Действие двенадцатое

Несмотря на то, что теоретики жанра советуют всячески избегать длинных монологов, здесь герои всё же попробуют удержать внимание публики во время своих рассказов.

Из авторской суфлёрской будки, зевая: «И кофе вы в буфете тоже зря не пили».

Голоса.

Хохот Нинки.

Рёв тренера.

Визг матери Ваньки Тобольцева.

Скучный голос инспектора по делам несовершеннолетних.

Плач мамы.

И голос отца. Глухой, но чётко выговаривающий слова. Так, что при всем желании не понять его невозможно.

Голоса. То, как настоящие и наяву, то искажённые, будто из металлической бочки.

И картины. И запахи.

Присыпанный мукой стол и белые мамины руки. Пироги с капустой. С грибами. Самые вкусные – с вишней. И медово-ореховые пряники на Рождество.

Спортзал, полный запаха пота и пыли. Маты – спортивные и тренера. Раздевалка. «Тихон, не хочешь немного развлечься покруче? Не засс*шь?» Кто же не хочет? Тем более, тренер предлагает. Тем более, Тин сам давно хотел доказать всем. И другие пацаны из секции согласились.

Темнота и тишина. Адреналин покалывает в кончиках пальцев и затылке. И вдруг всё раскалывается – ярким голубым мигающим светом, звуком сирены. Он не успел ничего сделать. И всё равно – опоздал. Лицо отца белое. Слова его: «Так будет лучше». И уже беззвучно, губами одними: «Наверное».

Тихон тогда не заплакал. Нос задрал и отвернулся. А в увозящей его машине слезы потекли. Сами собой. Так будет лучше. Конечно. С глаз долой неугодного сына, чтобы не позорил перед паствой. Убрать подальше. Так будет лучше, точно. Для отца.

Его голос, чётко выговаривающий: «Так будет лучше».

И другой голос, незнакомый:

– Сколько пальцев?

Какие, на хрен, пальцы?

Звонок в дверь спустя полчаса после того, как Варя пришла домой, поставил ее в тупик. Поначалу. Но пока вытирала руки и шла к двери – непостижимо догадалась. Так и есть. Мама.

– Давно не виделись, – попыталась пошутить Варя, отвечая на материнский поцелуй.

– Давно, – серьёзно кивнула Юлия Юрьевна. – Ты успела поужинать после работы?

– Угу, – кивнула Варвара, скрестив пальцы за спиной. Еда у нее ассоциировалась с Тихим. А потому есть не хотелось. Совсем.

– Тогда пойдём чай пить, – решительно заявила Юлия Юрьевна и достала из маленькой черной замшевой сумочки то, что в таких элегантных сумочках, как правило, не носят. Да что там – оно и поместиться в этой сумочке по всем законам физики не могло. Но поместилось.

– А это к чаю.

– Отличный выбор… – немного растерянно кивнула Варя, беря в руки бутылку «Курвуазье». – К чаю самое то.

А под чай с коньяком Варя всё рассказала маме. Про Тихона – без купюр. И про Юрия заодно – тоже без купюр. Та история сидела в ней занозой, спрятанная, скрытая от родителей. Помнится, они очень удивлялись ее разрыву с Щербаковым, ведь он был представлен в качестве практически жениха. А потом вдруг без объяснений: был Юрий – и нет Юрия. И всё тут. Родители тогда не полезли с расспросами, было на носу окончание медакадемии, да и мудрости хватило. А потом Варя в темпе вальса свалила из отчего дома на вольные самостоятельные хлеба.

Рассказ вышел долгий. Заплакала Варя только в самом конце, но как-то без надрыва уже, тихо, обречённо.

– Что мне теперь делать, мам? – Варя поёрзала щекой на материнском плече.

– Жить, хорошая моя. – Мамина ладонь легко прошлась по ее спине. – Жить и радоваться тому, что у тебя есть. А у тебя много что есть.

– Да. У меня есть вы с папой. И Коля. И Люба. И Леночка.

– И не только, – Юлия Юрьевна обняла дочь за плечи. – У тебя еще есть ум, красота, прекрасное образование и работа. Слушай, Варенька, может быть, тебе съездить в отпуск сейчас? На море?

– Какое море, мам, в феврале месяце?

– Какое-какое… – пожала плечами мать. – Будто ты не знаешь. В Индии. В Таиланде. Тебе надо переключиться. Мы с отцом купим тебе путёвку, не переживай.

Ездил с Росей в Таиланд. Волкинг-стрит, пип-шоу, все дела…

– Нет! – И, спохватившись, что ответ прозвучал резко, Варя добавила уже тише и мягче: – Не хочу. Да и отпуск у меня по графику в августе. Ты же знаешь, мам, у нас с этим строго, всё по графику.

– Варя, ты как ребёнок! – немного раздражённо парировала Юлия Юрьевна. – Папа договорится. Тебе надо отдохнуть. Давай, мы…

– Нет, мам, – Варя смягчила свой отказ, прижавшись к матери плотнее. – Не надо. И договариваться не надо. И отдыхать мне не надо. Я без работы сейчас с ума сойду.

– Ну, как знаешь, – не стала настаивать мать. – В любом случае в гордом одиночестве тебе киснуть не дадим, и не рассчитывай, слышишь?

– Не рассчитываю, – улыбнулась Варя, вытирая остатки слез. А потом вдруг спросила, даже для себя неожиданно: – Как мне его простить, мам?

– А ты хочешь простить? – после паузы поинтересовалась мать.

– Не знаю. Понимаешь… – Варвара крепче сжала мамину ладонь, переплела пальцы. – Когда я думала, что… – Она вздохнула так, словно воздуха не хватало, чтобы выговорить эти слова. – Когда я думала, что он… умрёт… мне стало на всё плевать. Измена… Подумаешь, всего лишь секс. А тут жизнь. Не из-за Коли, мам, понимаешь? Хотя из-за Кольки тоже, конечно. Но как жить… если его нет уже? Как? Как?! – Варя почти кричала. – Не понимаю, как жить без него. Наверное, это неправильно, но я не понимаю, как жить, если его нет на свете! Без него всё… Без него ничего. Без него пусто. Мне всё равно, где он, с кем он. Но лишь бы жил! Ох… Идиотка, да?

