Действие десятое

На сцену под громовую овацию зрительного зала выходит любимец публики. Раскланивается. И делает то, что от него все ждут. Результат – удивителен.

Из авторской суфлёрской будки, со вздохом: «Ох, Коля, Коля…»

Тихона разбудил не будильник. И не какой-то иной посторонний звук. И не кто-то живой – голосом или прикосновением. Нет, проснулся сам, но резко, будто что-то все-таки разбудило. Привычно поднял запястье к глазам. А-а, точно. Новые часы он так и не купил. Пришлось нашарить на прикроватной тумбочке телефон. Выключен.

Подождал, пока загрузится телефон. Точно так же что-то вяло подгружалось в память. Вчерашний день… Ресторан… На том месте воспоминаний, где на Тина начала вешаться эта… как ее?.. А-а, впрочем, неважно… или важно?.. Загрузка остановилась. А вот и телефон радостно пиликнул, загрузившись. Оповещения, напоминалки, тут же сработал будильник. Рядом кто-то вздохнул.

Господи, сделай так, чтобы это была Варя. Но уже уверен был, что нет.

Тихон едва коснулся кончиками пальцев гладкого бедра, уже совершенно точно зная, – это не Варя.

– Тиша-а, утречко-о до-о-оброе…

Захотелось взвыть, но вместо этого он резко сел. Боль ударила в виски, затылок и лоб. И горло. То есть почти всюду. И в сердце почему-то. Рядом, не прикрываясь, потягивалась по-кошачьи какая-то белобрысая кукла.

Дико хотелось пить. Тёплого кисло-сладкого клюквенного морса. И чтобы этой мымры не было в постели.

– Воды принеси.

Белобрысая надула было губы, но передумала. Улыбнулась сладко.

– Как скажешь, Тишенька.

А ему хотелось заорать. Благим матом. Уйди!!! Но для такого крика адски болело горло. Потом он жадно пил ледяную минералку прямо из горлышка бутылки. И пока по горлу, по подбородку и груди текла живительная влага, казавшаяся ему даже сладкой, в голову снова потекли воспоминания. Как точно так же по горлу вчера текли напитки. Пиво, коньяк, абсент. Всё вперемешку. Чтобы наверняка. Для чего наверняка? Для анестезии. Чтобы не было больно, когда вырывать будет. Потому что, когда режут по живому, когда обезболивающее почему-то не действует, – это жутко, до помутнения сознания больно. Он помнит.

Помогло обезболивающее? Кажется, нет.

Снова срабатывает будильник. Звук похож на дверной звонок. Вчера звонили в дверь. Кто? Не хочется вспоминать. Не хочется!

– Мы трахались вчера?

Блондинка застыла около кровати, чтобы ему любоваться удобнее было. А ему зажмуриться хотелось. Не видеть. Не вспоминать.

Девица нагнулась, подняла что-то с пола. Самыми кончиками пальцев держала поднятое. Помахала силиконовыми доказательствами.

– Два раза, Тишенька. И второй раз ты…

– Вали отсюда! – проревел он сквозь саднящую боль в горле. Всё. Вспышкой вспомнил. Спину. И нимб золотых волос. Обхватил себя руками. Холодная минералка схватилась ледяным комом в желудке, и ком стал расширяться… Он обнял себя за плечи крепче и начал раскачиваться. И уже тише попросил:

– Уходи. Уходи. Уходи…

– Ты чего такой злой с утра, Тиша?

– Быстро!

– Хоть денег на такси дай. – Блондинка сообразила быстро, что ветер переменился.

– Портмоне в кармане куртки. Бери, сколько хочешь. Уйди только.

Спустя несколько секунд после того, как хлопнула входная дверь, его вырвало. Желчью, горечью и минеральной водой. У предательства всегда вкус желчи и рвоты. В юности его первое время тоже постоянно рвало. Именно желчью. Хотя, может, рвота была от перемены питания. А в этот раз – от пива с абсентом. Ага.

Тихон обессилено откинулся на подушки. Зажмурился, подышал через нос. Надо вставать. И что-то делать. Обязательно надо что-то сделать. Пока он не сошёл с ума от мыслей и воспоминаний, которые нагло лезли сквозь пробитую брешь.

