Действие одиннадцатое

В котором сначала много и быстро – событий. А потом много и долго – разговоров. А еще на сцене появляется человек, который решает всё. Такое у него амплуа.

Из авторской суфлёрской будки показывается еще более, чем в прошлый раз, лохматая голова. И, поправляя пенсне, скучно произносит: «А кто зажилил в гардеробе бинокль взять? Это вы зря».

Варя и Николай одновременно посмотрели на серо-синее здание хирургического корпуса. Отделение травматологии близко, пару минут пешком. В отделении лучший хирург-травматолог города. Их отец. Спасение близко, но до него невозможно дойти.

Хлопнула дверь, и на лестнице травмпункта показалась Волгина.

– Каталку! Быстро! – Варин крик был на пределе голосовых связок.

Медсестра среагировала быстро: тут же повернулась и бегом – и это при ее-то комплекции!

Дальше всё понеслось как в режиме перемотки. Каталку подкатили к Тихону. Втроём с трудом, но погрузили бесчувственное тело. Волгина придержала дверь. Коридоры, лифт, переходы, затянутые инеем окна. Всё, не только зрение – туннельное. Бегом по переходу мимо белых окон. И лицо у Тихона белое. И белые двери. Коля орёт: «Звони отцу!» У Ника заняты руки – именно он катит коляску. Варя второпях чуть не уронила телефон. Господи, сделай так, чтобы отец был еще на работе.

Отец ответил мгновенно. Да, он на работе. Включается в процесс в тот же момент. Задаёт вопросы. Варя перечисляет симптомы. Короткое: «Иду» и отбой. Снова лифт. Неспешно. Песчинка за песчинкой.

И вот двери, где ждёт спасение. Приёмное отделение хирургического корпуса. Отец и дежурная бригада на месте.

– Ну, что тут у нас за дурдом и паника? – Самойлов-старший быстро подходит к каталке. Шея. Веко. Хмурится. Кивает дежурным врачам: – Исключаем инфаркт и инсульт.

Каталка исчезает в дверях, на которых написано «ЭКГ. МРТ». Брат и сестра Самойловы провожают ее взглядом.

– И как это понимать?

Из состояния накатившего после адреналиновой гонки отупения их выводит сердитый голос отца.

– У меня дежурство кончилось! Какого хрена вы его сюда припёрли?!

– При угрозе жизни человек доставляется в ближайшую больницу! – огрызнулся Ник.

– Ай, какой умник! Где вы его взяли?

– Он упал у дверей травмпункта.

– Упал?

– Я его ударил. Один раз.

– А за…

– Глеб Николаевич! – из кабинета выглянул врач, и Самойлов-старший, замолчав на полуслове, быстро направился к пациенту.

Варя и Ник остались вдвоём в компании дурных предчувствий, чутко прислушиваясь к малейшему звуку из-за двери, за которой скрылся отец. Через несколько минут отец вышел из кабинета и на ходу приказал:

– И сосудистых вызовите!

Следом выехала каталка, человек на ней был уже укрыт простыней. Каталку вывезли головой вперёд – на это и Варя, и Ник сразу обратили внимание.

– Пап! – Они бросились вслед за отцом и каталкой, которая быстро катилась к лифту. – Папа, ну что там?

– Жопа, – лаконично ответил Глеб Николаевич, проходя за каталкой в лифт. – Брысь отсюда!

Отпрыски проявили строптивость и шагнули следом. Двери лязгнули и кабина медленно тронулась.

– И откуда вы только взялись на мою голову! – рявкнул отец, уже не обращая внимания на санитаров. – Я сегодня старший по всей хирургии! У меня проверка министерская на носу! В отделении показатели хорошие по летальности. И тут вы! С этим телом в предкаматозном состоянии!

– Па-а… – жалобно спросила Варя: – Кто оперировать будет?