Юлия Юрьевна молча прижала дочь к себе. Не знала, что сказать. Жизнь прожила, а вот не знала, как отреагировать. Не подготовила жизнь.

– А как простить, тоже не знаю, – непоследовательно шмыгнула носом Варя. – Без него не знаю, как жить. Как простить – ума не приложу. Не смогу простить. И проститься с ним не могу. Отпустить не могу. Что делать? Как забыть? Как такое вообще можно забыть? И надо ли? А не надо, наверное. Не надо забывать. Всё уже. Всё изменилось и не будет как раньше. Правда?

– Правда, – кивнула Юлия Юрьевна. – Но это не значит, что будет хуже. Знаешь… Мне в новогоднюю ночь сон приснился. Хороший.

– Расскажи, – Варя отпила остывший чай.

– А снилось мне, Варенька, как я на твоей свадьбе гуляю. Жениха не помню. А вот ты – счастливая-счастливая. И папа твой пьяный был, – Юлия Юрьевна слегка усмехнулась. – Но тоже очень счастливый.

– Мама! Глупо верить в сны! – Варя попыталась выказать недовольство, но всё равно улыбнулась.

– На Новый год сны сбываются! – авторитетно парировала Юлия Юрьевна. – Всё будет хорошо. Я точно знаю. Слушай своё сердце. Оно подскажет, что сделать. Помнишь, у Экзюпери? Вот мой секрет, он очень прост…

– …Зорко одно лишь сердце, – закончила фразу дочь.

В эту ночь впервые за длительный период времени Юлия Юрьевна Самойлова не приехала домой ночевать. Зато Варя Самойлова, как в детстве, заснула под маминой рукой, гладящей по голове, заснула быстро и крепко. А вот Глеб Николаевич Самойлов, наоборот, несмотря на усталость, уснуть не мог долго – ворочался, ворчал себе под нос, ходил пить, даже взялся за книжку. Отвык он спать один.

В палату к Тихому Глеб Николаевич собрался уже в послеобеденное время, когда разгрёб все срочные дела. Нет, он держал руку на пульсе, образно говоря. И был в курсе и общего состояния, и всего остального сопутствующего. Сам дал добро на перевод из реанимации в вип-палату. С утра заведующего домогался какой-то ушлый молодой человек с нагловатыми манерами – из числа друзей пациента Тихого, надо полагать. Условия пребывания желал обсудить и еще кое-что. Но не до него было Глебу Николаевичу, повидал он таких ушлых и наглых за свою профессиональную деятельность – вагон и маленькую тележку. А с этой проверкой и совсем не до дружков Тихого. Сплавил молодого да резвого Валентине Матвеевне – и тот у нее быстро понял, как себя нужно вести в отделении. Но все бюрократические вопросы по поводу оформления Тихона Тихого решили – и то хлеб. Пора бы и самолично навестить пациента. Познакомиться очно.

Пациент Тихий полусидел на кровати, уткнувшись в телефон. Бич это прямо нынешнего времени. Чуть не в операционной им телефон подавай. Селфи с хирургами. Глеб Николаевич нахмурился и демонстративно громко прикрыл за собой дверь. Оторвись от телефона, уважаемый. Спаситель твой пришёл.

– Здравствуйте, Тихон Аристархович.

– Здравствуйте, – спокойно ответил пациент. Без трепета и пиетета.

– Я заведующий отделением. Именно я вас позавчера принимал и оперировал.

– Очень рад, что вы наконец-то зашли. А то мне никто толком ничего не говорит.

Борзый хлопец. Ни черта не тихий.

– У вас есть какие-то жалобы, Тихон Аристархович? На качество оказания медицинской помощи?

– Нет, – Тихий спокойно положил телефон на тумбочку. – Жалоб нет. Просто хотел поговорить с вами.

– Тут наши желания совпадают, – Самойлов сел на стул, положил ногу на ногу. – Как самочувствие?

– Нормально, – пожал здоровенными плечами Тихий. Поморщился.

Нормально ему. Ну-ну. За время работы в травматологическом отделении Глеб Николаевич повидал самых разных людей. И сразу понял, к какому типу относится гражданин Тихий. Из тех, кому скажи после наркоза, что ему ногу до трусов оттяпали, а он кивнёт и скажет: «Понятно». Самойлов был уже в курсе, что Тихий наутро после операции отказался справлять малую нужду в «утку», и по стеночке, но дополз до туалета. И что от положенных послеоперационных уколов с обезболивающим тоже отказался. Непростой пациент. Со всех точек зрения проблемный.

– Ну, а раз нормально, давайте поговорим. Двадцатого вечером вас доставили в отделение в состоянии острой ишемии, – Глеб Николаевич ненадолго замолчал, подбирая формулировку, а Тихий этой паузой воспользовался.

– Верю вам на слово, доктор, потому что сам обстоятельств своего появления здесь не помню. Медсестра в реанимации сказала, что вы меня практически с того света достали. Я обязательно вас отблагодарю…

Самойлов нетерпеливо махнул рукой. Такие слова он слышал много раз. Нет, они не потеряли для него своей ценности – слова обычной человеческой благодарности. Но здесь ведь совершенно иной случай. И дети замешаны. Оба.

– Я хотел поговорить с вами, Тихон Аристархович, о причине острого состоянии, в котором вас доставили в больницу.

Если Тихого и задело то, что к его словам благодарности отнеслись не слишком внимательно, то вида он не подал. Вместо этого кивнул только – в знак того, что слушает.

– И какова же эта причина?

Вот как. Про удар Николая – ни слова. Глеб Николаевич никак не мог разгадать мотивы человека, сидящего напротив. И это раздражало, но пока умеренно.

– Причину я вам сейчас продемонстрирую, – Самойлов неспешно полез в карман, не прекращая говорить. – Это то, что находилось в вашем теле, в мягких тканях плеча, в подключичной области. От падения оно сместилось и передавило артерию. Отсюда потеря сознания и всё остальное. Вот оно.

