя невинность?

Глотаю слёзы, не желая оправдываться. Перед кем? Перед ним? Тем, кто меня похитил?

— Отпусти, — шиплю, задирая подбородок, сверля его упрямым взглядом.

Могла бы выложить ему свою версию событий прямо сейчас. Рассказать, как его родственница подставила меня. Чувствовала, что охранник не сам додумался распускать руки, а с её позволения. Пообещала, что Якуб его не тронет. Не иначе. Заодно настроила всех свидетелей этим против меня, а они радостно её прикрыли. Подтвердив её версию.

Ведь со стороны всё выглядело именно так. Я хитроумная, продуманная девка, совращающая и хозяина, и его человека, чтобы выбраться из плена. Готовая ради свободы лечь под любого.

Только смешно это. Наверняка бабка не в курсе сексуальных желаний своего внука и понятия не имеет о той сделке, что он мне предложил. Отдаться ему, а он вернёт меня семье. Впрочем, чёрт их разберёт. Может, и знала. И так же знала, что он способен мне соврать.

Честная ли сделка, пойму только по факту. Если Сабуров прямо сейчас не заберёт отсюда, то девственности меня будет лишать мужчина с лютой ненавистью в глазах.

Ничего не собираюсь ему рассказывать. Да и разве он поверит мне больше, чем своей бабушке? Толку-то от того, что я перед ним унижусь.

— Хочешь вернуться туда? — кивает в сторону камеры.

О, теперь я не сомневалась, что при положительном ответе он бросит обратно за решётку. А этого я вовсе не хотела. У меня не осталось сил плыть против течения. Мне кажется, ещё один день таких испытаний, и я рассыплюсь в прах.

Его пальцы смыкаются на шее сильнее. Я пищу, потому что говорить невозможно. Щёки надуваются от натуги, и, только когда всё поплыло перед глазами, он разжал наконец тиски.

Отпустил меня, и я, прислонившись плечом к стене, пыталась отдышаться, волком глядя на него из-под ресниц. И он не отставал. Прожигал глазами, словно хотел прямо тут превратить меня в пепел.

Увидела за его спиной одного из полицаев, тут же вспомнив их приставания. Ямадаеву даже понравилась сцена, что сейчас была разыграна. На его физиономии расплылась улыбка, будто подобное обращение с женщинами он одобряет и сам практикует.

Якуб проследил за направлением моего взгляда и обернулся. Затем вновь посмотрел на меня, сузив глаза.

— Тебе здесь что-то сделали?

Свожу брови, недоумевая. Ведь сам четверть минуты назад едва не придушил, а теперь справляется о моём благополучии в отделении полиции.

— А если и сделали, то что? — задаю вопрос, не в силах сдержать сарказм. — Накажешь их?

Не знаю, какие мысли бродили в его голове. Только сейчас заметила, как он тяжело дышит. И какое у него осунувшееся лицо. Небритый, с тёмными кругами под глазами и с колючим взглядом, он казался опаснее, чем обычно.

— Это вы её посадили сюда? — обращается Якуб к задержавшему меня сотруднику.

Тот явно не очень понимает, что происходит. Он, очевидно, решил, что действовал верно с девицей, о которую Ямадаев разве что ноги сейчас не вытирал. Для него ценность женщины не выше домашнего скота.

Кто ж ему мог объяснить, что Якуб считает, что он вправе себя мерзко со мной вести, а другие получат за это ата-та.

Полицейский отвечает нервно, с вдруг возникшим сильным акцентом. Под неусыпным вниманием Якуба то бледнеет, то краснеет. Выражение же лица Ямадаева такое, будто в нём проснулся берсерк.

Он двинулся на мента и нанёс один удар в живот. Полицейский, согнувшись пополам, со стоном упал. Якуб носком ботинка сначала повернул его голову, заставляя взглянуть на себя, и сказал что-то не на русском, а затем надавил всем ботинком на его лицо, пока не получил нужный ответ. Никто здесь не посмел помочь товарищу. Его коллеги лишь безмолвно наблюдали.

Но человеческое выражение глаз к Ямадаеву так и не вернулось. Он находился на взводе. Сжал мою руку и вывел из участка. Ни один человек этому не препятствовал. У входа нас ожидал его автомобиль. Местные на подобных тачках точно не ездили. Слишком дорогая. Этот же феодал легко мог позволить себе такую игрушку.

Открыл пассажирскую дверь и закинул меня внутрь. Сев за руль, газанул так, что вокруг поднялась желтоватая пыль.

За нами не следовала его армия, что меня удивило. Но, когда раздался звонок, он тут же снял трубку. Голос звонившего был отчётливо слышен.

— Сабуров в городе. Буквально только что подъехал к участку.

Я не могла отвести взгляда от Якуба. Внутри поднялась безотчётная радость. Спасение совсем рядом. И опоздай Якуб, я уже сидела бы в машине Ратмира.

Мужчина медленно перевёл взгляд с дороги на меня. Зрачки сужены до минимума, а радужка будто потемнела. Как небо перед грозой.

Должно быть, мои мысли слишком очевидно читались на лице.

— Не мечтай даже. Он не найдёт тебя, пока я не захочу.