– Не папкай! Кто-кто… Можно подумать, что тяжёлые кому-то нужны. Кому же еще… Папа ваш и будет оперировать. И если этот тип попробует сдохнуть у меня на операционном столе… Если испортит мне перед проверкой показатели летальности по отделению… Я не знаю, что я с ним сделаю! И с вами заодно!

Снова лязгнули двери лифта. Снова на каталке вывезли головой вперёд. Только тут Варя и Ник обратили внимание, что всю дорогу отец держал руку на шее больного. А тут от шеи руку убрал, полез в карман.

– Дождитесь меня в кабинете, раз уж поднялись. Коньяк не трогать! – Глеб Николаевич шлёпнул на ладонь сына связку ключей и быстро зашагал вслед за каталкой. Неожиданно он услышал за спиной:

– С богом, пап.

– Сам справлюсь, – буркнул он привычно. А потом всё же обернулся и подмигнул детям: – Хотя лишним не будет.

В синем хирургическом костюме отец был похож на медведя, быстро идущего по больничному коридору на двух лапах. Варя и Ник едва успели перевести дыхание, как на них снова обратили внимание.

– Это кто вас сюда пустил? В верхней одежде! Без бахил! – К ним спешила сердитая женщина лет пятидесяти в светло-сиреневом костюме. И вдруг остановившись, она заулыбалась. – Ой, Коля. Не узнала тебя. Поздравляю! Глеб Николаевич уже похвастался!

Женщина крепко обняла Николая, потом обернулась к Варе.

– И тебя, Варюша, с племянницей!

Варе тоже досталось своя порция объятий от Валентины Матвеевны, сестры-хозяйки. – Вы к отцу, что ли? Он у себя, кажется. С бумагами возится. Злой, как шатун. С утра приехал в хорошем настроении, а сейчас от бумаг совсем озверел. Проверка у нас начинается завтра.

– Уже не возится, – вздохнул Ник. – У него экстренная. Валентина Матвеевна, дайте нам, пожалуйста, бахилы. – Он скинул пуховик, сунул под мышку, потянул за капюшон Варю.

– Да так идите, – махнула рукой медсестра.

– Не, так нельзя, – Ник нагнулся, стащил с ног зимние ботинки, взял их в руку. – Варька, разувайся и пошли.

А потом они долго молчали, сидя вдвоём, плечом к плечу на потёртом кожаном диване. Ник вспоминал, как сидел на этом диване после аварии с ногой в гипсе. И о том, что за этой аварией последовало. Варя вообще ни о чем не думала. В голове у нее было пусто. При попытке что-то осмыслить или спрогнозировать накатывал неконтролируемый страх и мысли разлетались. Пока удавалось сосредотачиваться на простых действиях. Убрать одежду в шкаф. Сесть на диван. Подтянуть носки на ногах. Закрыть окно. Нет, душно. Открыть. Снова сесть на диван. Поправить криво лежащую стопку документов на углу стола. Взять верхний лист. Прочитать. Не понять ни слова. Встать, выключить свет.

– Зачем? – Из темноты возмутился Ник.

– Давай спрячемся, Коль. – Она прошла почти на ощупь, села рядом. – Вдруг в темноте плохие новости нас не найдут.

– Варвар, ты как ребёнок…

– Мне страшно, Коль… – Варя всхлипнула и уткнулась лицом в плечо брата. – Так страшно-о-о…

– А мне-то как страшно, Варьк, – вздохнул Ник. – Это же получается, я человека убил…

– Коля!

– Ладно, ладно… – Николай обнял сестру за плечи, прижал к себе. – Всё будет хорошо.

– Откуда знаешь? – Варя шмыгнула носом, и сама обхватила Ника руками, устроила голову на его плече.

– Отец же оперирует. Всё у него получится.

Это в детстве они верили, что папа может всё. Когда выросли, повзрослели, сами стали врачами – поняли, что папа может не всё. Есть грань, за который бессилен даже отец. Но сейчас им отчаянно и по-детски хотелось верить, что папа всемогущ.