Тихий сначала просто посмотрел на предмет на ладони врача. Потом медленно протянул правую руку. И внимательно рассматривал пакетик уже у себя на ладони.

– Это пуля, – на всякий случай уведомил Глеб Николаевич. Хотя был уверен, что его собеседник знает, что это. Тихий в ответ только угукнул, практически безразлично продолжая разглядывать пулю. И терпение у заведующего кончилось. Надоела ему эта шахматная партия пополам с игрой в молчанку. Время еще не хватало тратить на это.

– Согласно закону, я обязан сообщить об огнестрельном ранении в правоохранительные органы.

Глеб Николаевич немного слукавил. Сейчас речь шла не о ранении. А о пуле, застрявшей в мягких тканях неизвестно сколько лет назад. Но сути дела это не меняло. Ему нужно знать правду.

Тихий положил пакет с пулей на тумбочку, рядом с телефоном. И молча уставился на врача – никак не комментируя последние его слова.

– Не желаете мне рассказать, каким образом пуля оказалась в вашем плече? – обманчиво спокойно спросил Самойлов.

– Зачем вам это, доктор? – так же обманчиво тихо ответил его собеседник. – Многия знания – многия печали. Скажите – сколько? Сколько нужно заплатить, чтобы вы забыли о том, что вытащили из моего плеча?

Глеб Николаевич покачал головой. Непрошибаемый совсем. Умный, уверенный в себе, просчитывающий, думающий, что всё знает и всё может купить. Вообще, парням с такими габаритами и таким взглядом на жизнь мозги обычно полагались в секвестированном объеме. Этому же явно по какому-то капризу природы мозгов досталось пропорционально весу. То есть до хрена. Это явно по глазам читалось.

– Боюсь, Тихий, так мы с вами ни до чего хорошего не договоримся. – Тон заведующего заметно похолодел, стал жёстче. – У меня в этом деле свой интерес, который денежными знаками не выражается. Так что монетами звенеть не трудитесь.

– Извините, не хотел вас обидеть, доктор, – неожиданно пошёл на попятный Тихий. – А что у вас за интерес к этой дурацкой пуле? Не стоит она того. Поверьте, ничего интересного.

– Интерес мой таков, – Самойлов откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. – Позавчера в мое отделение вас доставили собственноручно мои собственные дети – Николай и Варвара Самойловы. Они, конечно, с детства норовили то голубя со сломанным крылом домой притащить, то котёнка бездомного. Но чтобы целого человека, да еще в предкаматозном состоянии – это прямо в первый раз такое.

Тин не сразу осознал услышанное. Потом растерянно перевёл взгляд с лица заведующего, смутно кого-то напоминающего, но он никак не мог сообразить, кого, потому что голова до сих пор соображала не очень хорошо – на его грудь. Прищурился. Прочитал, шевеля губами, то, что написано на бейдже. И потрясённо прошептал:

– Господи…

– Иногда меня называют и так, – невозмутимо кивнул Самойлов. – Но я предпочитаю, когда меня называют по имени-отчеству.

Варин отец. Этот суровый здоровенный заведующий травматологическим отделением – Варин отец. Хирург, который его оперировал. Врач, который спас ему жизнь. Во дела…

– Ну-с, – Глеб Николаевич не дал Тину времени на раздумье. – Расскажешь, как дело было, Тихон? Или я права знать не имею, во что такое мои дети вляпались?

Вопрос был поставлен предельно честно и откровенно. И отказать этому человеку теперь уже нельзя.

– Расскажу, – Тихон кашлянул, пряча неловкость. – Вы извините, Глеб Николаевич… Я не знал, что… – он нервно вдохнул. – Не обратил внимания на ваше имя-отчество. Или не называл вас никто, всё больше «заведующий». Или… Хотя должен был догадаться, сын на вас похож. Да и Варя… чем-то… Чёрт! Башка совсем не соображает. Извините.

– Это последствия ишемии и наркоза. Пройдёт со временем, – тон Самойлова смягчился. – Давай, рассказывай, герой.

– Долгая история, – вздохнул Тин. – Я сейчас воды только попью, ладно?

Глеб Николаевич кивнул. И в это время за его спиной открылась дверь в палату. Заведующий обернулся. На пороге возник отец Аристарх. Хотя Самойлов не сразу узнал Тихого-старшего – тот был не в рясе, а в обычных брюках и свитере. Вкупе с очками, шапкой седых кудрей и импозантной бородой Аристарх Тихий походил, скорее, на учёного или университетского преподавателя, нежели на священнослужителя.

– Глеб Николаевич, здравствуйте, – Аристарх Петрович шагнул в палату, протянул руку поднявшемуся ему навстречу Самойлову. – Еще раз примите отцовскую благодарностью. За всё.

– Это моя работа, – стандартно ответил Самойлов, отвечая на рукопожатие. – А мы тут, – обернулся он к Тихому-младшему, – с вашим сыном интересную беседу ведём.

Ну надо же. Никогда бы Глеб Николаевич не подумал, что такие лица, как у этого Тихона Тихого – довольно непритязательно вытесанные матушкой-природой – пригодны для выражения настолько гремучей смеси эмоций. И даже не в лице дело. В глазах. Помимо мозгов парню достались еще и очень выразительные глаза. И сейчас в них плескался дикий коктейль противоположных чувств. Откровенная, животная какая-то паника. Чуть ли не страх, чуть ли не ужас. И в компанию к ним – надежда. Та самая сумасшедшая надежда, которая бывает, когда не бывает уже ничего. Когда всё против человека, а он только ею, надеждой, и живёт. Вот что было в глазах Тихона Тихого, когда он смотрел на отца, остановившегося у его постели.

А Тихон в это время нелепо и некстати вспомнил о том, как стыдился отцовской рясы в юности. И сейчас был благодарен отцу за то, что он одет в мирское. И выглядит, между прочим, очень внушительно. А вторая мысль была о том, что это мерзко и подло – стыдиться собственного отца. И всё равно, если бы мог – Тин бы сейчас сбежал. Но сбегать было некуда. И Тихон смотрел на отца, как кролик смотрит на подползающего к нему удава. Вжался плечами и спиной в подушку. Некуда убегать. И незачем.