Подумала, что вот сейчас Ямадаев должен понять весь масштаб своих поступков. Украл, как он считает, жену могущественного человека. Того, кто убил его родных и может то же самое сделать и с ним.

Я подумала, что сделал бы Ратмир, будь на моём месте его жена, и озвучила эту мысль.

— Он же убьёт тебя, — пытаюсь донести до него простую истину.

Следя за дорогой, Якуб левой рукой потирает поросший щетиной подбородок. Я слышу этот странный скрежет. Колючая и грубая, она делала его похожим на неотёсанного мужлана, только что спустившегося с гор. Его дорогой одеколон и белоснежная рубашка сути дела не меняли.

Меня ставит в тупик его хищная улыбка. Слишком довольная. Будто он только и ждёт этой встречи.

— Возможно, — пожимает плечами, а затем вновь ловит мой взгляд, ещё шире растягивая губы и обнажая крепкие зубы, — или я его.

Должно быть, единственное, что способно его развеселить, — это мысли о смерти врага.

Отвернулась к окну, пряча глаза. Даже представить страшно, что произойдёт, когда эти двое столкнутся. А я знала Сабурова. У него может снести крышу, если он посчитает, что Сере угрожала опасность. Не удивлюсь, если он уже ездит по городу без неё, стреляя во всех подряд.

Оставшееся время в дороге мы провели в тишине. Я не хотела с ним разговаривать, и он не был настроен. Да и о чём нам говорить? О том, как он будет наказывать меня за попытку бегства, которой не было? Пф.

Машина петляла по узкой дороге, ведущей вверх. В горы. Вскоре я заметила за нами хвост, но, учитывая, что Якуб и бровью не повёл, сделала вывод, что это его люди.

Мы остановились у относительно небольшого дома, расположенного на возвышении и одновременно скрытого от посторонних глаз деревьями и горной местностью.

Он не приказывал мне выйти из машины, хотя я способна была это сделать сама. Нет, он вытащил меня так же грубо, как и закинул в неё. Сжал мою руку и повёл внутрь. Будто я попытаюсь сбежать прямо из-под его носа.

В доме оказалось на удивление прохладно. Но пахло затхло. Здесь давно никто не жил.

Провёл меня сквозь кухню-гостиную в спальню. Его спальню. Она очень походила на комнату в том ужасном доме.

— Тебе скоро принесут еды, — смотрит на меня, а я всё жду, что вот сейчас он отдаст привычный приказ.

Принять душ и отсосать. Но ничего подобного он не произносит. И эта неопределённость ставит в тупик. Мы глядели друг другу в глаза целую минуту. Затем он просто развернулся и вышел из комнаты. А я не дышала всё это время. Что же будет?

Впрочем, помыться хотелось и без приказов. Зашла в ванную комнату и, убедившись, что в кране течёт горячая вода, встала под душ.

Пыталась заверить себя, что на секс с ним я соглашусь, только чтобы поскорее оказаться дома.

Завернулась в махровый халат. Дедушкина одежда после полицейского участка казалась непригодной.

Когда вышла из ванной, обнаружила поднос с едой. Похоже на еду, заказанную в ресторане. Выглядела аппетитно, и я быстро с ней расправилась.

Сердце колотилось в груди в предвкушении. Понимала, что сейчас должен случиться мой первый раз. И боялась этого отчаянно. Но ещё больше я боялась Якуба.

И когда он вернулся в комнату, я резко поднялась с кресла, на котором его дожидалась. Но не могла сдвинуться с места. Якуб смотрел на меня так, что я поняла — его терпение иссякло. Он медленно подошёл ко мне. Поддел пальцами пояс халата, притянув меня к себе.

Почему-то мне казалось, он сейчас спросит, соглашаюсь ли я на сделку или нет. Но ничего подобного он не озвучил.

Развязал халат, будто ленточку с подарочной упаковки. Махровая ткань упала на пол. А его немигающий взгляд заскользил по моему телу вслед за ней.

— Ты сдержишь слово? Вернёшь меня семье? — дрожащим голосом уточняю.

Поднял на меня глаза. Почти чёрные. Пугающие. Я смотрела на него как дичь, на которую направили ружьё. Именно так себя и ощущая. Пойманной добычей.

Не отвечает. Кладёт руку мне на плечо, склоняя опуститься перед ним.

Оставаясь в капкане его взгляда, коснулась коленями мягкого ворса ковра. А самой казалось, что падаю в бездонную пропасть. Тёмную. Глубже и глубже.

Большим пальцем очертил контур нижней губы. Надавил, понуждая приоткрыть рот. От грубых прикосновений нежную кожу закололо, словно иголками. Странное, порочное удовольствие заставило внутренности сжаться в тугой ком. От ощущения его власти надо мной и того, как моё тело на это откликается, мои глаза становятся круглыми. Удивлёнными, как у куклы. Ресницы трепещут, подрагивая. И я совсем не понимаю, что происходит.

Кто-то постучал в дверь. Я ожидала, что Якуб тут же прогонит визитёра. Но нет, он разрешил ему войти. А я стою спиной к двери. Голая. На коленях. И теперь мой взгляд наполняется ужасом.