– Варь, а ты поняла, что случилось-то? Какой диагноз отец поставил? Что резать будет? Я тут подумал… На ишемию похоже. Или все-таки тромбоэмболия?

– Думаю, плечо резать будет, – тихо и неуверенно ответила Варя. – Ты шрам видел?

– Не.

– У Тихона шрам на плече. Думаю… Думаю, с этим связано. Или тромб. Или сердце. У него же ангина была! Чёрт… – застонала она. – Не знаю. Но папа знает!

– Шрам… – задумчиво протянул Ник. – А ты не спрашивала его, откуда?

– Спрашивала. Говорит, фурункул.

– Пи… Врёт?

– Наверняка.

– Ну и говнюк он у тебя, – выдохнул Коля. Но как-то совершенно беззлобно.

Они еще какое-то время помолчали, обнявшись. А потом Варя с удивлением поняла, что брат заснул. У него была бессонная ночь и день, полный потрясений. Вырубило Звероящера. И хорошо. Просто отлично, что Колька заснул. Лучше спать, чем сходить с ума от беспокойства и неизвестности. В голове всё же оформилась мысль. Одна, но отчётливая.

Живи, Тихон. Пожалуйста, живи. Ради моего брата. Ради его новорождённой дочери и любящей жены. Ради моего отца и его репутации одного из лучших хирургов города. Ради хороших показателей летальности по отделению! Ради меня. Ради себя. Живи. Милуйся со своими жаннами и ирэнами, носись со своими ресторанами, решай дела с Росей. Что хочешь, то и делай. Только живи, Тихий. Живи, сволочь. Живи… любимый.

Они так и сидели в темноте, обнявшись на диване. Брат и сестра Самойловы. Потомственные хирурги. Словно Гензель и Гретель. Два испуганных ребёнка, заблудившихся в страшном дремучем лесу. Так и застал своих детей Глеб Николаевич Самойлов, заведующий травматологическим отделением одной из московских городских больниц, врач высшей категории и без двух лет заслуженный врач России – хотя о последнем Глеб Николаевич еще даже не догадывался.

Щёлкнул выключатель, заливая кабинет ярким белым светом. И дочь, и сын синхронно зажмурились и застонали.

– Чего в темноте сидим? – Глеб Николаевич устало опустился в своё кресло.

– Пап, как… он?

– В реанимации.

– Живой?

– Вареник, не знаю, где как, а у нас в отделении в реанимацию только живых людей определяют. Покойников мы в морг отправляем. Не, оно, конечно, в процессе может поменяться…

Варя мёртвой хваткой вцепилась в руку вставшего вслед за ней брата.

– Пап, операция нормально прошла?

– Нормально, – зевнул Глеб Николаевич, прикрыв рот здоровенной ладонью. Потом сладко потянулся. – Куда он денется с подводной лодки. Устал ваш папа. Варька, сделай отцу чаю. Крепкого и сладкого. – Подумал и добавил: – В подстаканнике с утками и собаками.

Как всякий уважающий себя человек, Глеб Николаевич к определённым годам обзавёлся хобби. Он начал коллекционировать стаканы и подстаканники. Пока вся его коллекция умещалась на двух полках – одна дома, другая на работе. У Самойлова-старшего образовался даже определенный ритуал чаепития. И целый свод примет, с этой коллекцией связанный. Золочёный латунный подстаканник ручной работы со сценой утиной охоты вынимался из рабочего шкафа по особым случаям после завершения особо трудного дела. Потому что этот подстаканник был подарен травматологу Самойлову человеком, которого Глеб Николаевич, фигурально и не очень выражаясь, достал с того света и поставил на ноги.

Варя это знала. И чай кинулась заваривать отцу бегом. Страх наконец-то отступил. Папа действительно может всё.

В отсутствие сестры Ник не стал задавать вопросы о прошедшей операции, чтобы отцу два раза повторять не пришлось. Поговорили о рождении Леночки. Не верилось, что это случилось сегодня. Что всё в один день.