Левой рукой Аристарх Петрович прижал к груди бороду, наклоняясь. Поцеловал сына в лоб. Разогнулся и погладил правой Тихона по голове. Робким, почти невесомым и очень неуверенным движением, каким прикасаются молодые отцы в первый раз к своему новорождённому чаду – когда дитя такое маленькое и хрупкое, что до него дотронуться страшно. И хочется, и боязно. И то, что отец был уже далеко не молод, а дитя – совсем не новорождённым, не имело сейчас никакого значения.

– Здравствуй, сынок.

Глеб Николаевич вдруг отчётливо понял, что присутствует при последнем акте семейной драмы Тихих. И он тут, наверное, лишний. Но уйти сейчас казалось нелепым. И еще интересно посмотреть на реакцию непрошибаемого Тихого-младшего.

А младшего наконец-то прошибло. Сначала показалось, что он что-то скажет – губы дрогнули. Но вместо того, чтобы заговорить, он резко отвернулся. Буквально уткнулся носом в стену. Глебу Николаевичу со своего места было видно, как побелела кожа на скуле, как обозначился тонкий шрам – так сильно Тихон сжал челюсти. Лишь бы не говорить ничего. Лишь бы не вырвались ненужные слова. Эх, мальчик, мальчик… Так вот и доживёшь до инфаркта в пятьдесят на пустом месте. Нельзя так. Чтобы всё в себе. Чтобы ничего наружу.

Отвернувшись к стене, «мальчик» часто задышал носом. Почти засопел. В иной ситуации этот звук показался бы смешным. Но не теперь.

Дрогнули пальцы на одеяле. Аристарх Петрович тут же среагировал на этот крошечный жест, накрыл ладонью руку сына. И едва не задохнулся от счастья и облегчения от того, как крепко пожали ему руку в ответ.

Глеб Николаевич смотрел на эти две руки на одеяле – почти одинаковые, здоровенные мужские руки, крепко сжимающие друг друга. Нет, наверное, надо все-таки зайти попозже. Но даже со стула заведующий встать не успел.

– Я невольно услышал ваши последние слова, – обернулся к нему Тихий-старший. – Думаю, на часть ваших вопросов смогу ответить, пока Тиша с мыслями собирается. Например, про пулю, – неодобрительно покосился батюшка на тумбочку, – я ничего не знаю. Но как до этого дело дошло, пожалуй, догадываюсь. Что знаю, то расскажу.

– С интересом послушаю, – Самойлов почувствовал, как затекла поясница. Приподнялся, вытащил из-под себя стул и развернул его спинкой вперёд, на которую и облокотился, усевшись на сиденье верхом. – Полчаса у меня есть.

– Вряд ли мы уложимся в полчаса, да, Тиша?

Тиша угукнул, так и не отвернувшись от стены.

– Наверное, мне придётся начать рассказ с моего деда, – продолжил серьёзно Аристарх Петрович.

– Даже с деда? – хмыкнул Глеб Николаевич. – От седьмого колена? Иаков породил Исаака? А покороче… гхм… нельзя?

– Сначала был Авраам, – улыбнулся Аристарх в бороду. – Авраам родил Исаака. Но мы так далёко не будем углубляться.

– Это радует, – вздохнул Глеб. – Рассказывайте про деда. Пока мне никто не позвонил.

Так Глеб Николаевич Самойлов, врачеватель тел человеческих, стал нечаянно исповедником отца и сына Тихих. Именно ему они и рассказали свою непростую историю. Доктору Глебу и друг другу.

Тихон Тихий был настоятелем одного из старых московских храмов. Именно такие храмы с идиотским энтузиазмом взрывали новые хозяева страны в двадцатые и тридцатые годы прошлого столетия. Тихон Тихий новую власть не признал. За что и поплатился. Его храм взлетел на воздух в феврале двадцать восьмого. Настоятель присутствовал при этом – стоял за оцеплением. И в тот момент, когда белокаменный собор окутало огненное облако взрыва, в тот же момент разорвалось сердце старого священника. Инфаркт миокарда, если говорить сухим медицинским термином.

Вдова осталась с двумя сыновьями на руках. Пётр и Павел Тихие. Или, как называла их матушка, родом с Полтавщины, на малороссийский манер: Петрусь и Павлусь. И Петрусь, и Павлусь выводы из судьбы отца сделали и поняли, что с новой властью надо дружить. Правда, происхождение им биографию подпортило, но мозгами юноши были не обделены. Старший пошёл по инженерному делу, младший – по медицинскому. До поры, до времени всё было благополучно. Но происхождение все-таки дало о себе знать обоим Тихим – младшему раньше, чем старшему. Павла посадили в тридцать девятом. До войны не дожил – перед самым ее началом его унёс туберкулёз. Старшего ГУЛАГ забрал уже после войны, но без таких необратимых последствий. Пётр Тихий в лагерях выжил. Чудом, как он полагал. Потому что когда «красного конструктора», помещенного в одну камеру с уголовниками, его сокамерники решили «опустить», он впервые во взрослой и сознательной жизни взмолился. Отчаянно, громко, вслух. Его молитву к Богородице слышали охранники, но, разумеется, и не подумали вмешаться. А Пётр Тихий кричал, пополам со словами молитвы: «Живым не дамся, сам помру, но и с собой, кого смогу – заберу!».

Его все-таки не тронули. А благодаря вертухаям о Петре Тихом пошла слава по тюрьме. Так Пётр Тихий уверовал по-настоящему. Так он вспомнил о своих корнях. Священником по факту он стал гораздо раньше, чем его рукоположили. За все годы в лагере он и выслушивал исповеди, и грехи отпускал, и молитвы писал – от души и как помнил от отца.

После освобождения он еще два года прожил на берегах Енисея. В суровых краях, где обитали такие же, как он. А потом всё же смог вернуться, но не в Москву, она была для него под запретом – в Подмосковье. Семинария – иного пути Пётр не видел. Потом бог подарил ему жену, Анну, уроженку Коломны. Там и обосновался.