Рыпнулась, чтобы прикрыться, но он не дал. Сжал мою челюсть, впившись в неё пальцами, не позволяя пошевелиться.

Не знаю, зашёл ли его человек или только заглянул в комнату. Но я не дышала всё это время, испытывая бесконечное унижение.

Встревоженным голосом подручный доложил о чём-то, после чего дверь захлопнулась. Пальцы, причинявшие боль, разжались.

Со мной он не говорил. И меня это убивало. Его поведение оказывало на меня странное воздействие. Я не понимала, как себя вести, ведь сексуального опыта совсем не имела. Заметит ли он? Или, одурманенный злобой, упустит из виду?

Он даже не обратил внимания на покраснения, появившиеся на моём теле стараниями его бабки. Их легко было спутать с солнечным ожогом, поэтому, должно быть, его взгляд за них не зацепился, пока он рассматривал мою обнажённую плоть.

Бабка явно знала толк в том, как причинять боль и не оставлять после себя очевидных следов преступления. Пойди докажи, что она психопатка. Скажет ещё, что для моей же пользы порола… Крапива-то полезна для кожи.

Сейчас, когда Сабуров где-то рядом, я понимаю одно. Сера в безопасности. Ведь теперь можно сказать Якубу, кто перед ним на самом деле. Но, как бы постыдно мне ни было признаваться в этом, я желала нашей близости. И вовсе не испытывала уверенности в том, что останусь интересна ему, когда он узнает всю правду.

Я мечтала хотя бы раз изведать запретный плод. Мужчину, подобного стихийному бедствию. Находиться с таким рядом опасно. Может затянуть в ураган. Быть его женщиной ещё опаснее. Потому что это временно.

Я боялась душевной боли, которая обязательно меня настигнет, когда такой, как он, наиграется. Насытится и выбросит. После чего, как Сабуров, женится на женщине своей веры и национальности.

Способен ли Якуб на чувства? Не уверена… А я так отчаянно нуждаюсь в любви. Во взаимной. В теплоте. А он — огонь. Он не может греть, он может лишь обжигать. Оставлять после себя уродливые раны, которые никогда не затянутся.

Я знаю это. Но не могу с собой совладать.

Вижу под брюками отчётливый бугор. Это радует. Он хочет меня. Или, точнее, он хочет мою сестру. Хочет сломать и выкинуть поломанную к ногам супруга. Разбить две жизни.

Я понимаю, что он плохой. Он ослеплён своей уродливой потребностью уничтожать. Но меня всё равно неудержимо тянет к нему. Как положительный заряд к отрицательному. Это просто физика, ничего более.

Завороженно наблюдаю, как его увитые венами руки расстёгивают пряжку ремня. Желание бурлит в теле, отдаваясь в соски, клитор и увлажнившиеся половые губы.

Несмотря на то, что я голая, мне жарко. Не представляю, как справлюсь с этой задачей, не посрамив честь сестры.

Совершаю ошибку, поднимая к нему ресницы. Вздрагиваю от того, как голодно он смотрит. Взгляд такой тяжёлый, давящий, как бетонная плита. Заставляет меня ощущать нехватку воздуха. Задыхаться, хотя он не приложил никаких усилий, чтобы я пришла в возбуждённое состояние.

Испытывая смущение, тут же возвращаю внимание к ширинке и неловко тяну собачку молнии вниз. Руки заметно дрожат. Уверена, моя нервозность не ускользает от него.

Я ведь видела уже его член. Но почему-то сейчас, оттягивая вниз пояс боксеров, прихожу в ужас. Он выпрыгивает из них, как чёрт из табакерки. Толстый, напряжённый, пульсирующий.

Колеблюсь секунду, а затем касаюсь члена. К моему удивлению, на ощупь он необыкновенно приятный. Нежный. Тонкая кожица тянется за моими пальчиками, когда они смыкаются на нём.

Слышу приглушённый вздох. Словно я причиняю ему нестерпимую боль. Но ещё раз смотреть на него не решаюсь.

Странно, но мне хочется его попробовать. Это уже не физика. Чистая химия. Мне нравится его запах. Я прикрываю глаза и ощущаю, как он возбуждает меня. До такой степени, что мне хочется замурлыкать и потереться щекой о ногу Якуба.

Мои внутренности плавятся от того пекла, что я ощущаю внизу живота. Мне стыдно и неловко, но я буквально теку. Смазка, как растопленный мёд, стекает по бедрам.

Я порывисто тыкаюсь губами в его член и вновь ощущаю, как от моего прикосновения по его телу будто проходит электрический разряд. Ударяющий и в меня. С закрытыми глазами обхватываю головку члена, всасывая её в рот. Лишь головку. На большее я неспособна.

Она солоноватая, приятная на вкус. Я ласкаю её языком и откуда-то издалека слышу его голос:

— Открой глаза.

Вздрагиваю, распознав тон. Стальной. Злой.

Он поднимает меня за волосы. Больно. Растерянно гляжу на него, вырванная из порочного морока.

— Смотри на меня, — произносит сквозь зубы. Разъярённо. А я никак не могу понять, что сделала не так.

Смотрю на него большими круглыми глазами, а в ответ он просто кидает меня на кровать. Прелюдия закончилась.