Варя подала отцу чай. Глеб Николаевич шумно отпил, зажмурился от удовольствия. Сделал еще глоток – с закрытыми глазами. А потом глаза открыл, посмотрел сначала на сына, потом на дочь.

– Ну? Я жажду грязных подробностей. Выкладывайте.

– Мы думали, это ты… – несколько растерянно ответил за двоих Николай, – расскажешь нам.

– Да? Ну ладно, расскажу. Слушайте, – Глеб Николаевич еще сделал пару глотков чая, и еще раз зажмурился. – А у вас общую хирургию Федюшин читал?

Ник наморщил лоб, а Варя пару раз хлопнула ресницами от неожиданной смены темы разговора. Николай опомнился раньше сестры.

– Не. Он умер, когда я на первом курсе учился. Помню, у нас занятий в тот день не было – почти все преподаватели на похороны ушли.

– Ну да, ну да… – Глеб Николаевич задумчиво потёр шею. – Он же еще в мои времена уже немолодой был. Так он рассказывал, что видел такое сплошь и рядом после войны. Люди были просто напичканы железом. Где только не сидело. И бывало такое, что осколок убивал человека через несколько лет после того, как он был ранен. Федюшин много об этом рассказывал. Он войну санитаром прошёл, почти совсем пацаном, нам лекции читал. А я вот… – Глеб Николаевич покачал головой, словно отгоняя воспоминания о своей студенческой молодости. – А я столько лет работаю – в первый раз такое вижу.

– Да что видишь-то?! – не выдержал Коля.

Варя в ожидании подалась к отцу.

– А вот это! – Из кармана Глеб Николаевич достал полиэтиленовый пакетик. – Ну? Как вы это объясните, господа Самойловы?

Ник бережно взял пакетик из его рук. Варя нагнулась, чтобы тоже посмотреть. Что это? Догадался первым Николай, хотя не встречал такого ни разу за всю свою профессиональную деятельность, и спросил неуверенно:

– Пуля?

– Она самая, – удовлетворённо кивнул Самойлов-старший. – Калибр пять сорок пять, если я не ошибаюсь.

– А… откуда она? – осторожно спросила Варя. Впрочем, она, кажется, уже догадывалась об ответе.

– Это вы мне скажите – откуда она взялась там, где я ее обнаружил. А достал я ее из плеча вашего найдёныша. Из подключичной области.

Против «найдёныша» Варя не возразила. Она была слишком ошарашена. И в то же время эта новость… не слишком удивила. Чего-то подобного от Тихого стоило ожидать.

– Бать… – растерянно сказал Николай. – Это не я.

– Да ясное дело, что не ты! – хмыкнул Глеб Николаевич и снова отпил чаю. – Ранение старое. Он с этой пулей явно уже не один год ходил. А судя по шраму… – Самойлов-старший почесал затылок. – Я бы тому умельцу, кто его зашивал, руки оторвал.

Варя и Ник посмотрели друг на друга. Они догадались.

– Так это его из-за пули… так накрыло? – спросил Николай.

– Угу, – хрустнул пальцами отец. – Упал, видимо, на то плечо, где пуля сидела. Масса у этого хлопца будь здоров, мягкие ткани на разрыв, пуля сместилась, и аккурат в позвоночную артерию. Хорошо, что на томографе зацепили подключичную и заметили инородное тело. У Ханина глаз – алмаз. Успели вовремя, там уже инсульт в вертебробазилярном бассейне был на подходе. Еще бы пара минут и совсем скучно стало бы этому… Как звать-то парня, хоть знаете? Как нам его оформлять? Хотя вроде паспорт и телефон при нем были…

– Тихон, – ответила Варя. И, помолчав, добавила. – Тихон Тихий.

Самойлов-старший расхохотался.