Сын Аристарх пошёл по пути отца и деда. Легко дался ему этот выбор, по велению души – как он сам считал. Но судьба приготовила и ему испытание веры и предназначения. Испытание, которое породил он сам.

Аристарх старался воспитывать детей так, как учили. Как положено. Но результат вышел прямо противоположный. Сын непослушный, дерзкий. Отец не понял, как это произошло. Тиша рос скромным и хорошим мальчиком. А потом вдруг ни с того, ни с сего…

– Не вдруг! – В исповедь отца вклинился Тихон. Пришла его очередь.

Он с какого-то момента стал стыдиться отца. И он остро хотел, чтобы у него батя был, как у Славки Ракитянского – пусть бывший комсомольский работник, зато сейчас уважаемый человек, весёлый, и, главное, всё понимает! Или уж тогда лучше, как у Ваньки Тобольцева – вовсе без отца. Правда, мамаша у Ваньки жуть полная. Именно она написала на Тихона заяву в милицию, что Тихий разбил в кровь лицо ее сыну. И ей ведь не объяснишь, что Ванька сам просил научить его давать сдачи. И тупо пропустил слева.

А Тихона никто не слушал. Потому что с учителями – огрызается. Оценки – хуже некуда, за исключением физкультуры, математики и эпизодами – физики. Хвалит его только тренер по греко-римской борьбе. А это не аргумент.

Над Тином смеялись: называли «попович» – он зверел. Бил морды. Никому не спускал. А в глубине души хотел, чтобы отец был нормальным. Обычным. Как у всех. И чтобы достаток был в доме. Чтобы праздники нормальные – как у других ребят. Пусть бы даже пил лучше, чем все эти посты, службы. Но это была мечта из разряда несбыточных. Все так, как есть, и тут уже ничего не изменишь. У него отец – поп. А сам Тихон – попович.

Только в тренировочном зале он забывал об этом. Там он был личностью. Его руки, ноги наливались уверенной силой. Он становился хозяином собственной жизни. Он сам решал свои проблемы. Как он захочет, так и будет. Захочет – и станет чемпионом. Сначала по области. Потом в Москву поедет. И там всех победит. Он всерьёз верил, что станет знаменитым спортсменом. И у него получалось. Тренер говорил, что у Тихона есть способности, и Тихон в это верил. Он мечтал вырваться из чуждой ему атмосферы. Быть самостоятельным. И чтобы никаких постов, разговоров о праведности, чтения Евангелия, присутствия на богослужениях. Он ненавидел всё это. И страстно мечтал уйти из дома. Мать с сёстрами, конечно, будет жаль, но он так задумал…

Тогда он еще не знал, что многое в жизни гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. И что горячо любимая им секция греко-римской борьбы была не только спортивной организацией, но и прикрытием для не совсем законных дел. Крепкие ребята-борцы под руководством тренера помогали нужным людям из криминального мира. Что конкретно они делали, Тихон узнать не успел. Ему предложили – в весьма завуалированной форме – встать в их строй и откушать романтики ночной опасной жизни города. Ну и материальное положение поправить заодно. Разумеется, он согласился, ко всему прочему его тренер был хорошим психологом, знал, как и что предложить.

Дело ему поручили пустяковое, чтобы проверить на что годен: стоять на стрёме, пока другие снимают колёса с машины. Но такое уж у Тихона было везение, что на первом же деле его и повязали. И тут всплыло всё. И заявление матери Ваньки Тобольцева. И характеристики из школы. И много чего другого, включая поведение Тихона во время следствия.

Конечно, Тихон не знал тогда, сколько порогов обил отец, чтобы было принято решение не отправлять Тихона в воспитательную колонию для несовершеннолетних. В памяти отчётливо всплывало бледное лицо отца. Сам в чёрном подряснике, без креста, а лицо белое. И волосы. И борода. Поседел враз, а раньше только проседь редкая. Поседел после того, как Тихона Тихого, единственного сына отца Аристарха, настоятеля храма святых Марфы и Марии, отправили в реабилитационный центр для подростков. По закону на оформление в такие центры требовалось согласие самого подростка. И Тихон его с удовольствием дал, проорав отцу, что куда угодно готов, лишь бы вон из постылого отчего дома.

Сначала в центр его определили на полгода. Потом продлили срок еще на полгода. Тихону объяснили, что это родители настояли на продлении срока его пребывания в центре. Ну да, конечно. Так будет лучше. И не сказать, чтобы в центре было так уж плохо. На душе Тина было плохо. Очень. Он не любил вспоминать это время. Словно замороженный тогда был. Ничего не хотелось. Словно лишили его чего-то важного. Возможности дышать. Или любить. Быть с теми, кто был нужен. И кому не нужен оказался он сам.

Из реабилитационного центра Тихон вернулся домой и понял, что может быть еще хуже, чем было в центре. Он увидел глаза родных, которые стыдились его. Это было мучительно, он чувствовал свою вину. Но Тихон был слишком молод, слишком озлоблен, чтобы дать этому сознанию прорасти в душу. И он ушёл из дома, его приютил на пару месяцев тренер. За повесткой в армию Тихон Тихий пришёл самолично, весьма ошарашив военкома.

С армией ему повезло. Несмотря на год пребывания в реабилитационном центре, его взяли во внутренние войска, в легендарный ОДОН – сыграло роль то, что он здоровый, крепкий, борец. Служил в Балашихе, сто десять километров всего до Коломны. Хотя Тихону на это было плевать – ощущение дома он сознательно вытравливал из себя. И, несмотря на то, что в армии было непросто, по сравнению с годом, проведённым в реабилитационном центре – даже хорошо. В смысле, нормально. Понятно. А еще он вырос, повзрослел и задубил шкуру. Теперь попробуй подступись.

После демобилизации Тин даже не показался в Коломне. Сразу в Москву. Там его уже ждал перебравшийся туда его бывший тренер. В столице закрутились дела серьёзные и интересные.