Отползаю к мягкому изголовью, стремясь быть от такого Якуба как можно дальше. Кажется, никогда раньше я не наблюдала его в подобном состоянии.

Он не медлит. Взбирается на кровать. Встаёт так, что я оказываюсь у него между ног, придавленная к стене.

— В глаза смотри, — тянет за волосы, и я смотрю.

Рука перемещается на мою челюсть, нажимает так сильно, что я против желания раскрываю рот. И толкается членом между губ, достигая самого горла. Тут же ощущаю ужас. Страх. Безысходность. Забываю, как дышать. Паника охватывает всё тело. Я пытаюсь оттолкнуть Якуба, упираясь в его бёдра, но это совершенно бесполезно. По щекам текут слёзы. Кажется, уголки губ вот-вот порвутся. Ещё чуть-чуть, и недавно съеденный обед полезет обратно.

Покидает рот, давая мне отдышаться, и я жадно глотаю воздух. Но Якуб не позволяет отстраниться от него. Вновь поднимает моё лицо к себе.

Его слова грубые, но движения рук становятся вдруг нежными. Ласкающими. Что вводит меня в диссонанс. Психопат.

— Ещё раз попробуешь закрыть глаза, оттрахаю во все щели так, что ходить не сможешь. Поняла?

Нет. Не поняла. И понимать не хочу. Но киваю.

Держа руками член, он бьёт им по моим губам. Проводит по лицу горячим органом, понуждая вновь открыть рот и вобрать в него тяжёлые яйца. Гладко выбритые.

Он руководит моими действиями, но стоит мне опалить своим дыханием его яйца, как он вновь вздрагивает. И я не понимаю, где проходит Рубикон, разделяющий его желание поиметь меня и причинить боль. Странные ощущения возникают во рту, когда я принимаюсь посасывать тестикулы, которые он в меня запихал.

Мне должно быть противно и неприятно, но ничего подобного я не испытываю. Наоборот… меня заводит его власть надо мной. И моя власть над ним.

Вновь обхватываю его член пальцами, провожу языком по шву мошонки к самой головке и обхватываю её губами. Но это вовсе не так порочно, как смотреть при этом ему в глаза. Неотрывно. Пока головка скользит по языку и нёбу. Упирается в горло. И обратно.

Когда он сжимает руки, надавливая на мои виски, я вновь прихожу в ужас, опасаясь, что он просто захочет трахнуть меня в рот. Такого я не выдержу. Горло уже болит и саднит.

Рефлекторно упираюсь ладонями в его ноги. Напрягаюсь всем телом. Каждой мышцей. Сжимаю зубы, отворачиваясь.

— Не надо так, пожалуйста.

Поворачивает мою голову, чтобы я снова на него смотрела. Поглаживает раскрасневшиеся, опухшие губы большим пальцем.

— А как надо? — ухмыляется.

Как ему удаётся вывернуть мои слова так, что они превращаются в просьбу? В мою.

Опускаю ресницы. Не в силах удержать взгляд под его горячим вниманием. Будто он действительно думает, что я отвечу на его вопрос.

— Сделай мне приятно, Китекет, — просит, поглаживая по щеке. Только, уверена, если не исполню этот приказ, он просто трахнет меня в рот. А он умеет быть грубым.

Но это уже почти поблажка с его стороны.

Пальцами обхватываю основание члена и, глядя на Якуба, беру головку в рот, наблюдая, как дрожат его длинные ресницы. Он дышит резко и глубоко, вбирая воздух сквозь плотно сжатые зубы.

До меня вдруг доходит, что ему невыносимо тяжело себя контролировать. И тёмной, порочной стороне моей души нравится это осознавать. Хочется продлить эту пытку. Но ещё больше мне хочется его трогать. И сейчас, когда я нахожусь в его власти, кажется, словно могу без зазрения совести его коснуться. Ведь он приказал сделать ему приятно…

Свободной рукой провожу по накачанному бедру, поднимаясь выше. На коже нет и следа от плавок. Сплошной бронзовый загар говорит о том, что он лежал под солнцем голышом. Что меня совсем не удивляет. Я почему-то могла отчётливо представить себе картинку, как его тело обмасливают девицы средством от загара. А он, снисходя до простых смертных, дарует им возможность себя касаться.

Мышцы пресса напряжены, кубики так чётко очерчены, что на них можно мои трусики стирать. От пупка вниз идёт дорожка тёмных волос. Жёсткие волосы коротко подстрижены, но колючая щетина не царапает. Этот гад, похоже, всегда готов к сексу. Не думаю, что так готовился именно для меня. Данный факт возмущает до глубины души. Раздражает и злит.

Внизу живота проступают вены, ведущие аккурат к члену, словно путеводитель для тех, кто потерялся, пока рассматривал пресс. И я касаюсь их кончиками пальцев. Кожа на животе тонкая, лишённая даже грамма жира. А я думаю о том, что нельзя иметь такое совершенное тело. Это противозаконно.

Насмешливое выражение пропадает из глаз. Яркая радужка, напоминающая жаркое летнее небо, становится почти чёрной. Как кромешная ночь. Резкая смена настроения меня пугает.