– Весёлый хлопец, как я погляжу. Ладно, я уже понял, что вы ни хрена не знаете, я устал и ни черта не соображаю, а потому – брысь по домам. Завтра поговорим. Вечером приезжайте на ужин. Поговорим подробнее. Ну и отметим заодно. Вот же гад этот Тихий, – устало вздохнул Глеб Николаевич. – Такой день – внучка у меня родилась! А он тут со своей пулей. Такой праздник испортил. Где вы только нашли его, дети, этот ужас… тихий?

Варя открыла рот. И закрыла. Она просто не знала, что сказать.

– Всё ясно! – махнул рукой отец. – Всё, до завтра. Николай, Любоньке привет сердечный передавай. Я уж ей звонить не стал – мало ли, не ко времени окажусь, да и сумасшедший дом тут у меня. В общем, передавай привет и благодарность от деда за внучку.

Когда за детьми закрылась дверь, Глеб Николаевич медленно опустил голову на руки. Пять минут. Нет, десять. Десять минут поспит. Устал зверски.

* * *

– Коль… – попросила Варя тихонько, когда они подошли к машине брата.

– Ась?

– Переночуй у меня, а?

Между бровей Ника залегла недоуменная складка.

– Зачем?

Варя на секунду замялась. Снова почему-то накатил страх. Непонятный. Неконтролируемый. Иррациональный. Нужно пережить эту ночь.

– Я боюсь, – честно сказала она. – Одна боюсь, Коленька… Переночуй у меня. Пожалуйста.

– Не-а, – помотал головой Ник, садясь за руль. – У тебя спать негде. Диван маленький, на полу не хочу. Давай к нам, у нас кровать нормальная.

– Давай, – без споров согласилась Варя. Лишь бы не быть одной.

А в квартире брата мысли о событиях сегодняшнего вечера на время отступили – Колю пришлось кормить поздним ужином. Очень поздним. Практически, ночным ужином. Варя сидела напротив брата, уминающего котлеты с макаронами, щедро политые лечо, и гадала, куда это всё помещается. Нет, он здоровенный, конечно. Но четыре котлеты…

Потом Варя без зазрения совести обрядилась в Любавину пижаму. И без малейших упрёков всё той же совести прижалось к горячей Колькиной спине. Он ей нужен сегодня. Как якорь. Как гарантия, что всё будет хорошо. Живи, Тихий, живи. Как хочешь, с кем хочешь, но только живи. Живи, потому что иначе всё теряет смысл. Жи-ви.

Выяснилось, что на нервной почве Звероящер захрапел. Но этот звук действовал на Варю странно умиротворяюще. И под негромкое посапывание брата она и сама заснула. Сны ее в ту ночь были беспокойными и тревожными.

Утром она первым делом схватила мобильник. Восемь тридцать. Наконец-то! Теперь можно звонить отцу. Он ответил сразу.

– Пап, привет. Как он?

– Здравствуй, дщерь моя. Он, это кто?

– Тихон.

– Тихон? Который Ти… А-а, этот…

– Да, этот! – Ну почему отец не отвечает сразу? Что-то наверняка случилось ночью!

– Живой. В реанимации. В сознании.

– А как он…

– Вареник, я у дверей кабинета главного! Вечером поговорим. – И короткие гудки.

Пару дней назад ей казалось, что самое страшное – увидеть любимого с другой. Теперь Варя чётко понимает, что самое страшное – не услышать этих слов: «живой», «в реанимации», «в сознании». Всё. Надо собраться. И работать.