Его пристроили в состав охраны к представителю того непонятного сословия на стыке бизнеса и криминала, которое вылупилось тоже на стыке тысячелетий и цвело пышным цветом не одно десятилетие. Звали этого представителя Леонид Лидман, и рыбу он ловил в самых разных сферах, но официальным прикрытием служил ему ресторанный бизнес. Тихон в свите у Лидмана прижился. Выглядел Тин уже тогда весьма внушительно и даже угрожающе, одним лишь внешним видом отпугивал – брился налысо, как привык в армии, да и за время службы накачал приличную мускулатуру. И борцовские навыки никуда не делись. Хозяин был им доволен, напарники уважали. Только с оружием у Тихона никак не складывалось. Несмотря на армейский опыт, при мысли, что придётся стрелять в живого человека холодок пробегал. В борьбе как-то честнее.

Да только так и не пришлось Тихону выстрелить, сам пулю принял. Сколько ни пытался потом восстановить в памяти последовательность событий – всё никак не получилось. Но судя по словам очевидцев, он прикрыл собой своего нанимателя. Помнил почему-то только внезапную, острую, обжигающую боль в плече. И как пытался устоять на ногах. И как быстро стала горячей от крови футболка на груди. И крики, и еще выстрелы. Потом был провал. Потерял сознание от обильной кровопотери.

Очнулся он не в больнице. Это место потом долго преследовало его в ночных кошмарах. Обезболивающее не подействовало. Ему вкололи два шприца, больше врач – если это был врач – не решился, сказал, что сердце может не выдержать. И плечо вскрыли практически наживую. Тихона держали трое. В рот засунули кожаный ремень, чтобы заглушить крик. Тин хотел отключиться, мечтал потерять сознание, как это случилось после ранения. В конце концов, это произошло, но уже когда всё почти закончилось.

Несколько дней он провёл в горячечном бреду, помнил только постоянную жажду, жар и уколы антибиотиков. Плечо болело адски. Потом он узнал, что на этой встрече, когда схлопотал пулю, был финал раздела несмешных активов. Хозяин Тина проиграл и почёл за лучшее свалить из страны, спасая свою шкуру и то, что еще можно было спасти. Через некоторое время из Хайфы на имя Тихона Тихого службой доставки DHL пришёл пухлый конверт. Тин, едва оправившийся после ранения, сидя в ресторане, долго вчитывался и всё никак не мог понять смысл присланных документов. Умные люди из числа еще оставшихся в Москве подручных бывшего шефа ему этот смысл разъяснили. Лидман оставил Тихону ресторан. Обычно это было место встреч нужных людей. После того, как его покинул хозяин, ресторан остался без своих постоянных посетителей. Но это была недвижимость в центре Москвы. Это была золотая жила. Это была благодарность мальчишке Тину за спасение собственной жизни, цена за принятую пулю. У деловых людей весьма своеобразные представления о порядочности. Да и не было у Лидмана уверенности в том, что в его положении ресторан, оставшийся в Москве, хоть сколько-нибудь ликвидный актив.

Ошарашенный Тихон сидел в пустом зале за столиком своего… своего?.. ресторана. Вчитывался в документы, но не понимал толком ничего. Как это? Зачем? И что теперь с этим делать? И неужели это всё по-настоящему?!

Он сгрёб со стола бумаги, отнёс их в бывший кабинет Лидмана, убрал в сейф. Код от сейфа, в числе всего прочего, содержался в том пухлом пакете. Тин вышел на улицу. Голова гудела, плечо горело, он никак не мог осмыслить произошедшее. Тин не смотрел, куда шёл и внезапно врезался в какого-то прохожего. Тот стал костерить Тина, но разглядев друг друга, они расхохотались. Надо же! Славка Ракитянский. Лет пять не виделись. Или больше. И как он его узнал? А ни черта не изменился. Всё такой же вечно весёлый идиот.

Они вернулись в ресторан. Рот у Славки как открылся, когда Тин отпер собственным ключом служебный вход ресторана, так и не закрывался долго от удивления. Тихон рассказал ему о своей жизни после той истории с колёсами. Показал документы на ресторан. Ракета не выдержал и тихо выругался.

– Ну ты и везучий, мать твою, Тиныч!

Тин лишь недоверчиво хмыкнул. Сам он до сих пор не осознал, повезло ему или наоборот – жизнь очередной финт выкинула. Что ему теперь с этим рестораном делать? Да и вообще, а ну как «дружки» Лидмана явятся сюда за каким-нибудь бесом, а он будет в ответе?

– Что делать будешь? – деловито поинтересовался Ракитянский. Словно вчера расстались. Словно, как в школьные годы, закадычные друзья.

А что делать? Может, это шанс. Наконец-то, шанс. Настоящее дело. И он займётся этим делом самолично. Как с чистого листа начнёт. Что его ждёт? Успех? Или поражение? Он не узнает, пока не попробует. И Славку он спустя столько лет именно сегодня не случайно встретил.

– Ресторан открою.

– А ты в этом разбираешься? – неуверенно спросил Ракета.

– Не-а. А ты?

Ракитянский выразил свое отношение к ресторанному бизнесу громким фырканьем.

– Значит, будем разбираться, – пожал плечами Тихон, поморщился от боли и протянул товарищу детства руку. – Ты со мной?

Славян закатил глаза и с видом «где наша не пропадала» ответил на рукопожатие. Не случайно же он сегодня Тина встретил – спустя столько лет?

– Только имей в виду, – ткнул он пальцем в угол листа. – Пока ты тут не распишешься, документы силы не имеют.

Тин, не замешкавшись ни на минуту, поставил свою закорючку там, куда указал Ракета. Он потом всегда так делал, потому что доверял Славке. Не зря же они встретились в тот день.

У одного на руках был свеженький, пахнущий типографской краской и чернилами, в бордовой обложке диплом бакалавра юриспруденции гражданско-правового профиля, у второго за плечами реабилитационный центр для подростков и армия. Мозгов – примерно поровну у обоих, и с избытком. А ещё молодость, дающаяся уверенность, что всё у них получится. Ведь невозможного нет!

Они ни черта не боялись, были молоды и полны желания свернуть горы. У одного – диплом с отличием юрфака МГУ, у второго – троечный аттестат о среднем образовании. Они были идеальной командой.