Выпускаю изо рта головку члена, которую неумело посасывала, неосознанно отодвигаюсь от Якуба. Желая снова сбежать куда подальше. Испытываю трусость, потому что понимаю — он хочет большего.

Но он не позволяет отстраниться даже на пару сантиментов. Опускается коленями на постель между моих ног. Разводит их шире. А я продолжаю совершать глупые попытки свести ноги вместе.

Дышу шумно, словно после длительного забега, ощущая, как тело охватывает жар. Кожа горит под его взглядом, ее покалывает. Если бы я могла сознаться и предупредить, что это мой первый раз. Что он мой первый мужчина. Но это будет выглядеть так глупо… ведь придётся раскрыть своё инкогнито. Хуже, мне потребуется объяснять ему, что всё это время водила его за нос. Сначала, чтобы защитить сестру. А сейчас… боже, какой позор, чтобы переспать с ним.

А потому я знаю, что нежности от него ждать не стоит. В его глазах желание. Причинить боль. Унизить. Воспользоваться женой врага.

Его взгляд направлен на мой лобок. Проводит руками по моим бёдрам. Касается мягких завитков. Я дёргаюсь от его прикосновения. То ли от стыда, то ли от жуткой похоти. А он гладит меня всю. Живот, грудь, снова живот и лобок. Мнёт задницу, проводит ладонями по бёдрам. И вновь возвращается к самой горячей точке моего тела.

Внизу так сильно ноет и печёт, что мышцы сводит, а его ласки лишь добавляют поленьев в мой костёр.

— Ты липкая, как пирожное, — произносит вслух, когда его пальцы проходят по клитору к половым губам. Там всё мокрое. Я ощущаю, как покрывало подо мной тоже стало влажным от моих выделений. Прикусываю губу, не представляя, как справиться со своим желанием и смущением одновременно.

Мне неловко от того, что он так откровенно меня изучает. В комнате горит тусклый свет, но этого вполне достаточно. Ему отчётлива видна каждая моя реакция.

— Поэтому у тебя такое прозвище? — подаётся корпусом вперёд, наклоняясь к моему лицу, соприкасаясь нос к носу, пока его пальцы ласкают меня между ног. Точными, выверенными движениями мужчины, который поимел множество женщин. Не менее опытных, чем он сам.

Кажется, Якуб лучше меня знает, как доставить мне удовольствие. Как довести до пика. А я хнычу, постанывая, пытаясь сдержать порочные звуки, стремящиеся сорваться с губ. Но тщетно. Ещё немного, и придётся молить его о большем. И тогда я никогда не смогу отмыться от этого стыда.

— Отвечай, Китекет, — настаивает.

Голос обманчиво спокойный. А у меня в голове всё путается. Плывёт. Не могу сообразить, о чём он.

— Не понимаю, — тихо шепчу. Несмотря на страх, кажется, только проникновение его тела в моё способно унять боль внизу живота. В сосках. В губах.

Я вновь тянусь к нему руками, нерешительно касаясь его мощной шеи и плеч. Он тут же убирает их, фиксируя над головой.

— Никакой самодеятельности, Китекет, — раздражённо произносит, но я слышу, как его подводит голос, делаясь хриплым и сдавленным.

Меняет положение своего тела. И теперь его член оказывается прижатым к моему животу. Одной рукой продолжает удерживать мои запястья, а второй — направляет член так, что он скользит по моему межножью, задевая клитор. От острого удовольствия у меня закатываются глаза. Я выгибаюсь к нему, стремясь к этой ласке.

Он не останавливается, совершает возвратно-поступательные движения, скользя влажным горячим органом. Это так сладко, так ноюще больно и приятно. Что хочется ещё и ещё.

— Ты и с ним такая податливая, Пирожок?

Я совсем плохо соображаю, окутанная дурманом. Ямадаев оплёл вокруг меня паутину и изощрённо пытает, не давая из неё выбраться.

Думать о муже сестры сейчас хочется меньше всего. Отворачиваю голову от Якуба, прожигающего меня синими глазами.

Отпускает мои руки. Обхватывает длинными пальцами моё горло, требовательно сжимая, заставляя тут же очнуться. Не душит, удерживает мой растерянный взгляд и резко, грубо входит в меня полностью.

Всё случилось так быстро и неожиданно, что сознание даже вовремя не отреагировало на вторжение. Тело догоняло. Боль пришла чуть позднее. Раздирающая. Острая. Жгучая.

Такая сильная, что я едва не отключилась. Тёмная пелена почти успела накрыть, но не забрала меня до конца.

Я судорожно дёргаюсь, пытаясь отстраниться, вырваться, снять себя с его члена, который, казалось, пронзил меня насквозь. Но Якуб так крепко сжимает моё горло, придавливая телом, что я не могу пошевелиться. Лишь, задыхаясь от муки, хватаю губами воздух. На глаза тут же наворачиваются слёзы, скатываясь по вискам.

Его не трогает мой вид, он изучает моё состояние. Рассматривает. Будто такое с его любовницами не первый раз. Лёгкое недоумение в его взгляде лишь оттеняет выражение лица животного, дорвавшегося до добычи.

— Он что, не трахает тебя? — задаёт вопрос, и я чётко слышу насмешливые интонации в его голосе. — Ты такая узкая. Нашёл себе другую, а тебя бросил?