Весь день, пока Варвара работала – преимущественно руками и на автомате, потому что ничего сложного или хотя бы необычного приём ей не подкинул, – в голове крутились мысли о вчерашнем дне. Варя пыталась осознать произошедшее. И пришла к парадоксальному выводу. Вчера всё связалось, сплелось в один клубок. Всё, что копилось и готовилось не один месяц: их противоречащие логике и здравому смыслу отношения с Тихоном, его измена, Люба и Коля, оказавшиеся в ненужное время в ненужном месте, а вот отец – в нужное и на нужном. И только он смог аккуратно развязать это страшный по последствиям – к счастью, не случившимся, а лишь обозначившимся – клубок. Могло зацепить всех – Колю, Любу, только вчера родившуюся Леночку, отца, мать, саму Варю. Всё слепилось в страшный ком. А началось ведь вполне невинно: она села к Тихону в машину. Оказывается, первый шаг к огромным и зачастую необратимым изменениям в своей жизни мы совершаем незаметно. Зачем она села к нему в машину? Почему не отшила? Надо было, пусть резко, грубо, но не позволить ему бесцеремонно влезть в свою жизнь и чуть ее не сломать. Чуть не искалечить жизнь близких Варе людей. Но теперь всё. Узел развязан. Клубок распутан. И можно начинать жизнь с чистого листа. И начинать забывать про Тихого. Это будет непросто, но она это сделает. Слишком он дорогое удовольствие для нее. Не по карману.

После работы она направилась к родителям. Дверь Варе открыла мама. Из столовой слышался громкий голос отца.

– С кем он там ругается? – спросила Варя, отвечая на материнский поцелуй.

– С телефоном, – усмехнулась Юлия Юрьевна. – У него же проверка в отделении. Как приехал – постоянно с кем-то по телефону ругается.

– Кусается?

– Уже почти нет. – Мать потрепала дочь по кудрям. – Иди, руки мой и проходи в столовую. Коля звонил, уже подъезжает.

В столовой отец коротко прижал ее к себе, пару слов еще рявкнул в трубку и сунул телефон в карман.

– Выключу к чёрту!

– Дельная мысль, – согласилась супруга.

Глеб Николаевич только вздохнул и переключил внимание на дочь.

– Ну, рассказывай, Варвара Глебовна.

– Что рассказывать? – как можно непринуждённее спросила Варя, устраиваясь за столом.

– Всё! Кто такой этот Тихон Тихий? Колька мне сегодня по телефону сказал, что он друг твой сердечный. Правда, нет? Что вас связывает? Откуда у него в плече пуля? За что ему Колька в рожу дал?

Варе захотелось спрятаться под стол. В своё время гадкую историю с Юрием ей удалось удержать в тайне. Сейчас не получится. Весь ее позор наружу. Варя вздохнула глубоко-глубоко. Мать удивлённо переводила взгляд с мужа на дочь, но пока молчала, разливая суп по тарелкам.

– Пап, ты сначала скажи, как он?

– Да всё в порядке, я же тебе еще утром сказал. Я к нему заглянул перед тем, как на планёрку идти – он дрых. Ну, а когда вернулся – тут и вовсе цирк начался…

– Проверка? – понимающе кивнула Варвара в попытке потянуть время.

– Если бы только она! Спасибо, Юленька, – кивнул Глеб Николаевич жене, которая поставила перед ним горячую тарелку. – Слушай, Юль, я же тебе еще не успел рассказать. Да и Варьке интересно будет. Я сегодня возвращаюсь с пятиминутки, открываю дверь в отделение, а мне навстречу идёт…

– Ну?! – не выдержала Юлия Юрьевна драматической паузы, которую Глеб Николаевич заполнил поглощением супа. – Кто? Министр здравоохранения?

– Если бы! – Самойлов отложил ложку. – Поп!

– Какой поп? – опешила Юлия Юрьевна.

– Вот такой! – Глеб Николаевич широко развёл руками, чуть не смахнув со стола корзинку с ржаным хлебом. – Вот такие плечи! Ростом выше меня. Борода – во! – Он пристроил себе ладонь посередине груди. – Голос как труба. Настоящий батюшка в рясе с крестом!

– Глеб… – недоуменно подняла бровь супруга. – Ты же не привечаешь служителей культа в своём отделении. Кого ты там недавно гонял? Свидетелей Иеговы?

– Не, – Самойлов снова принялся за суп. – И ты, Варвара, ешь, а то совсем прозрачная! Я этих гонял… седьмого дня которые… Как их? Трансвеститы седьмого дня.