И они свернули горы. Пару раз чуть не свернули себе шеи – фигурально выражаясь. Один раз чудом избежали ареста имущества. Пришлось отрезать от ресторана часть площади и сдать в аренду. И да, приходили «друзья» Лидмана, но с ними Тин разобрался. Хватит с него одного ранения в плечо.

Тихон жутко комплексовал по поводу отсутствия у него хотя бы какого мало-мальски приличного образования, но тщательно скрывал и виду не показывал. Зато читал всё подряд. Даже когда понимал одно слово из пяти. И как губка впитывал всё, что слышал. По-детски радовался, когда у него получалось что-то сообразить раньше Роси, хотя подозревал, что Славка иногда нарочно поддавался ему. Зато в шахматы он Ракету честно надирал – и тут бесился уже Славян.

А вообще интересное было время. Даже не верилось, что им, молодым идиотам, у которых один диплом на двоих, пусть и красный, удалось что-то сделать. Да не просто «что-то», у них к тридцати годам получилось ДЕЛО. Бизнес, приносящий прибыль, за который не стыдно. Да, такие финты получаются только у очень везучих и очень бесстрашных. И верящих, что невозможного нет.

Судьба поводила-поводила Тихона кругами, пару раз подвела к краю – и всё-таки выдала билет в тихую гавань. Уберегла.

Аристарх Петрович корил себя. Упрекал. Хотя сначала гордыня и гнев своё взяли. Да как так? Да за что? Всё делал как полагается. А сын… сын настоятеля храма, митрофорного протоиерея… И так вот… Какой позор, какой стыд. Но потом всё-таки понял, что неправ. Ведь он отец и должен быть умнее, мудрее. Не доглядел. Не понял. Упустил. С дочерями всё было как-то проще. А сын… Думал Аристарх Петрович, что в спортивной секции из парня дурь выбьют, а получилось хуже. Слова все эти модные: пубертат, гормоны – не звук пустой. С Тихоном надо было иначе, ведь он характером в деда уродился. Хоть и не застал Тихон деда своего при жизни, а повадкой очень походил на «красного конструктора» Петра Тихого. Отец о себе и своих молодых годах сыну Аристарху откровенно рассказывал, всё как было, не обелял себя. На фотографиях разных лет, где оба были в военных гимнастёрках, сходство между дедом и внуком было особенно заметно. У Тишки такой же крутой нрав, как у деда. И надо было к нему быть внимательнее, гибче. Но Аристарх забыл об отцовской мудрости, брал нахрапом, запретами, авторитетом. Получил. Сам виноват.

А жизнь повторных шансов всё никак не давала. Когда Тихон вернулся из реабилитационного центра, такая гнусь из него полезла, такая мерзость, так себя вёл безобразно, что, когда после очередного окрика отцовского сын, закинув на плечо спортивную сумку, хлопнул дверью родительского дома – Аристарх Петрович только перекрестился облегчённо. Впрочем, спустя час вздохнул с облегчением, когда старшая дочь, Нина, пришла домой и хмуро сообщила, что Тихон собрался пока жить у тренера.

Нина была единственной, с кем Тихон поддерживал хоть какие-то отношения. Они с самого детства были не разлей вода, разница в два с небольшим года, схожие характеры, и внешне почти как близнецы. Дрались, бывало дело. Но в то же время Тихон квасил носы особо недогадливым Нинкиным ухажёрам, а она писала за него сочинения. Так было до лета, когда Тихона забрали в реабилитационный центр. И потом только на ее письма он отвечал, фотографию из армии ей прислал и только с Ниной разговаривал толком, когда вернулся. Впрочем, младшие София и Лиза не понимали еще, что происходит в семье. Чувствовали, что что-то нехорошее. И Аристарх Петрович понимал, что это он виноват в раздоре. И как дальше жить-то? Как наставлять паству, если у самого под боком такой пожар?

Известие о том, что Тихон ушёл в армию, принесло облегчение. Может быть, хоть армия его перевоспитает? Оценить результат не получилось – домой Тихон из армии не вернулся. Обосновался в Москве – информация поступала всё от дочки Нины. Известию этому Аристарх Петрович слегка и малодушно, но обрадовался. Но это было вначале. А потом чувство вины стало давить на сердце всё сильнее. Душно. Тяжело. Обречённо.

Известий от Тихона почти не было. Иногда он звонил Нине, и только. Жив-здоров-работает. Всё. А потом вдруг приехал на иностранной машине с водителем. Вышел из автомобиля с полными руками пакетов. Аристарх смотрел на сына молча. А тот сгрузил подарки у порога и усмехнулся.

– А вы всё нищенствуете? Эх, батя, батя… На вот… – полез в карман куртки за кошельком, зашелестел купюрами. – Ты, если чего надо, звони, вот номер. – К купюрам протянул бумажку с написанными от руки цифрами. – Я теперь денег много зарабатываю, помогу тебе младших на ноги поставить…

Но тут Аристарх Петрович почувствовал сильный запах спиртного и взвился. Полетели в стороны купюры. Бас Аристарха Петровича был слышен на всей улице. Тихон сел в машину, и она с рёвом умчалась. Аристарх стоял, прислонившись к косяку и держался за левую половину груди – сердце немилосердно жгло огнём, кололо. За его спиной тихо плакала Серафима Андреевна. София и Лиза молчали, потрясённые. И только Нина хмуро собирала разлетевшиеся по всему двору разноцветные деньги.

Ночь Аристарх Петрович провёл без сна, на коленях перед престолом в храме. Просил у Отца Небесного наставления в своём мирском долге и пути отца собственного сына. Как жить дальше? Что делать?

Оказалось, что уже стемнело. Кто-то включил лампу на тумбочке. Прошёл почти час. И что было самым настоящим чудом – за всё время исповеди отца и сына Тихих у их своеобразного «духовника» ни разу не зазвонил телефон. Как будто все внезапно забыли о заведующем травматологическим отделением. Это ли не диво?