Мне показалось, если он пошевелится, то вместе с членом вывернет меня наизнанку.

Его переполняют похоть, жажда мести. Чёрная ненависть, которая сейчас полностью обращена на меня.

Он совершает обратное движение, и я прикусываю до крови нижнюю губу, чтобы не застонать. Металлический привкус растекается во рту. А я жмурюсь, и очередная порция влаги, переполнявшей глаза, течёт по лицу.

Его член слишком большой. Он распирает стенки влагалища. Наполняет меня. Желание, которое испытывала ранее, почти отпустило. Теперь между ног пекло совсем по другой причине. Хотелось прекратить мучения сию же секунду. Принять холодный душ и больше никогда не думать о сексе.

Он смотрел на меня и, если бы крови оказалось много, непременно заметил бы. Но, судя по всему, её почти нет. А значит, меня ничего не спасёт от продолжения акта.

— Не твоё дело, — наконец, вспоминаю, что мой рот предназначен не только для того, чтобы сосать его член, — отпусти. Ты делаешь мне больно.

Но он и не думает слушаться. Губы расползаются в злом хищном оскале. И он вновь толкается в меня.

— Слишком поздно. Где был твой язык раньше? Ах да, на моём члене. Понравилось мне сосать? Хочешь ещё? — покачивая бёдрами, неспешно трахает меня, явно никуда не торопясь.

— Мудак, — кусаюсь словами, желая хоть как-то его обидеть или задеть, но без толку.

Его движения медленные, плавные, он растягивает собственное удовольствие. Рот опускается на мой сосок, Якуб вбирает острую вершину, прикусывая зубами. Оттягивает сосок, доставляя новую боль. Только эта отдаётся в теле иначе.

Против воли застонала, заныла, захныкала оттого, что так сладко и так ноюще больно одновременно во мне отзывались его грубые ласки. Удовольствие охватило новой волной, поднимаясь с самого низа.

Руки по-хозяйски вновь принимаются блуждать по телу. Словно ему нравится касаться моей кожи. Он целует, кусает, зализывает следы собственных зубов. А я вновь стремлюсь к нему, потому что вдруг этих прикосновений оказывается мало. Хочется большего. Бёдра сами двигаются ему навстречу, и, когда он улавливает перемену моего настроения, движения становятся резче. Глубже.

Тело, наполняясь жаром, плавится. Превращаясь в гибкую, податливую субстанцию. И этот монстр во мне причиняет меньше боли. И чем горячее я становлюсь, тем жёстче Якуб вбивается в меня. Не щадя. Боль после потери невинности смешивается с желанием. Грязным, запятнанным всей этой ситуацией, но непреодолимым влечением.

Покинул на мгновение мою плоть, переворачивая меня, как резиновую куклу, лицом в матрас. Надавливая между лопаток широкой ладонью, заставляя поднять задницу выше.

Пальцы скользят по бёдрам, сжимают мою задницу, разводя ягодицы в стороны, и вновь он проталкивает член в меня. Боль никуда не делась, но утратила остроту. Остались лишь притупленные ощущения, гаснущие от получаемого удовольствия.

Он накрывает меня своим телом, касаясь грудью моей спины. Я чувствую, как волоски царапают кожу, но почему-то мне делается от этого приятно.

По комнате раздавались шлепки наших тел друг о друга. Его дыхание как у спортсмена. Почти спокойное, привыкшее к подобным кардионагрузкам. И моё — сбивающееся, смешанное с жалкими стонами. А ещё влажные, пошлые звуки совокупления.

Даже воздух вокруг стал будто плотнее, наполнившись запахом желания. И секса.

Комкаю в кулаке простыню, продолжая вжиматься щекой в матрас. Ощущаю, как его тяжёлые яйца бьются о мой клитор, раздражая и добавляя мучительной сладкой боли, терпеть которую с каждым толчком становится всё сложнее.

Напряжение накатывает волнами, доставляя меня до самой вершины. И как бы я ему ни противилась, оно захватывает меня. Но Якуб не даёт возможности достичь кульминации.

Когда мои пальцы устремились к клитору, чтобы облегчить пытку, он сжал их до боли.

— Непослушная Китекет, я не разрешал ласкать себя.

Убирает мою руку вперёд, переплетая свои пальцы с моими. И я смотрю, как на его кисти пульсируют вздувшиеся вены, пока его член пульсирует во мне. В тусклом свете и на фоне моей кожи его кожа кажется ещё темнее, и мою голову на мгновение посещает фантазия, что сейчас меня покрывает демон, выбравшийся по мою душу из ада.

Те чувства, что я испытывала, не вязались с человеческими переживаниями. Слишком сильные. Первобытные.

Настолько постыдные и дикие, что хотелось спрятать своё лицо и никогда не смотреть больше людям в глаза. Потому что меня пугала реакция собственного тела. Пугало, что я веду себя почти развязно, насколько это возможно в подобной обстановке.

Моя поднятая задница опустилась, а живот вжался под тяжестью его тела в кровать. И в такой позе я ощутила с ним полное единение. Жар и сила его тела перетекали в меня, доставляя новый вид наслаждения.