Варя чуть не поперхнулась супом. Они засмеялись с матерью.

– Адвентисты, Глеб, адвентисты!

– Да? А слово-то похожее.

– Ну, адвентистов, ты, значит, выгнал и проповедовать не дал. А этого не выгнал?

– Этого попробуй выгони, – хмыкнул Самойлов. – Говорю же, больше меня раза в полтора. И, знаешь, он времени в отделении провёл всего ничего, а успел полезное дело сделать.

– Интересно, какое?

– Я же тебе про Селиванова рассказывал? Ага, а Варька не в курсе. Всю плешь мне этот Селиванов проел, – повернулся Самойлов к дочери. – То не хочу, это не буду. У него диабет, и стопу надо ампутировать. А он, то «да», то «нет», носимся с ним вторую неделю, только койко-место занимает. И не выпнешь его – федеральный льготник, чуть что – жалобу сразу президенту настрочит.

– Помню, да, ты рассказывал, – кивнула Юлия Юрьевна.

– Ну, так отец Аристарх за пять минут Селиванова на путь истинный наставил и чудо сотворил.

– Что, Селиванов встал и пошёл?

– Откуда в тебе столько цинизма… – неодобрительно покачал головой Самойлов. – Нет, он мне согласие на операцию подписал. Так что отец Аристарх определенно обладает полезным даром убеждения. Правда, наставление Селиванову о том, что уныние есть грех смертный, все отделение слышало. Говорю же, голос как труба, – усмехнулся Глеб Николаевич. – В общем, выгонять его не с руки оказалось. А супруга его… она называется «матушка», да? Так она, смотрю, уже со старшей моей чай пьёт и за жизнь беседу ведёт. А ты же знаешь, что у Матвеевны снега прошлогоднего не выпросишь зимой. И простыней списанных. Она же человек-рентген – насквозь всех видит. Так что я как-то решил смириться с их присутствием. Пока.

– Ясно. А каким ветром все-таки батюшку к вам отделение занесло? Проповедовать пришёл?

– Да прямо! – фыркнул Самойлов-старший. – Отец Аристарх по делу пришёл. Сына навестить. Правда, в реанимацию я его не пустил. Завтра в палату переведу, тогда уж пусть.

И тут у Вари в голове вдруг щёлкнуло. Реанимация. Сын. Аристарх – имя редкое.

– Пап, а у батюшки Аристарха как фамилия? К кому он приходил?

– Как к кому? – Брови отца взлетели вверх. – Тихий Аристарх Петрович – отец принца твоего увечного.

– Как отец? – Варвара вытаращила глаза. – Священник?

– А ты не знала, что ли? – И тут Глеб Николаевич расхохотался. – Правда, не знала? Что твой Тихон – попович?

– Так! – Юлия Юрьевна переводила взгляд с веселящегося мужа на потрясённую дочь. – Кто мне расскажет внятно и с самого начала, что произошло? И кто такой Тихий?

– Я бы тоже хотел знать, – усмехнулся отец семейства. – Пока развёрнутых и внятных ответов на свои вопросы я не получил.

От вопросительных взглядов родителей Варвару спас дверной звонок.

– Это Коля! – по-мышиному пискнула Варя и помчалась в прихожую. За спиной слышался взволнованный голос матери и приглушенный бас отца.

Это и в самом деле был брат.

– Ну, как тут? – после привычного объятья и поцелуя в щеку спросил он.

– Допрашивают, – вздохнула Варя.

– Перед допросом хоть кормят?

– А в тюрьме сейчас макароны дают… – нараспев протянула Варя.

– Варька! – взвился Николай и прошептал: – Я и так сегодня весь день как на иголках.

– Извини, – Варя взяла брата за руку. – Это у меня нервное. Там такое, блин… кино. Пошли.

В столовой Ник получил свою порцию родительского внимания – поцелуй в лоб от матери, рукопожатие от отца. А потом еще и тарелку супа.