Еще бы спина так не ныла – Самойлов только сейчас осознал, как затекла поясница. И еще попутно обратил внимание, что во время беседы отец и сын держались за руки. Да уж, наверное, он всё же лишний, и теперь им надо побыть вдвоём. Глеб Николаевич и так совершенно неожиданно и непрошено оказался свидетелем их долгожданного примирения. Но с другой стороны, у него есть собственный сын. И он тоже натворил глупостей, пусть и не столько, сколько Тихон Тихий.

Самойлов кашлянул.

– Да уж, Тихон… Слушал я тебя и думал, что пуля в плечо – это при твоём характере ты еще легко отделался. И, кстати, раз уж разговор зашёл… Обязан сказать, так что уж прошу меня теперь выслушать.

Отец и сын посмотрели на доктора.

– Причиной, спровоцировавшей падение и, как следствие, вызвавшей смещение пули, и то острое состояние, которое за этим последовало – стал удар. Удар, который нанёс… мой сын. Если серьёзно, то ты, Тихон, имеешь полное право по закону предъявить претензию об ущербе здоровью и временной утрате трудоспособности.

Тихон что-то хотел сказать, но Глеб Николаевич не дал.

– Подожди. Я не закончил. Хочу, чтобы ты кое-что для себя уяснил, прежде чем мне ответишь. Ты несколько лет ходил с бомбой внутри, ты это понимаешь? По краю ты ходил, по самой кромке. Любое падение могло спровоцировать то, что случилось позавчера. Ты мог банально поскользнуться. Тебя могли нечаянно толкнуть. Тебе было достаточно просто не слишком удачно упасть, чтобы пуля сместилась и пережала артерию. Думаю, это был только вопрос времени. Как ты вообще себя сохранил с твоим-то буйным характером, я понять не могу? – Заведующий отделением покачал головой. – Везучий ты, видать, очень. Ведь это дело одной секунды: ты поскользнулся или тебя толкнули, ты неудачно упал на плечо – и всё. И какова вероятность, что рядом с тобой окажутся люди, которые быстро поймут, что с тобой произошло? Поймут, среагируют, смогут организовать медицинскую помощь? Думаю, она близка к нулю. Тебе невероятно повезло, что тебя ударил врач. И что это произошло в двух шагах от хирургического корпуса. Конечно, Колька виноват. Но это по закону. А по совести он тебе жизнь спас.

Ответить Тихон снова не успел. Послышался тихий всхлип, все повернули головы к дверям палаты. По косяку медленно сползала вниз Серафима Андреевна Тихая. Первым среагировал Глеб Николаевич, потому что врач. Подскочил, успел подхватить. А тут и Аристарх Петрович подоспел.

– Сима, Симочка, да ты что…

У Серафимы Андреевны дрожали побелевшие губы, тряслись пальцы, которыми она вцепилась в ворот рубашки мужа. Самойлов выглянул за дверь и громко закричал:

– Маришка! А-а, это ты, Рита! Сердечного чего-нибудь, сюда, в вип, живо!

Постовая сестра бегом сорвалась с места.

Серафиме Андреевне оказали помощь, и она пришла в себя, щёки у нее порозовели. Муж и сын хлопотали вокруг нее. Глеб Николаевич вспомнил о делах и собрался уходить. Тихим теперь точно надо было побыть узким семейным кругом. Но от двери Самойлов обернулся и произнёс, глядя в глаза Тихону:

– Ты подумай над тем, что я тебе сказал, Тихон. И дай знать, что решил.

– А тут и думать не о чем.

Упрямый взгляд из-под нахмуренных бровей показался Самойлову странно знакомым.

– Я понимаю, что у вас, Глеб Николаевич, обо мне не самое лестное мнение сложилось. Но у меня и в мыслях не было винить… – Тихон негромко кашлянул. – Обвинять вашего сына в случившемся. Во всём виноват я сам.

Заведующий спокойно кивнул.

– Рад такому решению. Ну, тогда всего хорошего. – Он взглянул на наручные часы. – До конца посещений осталось двадцать минут. Хотя впрочем… Если что, то скажете, что я разрешил. Ну и вип, опять же.

Самойлов аккуратно прикрыл за собой дверь и пошёл по коридору отделения в сторону своего кабинета. Что-то утомили его Тихие, прямо до чрезвычайности, своими откровениями. А странно всё же, что ему за всё время никто не позвонил. Вот чудо чудное.

Варя взяла телефон.

– Приветствую тебя, дщерь.

– Привет, пап, – рассмеялась она. – Ты можешь свободно говорить? Проверка закончилась?

– Да прямо! – вздохнул отец. – Эти пока всю кровь не выпьют, не угомонятся. Я тебе с отчётом звоню.

– С каким отчётом? – опешила Варвара. В чем ей отец может отчитываться?

– Твоего ненаглядного я перевёл из реанимации в вип-палату, разместил со всеми удобствами. Состояние у него стабильное.

– Он не мой!

– В каком смысле «немой»? – изумился отец. – Ничего он не немой. Говорил сегодня столько, что слушать – не переслушать. Пока с отцом мирился – прямо соловьём разливался.

– В том смысле, что он мне никто! – Варя удивилась. – Как «мирился»? А они что, с отцом в ссоре были?

– О, да ты о своём поповиче, я смотрю, ничего не знаешь, – хмыкнул Самойлов-старший. – Там не то, что ссора, там такая драма семейная, хоть кино снимай, хоть книжку пиши. – И с внезапным воодушевлением добавил: – Рассказать?

– Не надо! – сказала Варя, и тут же пожалела о своих словах, но упрямо продолжила: – Ничего о нём не хочу знать. Ни-че-го!

– Ладно, – на удивление покладисто согласился отец. И вдруг внезапно строго спросил: – Ты мне тогда скажи, что у тебя с квалификационной работой? Готовишься?

Варя вздохнула. Она точно знала, что такая резкая смена темы разговора означала только одно: отец пришёл к каким-то выводам. А если папа пришёл к выводам, то с этих выводов его бульдозером не сдвинуть. И шут его знает, хорошо это или нет. Знать бы, что за выводы. Варя еще раз вздохнула и принялась отчитываться о проделанной работе.