Задевал своим колючим подбородком мою щёку, но даже это мне нравилось до такой степени, что глаза закатывались и я, ведомая животными инстинктами, лизала его пальцы, которыми он поглаживал мои губы.

Через мгновение рука покинула мой рот, а я закусила губу, ощущая, как Якуб пробирается ей под моё тело. Погладил живот, лобок, словно приручая дикую лошадь. И наконец его пальцы добрались до клитора. Всего пара движений, и мир разлетелся вдребезги. Дрожь сотрясла тело, конвульсивно сводя мышцы.

Тяжело задышала, испытывая почти наркотический кайф.

Никакие игрушки, что дарила мне сестра, неспособны были доставить подобного удовольствия. Оно расплавило меня окончательно, сделав лёгкой, невесомой.

Парила где-то в воздухе, не слыша его слов. Лишь ощущала, что он поглаживает мою спину, рёбра, задницу. На меня нахлынула сонливость, хотелось закутаться в одеяло и уснуть.

По неопытности я не сразу сообразила, что он не кончил, а ночь продолжается.

Лежала, с трудом соображая, где нахожусь, что произошло. Чувствовала лишь, что меня продолжают прижимать к кровати почти девяносто килограмм мышц.

Якуб поглаживал широкими ладонями мой зад, мял пальцами, доставляя приятные ощущения. Его горячий, влажный орган скользил между моих ягодиц.

Не сдержалась, замурчала, как довольная кошка, потеревшись щекой о сатиновую простыню. Мышцы покалывало. Тело лёгкое, будто я вдруг стала полой. Воздушной, эфирной. Вытеснил своим членом из головы все мысли. Все чувства. Оставив только расслабленность.

Сейчас гнетущие события минувших дней отошли на второй план. Как бы ни было стыдно себе признаться, но мне понравилось. Всё понравилось. И я хотела бы ещё. Не сейчас. Потом. Попозже. Только понимала, что, скорее всего, времени для нас двоих не осталось. Оно высыпается, как перевернутые песочные часы.

Меня обязательно скоро найдут…

Ощущала, как Якуб сжимает ягодицы, массирует, пощипывает. Кожа, покрытая мурашками, оставалась чувствительной, и его действия заставили меня против желания увлажниться. Казалось, я уже выжата до последней капли, но вновь ощущаю, как влага стекает по клитору на холодную постель.

Прикусила губу, не понимая, что будет дальше. Якуб развёл ягодицы в стороны, провёл по чувствительной коже между анусом и влагалищем, собрав мои соки. Скользкими, влажными пальцами вернулся к соседней дырочке.

Нахмурилась. Оставалось надеяться, что это лишь ласки. Совершенно безнравственные ласки. О которых я, конечно, знала, но никогда не собиралась позволять мужчине. Только тот, что сейчас устроился сверху, моего дозволения не спрашивал.

Когда он надавил пальцами сильнее, очевидно пытаясь войти в моё тело нетрадиционным способом, я испуганно и протестующе дёрнулась. Пискнула что-то нечленораздельное. Язык едва слушался.

— Только не говори мне, что он не ебёт тебя в жопу, — слышу, как с его грязных, порочных губ срывается усмешка.

Игнорируя мой протест, продолжает буравить пальцами сморщенную дырочку.

— Нет! — Мне безразлично, чем там занимается моя сестра с мужем. Я планировала умереть девственницей хотя бы в одном отверстии. — Только попробуй, Якуб!

Нажимает на мою поясницу ладонью и касается губами пылающего ушка.

— А то что? — прикусывает мочку, оставляя на ней следы своих зубов.

Жаркий член, прижимающийся к коже, буквально обжигает. Я верчу бёдрами, показывая своё негодование, но это приводит к противоположному эффекту. Его дыхание становится более рваным, горячим.

— Если ты это сделаешь, я тебя никогда не прощу! — отвечаю, вкладывая в свои слова всю имеющуюся у меня решимость.

Хриплый смех ранит и царапает слух.

— Мне завтра возвращать тебя обратно, неужели ты думаешь, что меня интересует твоё прощение?

Он будто вонзил нож в мою грудную клетку и прокрутил пару раз. Добился, чтобы я мучилась от боли, истекая кровью.

Я ждала этого момента. Ждала, когда он решится меня вернуть. Но почему-то сейчас его слова звучали наиболее жестоко.

Якуб тянется в сторону. Выдвигает ящичек прикроватной тумбочки. Щелчок. И через секунду вздрагиваю, когда холодная жидкость льётся на попку.

Я пытаюсь вырваться, подняться, отползти от него. Но широкая пятерня ложится на спину, лишая всяких надежд. Как бетонная стена, пригвождая меня обратно к постели.

— Расслабься, Пирожок. Ты же знаешь, что иначе будет больно, — всё сильнее давит на сжавшуюся мышцу.

Мне хочется молить Якуба этого не совершать. Но я точно знаю, что сейчас его ничего не остановит. Он жаждет пометить меня везде. Запятнать перед «мужем». Сделать грязной. Испачкать собой. Заполнить меня всю.

Ломая очередную преграду, смазанный палец вторгается внутрь.

— У тебя задница совсем неразработанная, — удивляется он, а меня бесит и смущает то, какие слова он выбирает. Будто я дешёвая шлюха, которую он вызвал в номер.