– Ну-с… – потёр ладони Глеб Николаевич. – Продолжаем разговор. Кто такой этот Тихий, Варвара?

Варя потупилась. Как не хочется об этом говорить! Но, наверное, отец имеет право знать – с учётом вчерашних событий. Она сказала просто:

– Он мой любовник.

– Варя!

– Что, Варя? – Варвара с вызовом посмотрела на мать. – Мама, подскажи, как назвать человека, с которым состоишь в сексуальных отношениях? И только… в таких?

– Ладно, – пресёк напряжённость между своими женщинами Глеб Николаевич. – Откуда у него пуля в плече?

– Не знаю, – честно ответила Варя. – Спрашивала его про шрам, он говорил, что это фурункул.

– Юморист! – фыркнул Глеб Николаевич. – А в морду он за что от Кольки получил?

Николай покосился на Варю. И принялся увлечённо есть суп.

– Спасибо, мам, очень вкусно.

– Ты посмотри, а? – Самойлов-старший подпёр щеку кулаком. – Выросли, а всё как в детстве – друг друга прикрывают. Варвара, отвечай, раз у брата рот занят.

– Мы с Тихоном поругались. Нет, даже не так. Мы расстались.

– Из-за чего?

Допрос. Натуральный допрос. Во второй раз не получается всё сохранить в тайне.

– Какая разница? – Варя не заметила, как стала говорить громко. Закусила губу. – Характерами не сошлись.

– И за это нынче по роже бьют?

– Мам, а можно мне белого хлеба? – снова пришёл на помощь сестре Ник. И, как только мать ушла на кухню, сказал хмуро: – За дело он получил. Поверь, батя, за дело. Правда, я не думал, что выйдет… так.

– Дело ясное, что дело тёмное. А вы, как обычно, друг друга покрываете. Мне-то теперь что с ним делать?

– Мне всё равно, – негромко, но твёрдо ответила Варя. – Я с ним рассталась. Что жив и всё в порядке – очень рада. А дальше мне всё равно, что с ним будет.

– Всё равно ей, – проворчал Глеб Николаевич. Обернулся к подошедшей жене, поцеловал ее в локоток и прижался к руке щекой. – Вот посмотри на этих балбесов, Юленька. Выросли, такие взрослые. Одна любовников себе уже заводит, другой вон даже размножаться научился. А чуть что – бегом к папе. Папа, спасай! Папа, помогай! Папа спас и помог, а теперь еще и с «подарком» этим будет разбираться. У папы вопросов куча, а на них никто не отвечает. Ладно, – вздохнул Самойлов-старший. – Завтра сам допрошу с пристрастием господина Тихого. И, между прочим, лишение трудоспособности на срок более трех недель – это средней степени тяжесть. Тоже уголовная ответственность, если что.

Коля вздохнул и снова уткнулся в тарелку с супом. Мать села рядом.

– Глеб… ты это серьёзно?

– Это не я серьёзно, а Уголовный кодекс у нас серьёзный. Да не переживай так, душа моя… – Глеб Николаевич обнял жену за плечи. – Разрулю, я же у тебя умный и опытный. Моей внучке не нужен отец-уголовник. А, кстати! У нас же повод есть! Что мы всё про Тихого да про Тихого? Юль, налей нам. Отметить надо. Праздник же! Правда, некоторые его чуть не испортили.

– Хорошо, – с лёгким вздохом встала Юлия Юрьевна. – Что будем? Коньяк? Или шампанское откроем?

– Давай коньяк.

– Мы за рулём, – синхронно сказали брат и сестра. (1a93c)

– Ну, как обычно, – усмехнулся Глеб Николаевич. – Взрослым – коньяк. Детям – сок. С трубочкой.

– Нет у нас с трубочкой, – улыбнулась Юлия Юрьевна. – Скоро, наверное, будем держать дома, а пока нет. Только в большой ёмкости.

– Ну, в кружки им налей. Поди справятся, они же у нас, типа, большие и уже взрослые.