От испуга, боясь боли, я забываю, как дышать. Замираю, сжимаясь.

Якуб, словно успокаивая, проводит ладонью по позвоночнику к копчику и вновь впивается пальцами в ягодицы. Грубо. Болезненно. Наверняка оставляя после себя синяки.

— Будь послушной, Китекет, и я не сделаю тебе больно, если раньше тебя так не трахали, — я слышу в его голосе нетерпение. Он на взводе. Долго контролировать себя он не сможет. И я совсем не доверяю его словам.

Сделает больно. Он всегда делает мне больно.

Я пытаюсь расслабиться, и он, тут же понимая, что бастион падает, втискивает в меня ещё один палец. Чёрт. Если я так ощущаю его пальцы, что будет, когда он воткнёт в меня член? Уф…

Кожа покрылась холодным, липким потом. Я подмяла под себя простыню, сжимая её пальцами. Дышать оказалось совершенно невозможно.

Слышу шелест и догадываюсь, что он разрывает упаковку презервативов. Она летит куда-то на пол, а моё сердце, будто намереваясь сбежать, тревожно бьётся о грудную клетку. И я его отлично понимаю.

Он прижался членом к колечку сфинктера. Уж лучше бы дулом пистолета к виску.

— Давай, малышка, впусти меня, — почти просит. Давит всё сильнее.

Убирает влажную, прилипшую прядь с моей щеки. Я ощущаю на себе его взгляд и закрываю глаза, стараясь представить, что нахожусь в другом месте. Но его движения не дают моей фантазии развиться.

Когда головка члена входит в меня, я задыхаюсь от режущей боли. Даже не понимаю, что было хуже. Лишиться девственности или это.

Якуб наклоняется ко мне, кусает угол челюсти и проводит языком по щеке. Знаю, что она солёная. Смесь пота и слёз. Дует на оставленный след. Эти прикосновения отвлекают от боли.

Я слегка расслабляюсь, что даёт ему больший простор. Он входит ещё чуть-чуть. Выпрямляется. Добавляет смазки и ещё немного прорывается вглубь.

С губ срывается глухой стон.

— Неужели я всё же первый? — звучит у самого уха его голос, полный самодовольства.

— Не-на-ви-жу, чтоб ты горел в аду.

Его рука совершает знакомое движение, протискиваясь между моим телом и матрасом. Пальцы ложатся на клитор, едва его касаясь. Обводят половые губы.

— Пока я в раю, Китикет, — целует моё плечо, и я готова поклясться, что он улыбается, — ты такая мокрая. Тебе нравится?

Член внутри вновь пришёл в движение. Боль перестала быть режущей, а я испытала приятную наполненность. Странное ощущение.

— Чтоб ты сдох, — посылаю проклятья, пряча от него своё пунцовое лицо.

Пальцы не прекращают ласкать клитор и губки. Заставляя забыть, что он совершает с моим телом абсолютно непозволительные вещи. Извращённые. Но это самое тело, вопреки моей воле, покалывает от накатившего желания.

Он растирает мою смазку, которой, кажется, очень много, у меня между ног. Тугой ком внизу живота тянет знакомой болью. Сладкой. И я поздно соображаю, что он уже реально трахает меня, не входя на всю длину. Но и то, что есть, разрывает меня напополам.

Ощущения двойственные. Непонятные. Будоражащие. Дразнящие. И от этой смеси эмоций я со всей силы зажмуриваюсь.

Хочется сбежать. Оказаться где угодно, только не здесь. Потому что я знаю, что после таких мощных переживаний меня обязательно ожидает жёсткий откат.

По его сиплому дыханию, животному рыку догадываюсь, что он на грани. Якуб то убыстряет движения члена в попке, то, почти останавливаясь, замирает. Едва скользя, добавляя лубриканта. И жёстче, грубее сжимая моё тело, вдавливая меня в матрас, вторгается в горячее нутро.

Мир вновь закручивается. Ощущаю себя так, будто перепила и ловлю «вертолётики». Сама не замечаю, как, прикусив ткань простыни, грызу её, совершенно потеряв рассудок.

Я почувствовала, как его член запульсировал, когда он начал кончать. А его пальцы быстрее задвигались на моём клиторе. Неожиданно судорога свела всё тело.

Он испортил меня. Свёл с ума, заставив биться в конвульсиях грязного удовольствия.

Это было так сокрушающе, так мощно, что кажется, у меня из уголка рта даже потекла слюна. Облизала губы, всхлипывая, пытаясь вернуть сбившееся дыхание.

Член покинул попку. Якуб выбросил использованный презерватив и откатился на другую сторону постели. Чистую. Сухую.

Оставив меня одинокой. Мокрой. И испачканной, как он того и хотел.

Я поджала к груди ноги, приняв позу эмбриона.

Его отстранённость смыла остатки полученного кайфа ледяной волной. По щекам потекли слезы унижения. Обиды. Боли. Уже не физической. Глубокой душевной.

— Я тебя никогда не прощу, — прошептала под нос. Возможно, он и не слышал этих слов.

Через некоторое время нашла в себе силы подняться с постели. Хотелось отмыться.