Заставил себя собственноручно убрать то, что натворил в спальне. И презервативы заставил себя выкинуть, хотя снова затошнило. Как девочка, бл*дь! Или как баба беременная.

Потом душ. Побрился. Порезался какого-то хрена аж два раза. Боль от защипавшего на порезах лосьона была почти сладкой. Пусть морда саднит. Пусть.

Кнопкой чайника щёлкнул привычно. А вот в кружку себе налил остатки бульона. Морс он допил еще позавчера.

Пил из кружки разогретый в микроволновке бульон. Приготовленный Варей бульон. Даже имя ее отзывалось болью внутри черепной коробки. И лицо ее – везде. На дне бульонной чашки. В окне. В экране мобильного. Везде. Белое лицо в нимбе золотых волос. И почему-то вспомнил такое же белое лицо отца. Сам весь чёрный, а лицо белое. Не мог оторвать взгляд от его лица. Всё смотрел и смотрел – пока совсем из виду не скрылся. По лицу бежали слезы, но Тихон их не чувствовал. И над ним никто почему-то не смеялся. А должны были.

Куда бы посмотреть, чтобы не видеть лица? Лица тех, кого он предал. Чьё доверие и любовь обманул. Куда спрятаться от их укоряющих глаз? На углу стола аккуратно лежит упаковка с лекарствами. «Ты лекарство, по крайней мере, пьёшь?». Пью, Варя, пью.

Старательно прочитал все исписанные мелкими буквами инструкции. Выпил, как написано. Запил остатками бульона и голым кипятком из чайника. А потом вызвал Сергея Леонидовича. За руль сегодня Тихону никак нельзя. Пальцы вон до сих пор дрожат.

Тремор. Слово вспомнилось – из Вариного обихода. Напридумывают эти медики разных слов для простых вещей. И снова в мыслях она – Варя. И боль, немного отступившая, вернулась. Тупыми молоточками в виски и противным жжением в желудке. Ему надо уйти из квартиры. Здесь совсем невмоготу. И он пошёл одеваться.

На пороге вдруг замер. Дверной проем. Там, за порогом – она. Так же стояла вчера. Белое лицо. И Тину почему-то страшно переступить через порог. Словно перейти какую-то невидимую черту, после которой уже ничего не исправишь. Хотя какого хрена? Он шагнул за эту черту давно. И всё равно Тихон зажмурился, выходя из квартиры. До кучи у него теперь еще и фобия дверных косяков и порогов.

По дороге в ресторан Тин решил, что ему надо все-таки выпить. Опохмелиться. Потому что адская головная боль и жжение в желудке не отпускали. Потому что было совсем херово. Потому что… «С ангиной не шутят, Тиша!» У него ж еще и ангина. Впервые за очень долгое время ему захотелось застонать. Не от удовольствия, как в постели с красивой бабой. А от боли и бессилия.

Он вышел из машины. Хмуро кивнул Никодиму-Виталию на входе. Потом поговорит. Сначала выпить.

– Лёха, сидра мне налей. Вишнёвого.

Бармен, оторвавшийся от какого-то автомобильного журнала, который листал до этого, одарил хозяина ничего не выражающим взглядом и водрузил на тёмную полированную поверхность стойки невесть откуда добытую табличку «Бар не работает». Тихон опешил.

– Это что такое?

– Не видно, что ли? – Лещ повернул табличку к себе, протёр полотенцем. – Бар открывается вечером. Сейчас закрыт.

– Ты берега не попутал, Лещинский?! Сидра мне дай!

Бармен отвернулся и демонстративно принялся полировать коньячный бокал.

– Бунт, значит, да? – зло выдохнул Тихон. – Ну, дождётесь вы у меня…

Он слез с табурета и отправился на кухню. Нельзя опускаться до склок с собственным барменом.

– О, явился, не запылился, – так прокомментировал его появление на кухне Михаил Александрович.

Тихон чуть не споткнулся о порог. Такое ощущение, что за те неполные сутки, что его не было, у него ресторан отобрали. По крайней мере, персонал вёл себя так, будто Тихон тут не хозяин больше. Тин не хозяин «ТинЪ».

– Саныч, налей, а? Знаю, у тебя наверняка заначка есть. Не может не быть.

Шеф-повар ответил ему тяжёлым взглядом. Поправил чисто профессорским жестом на носу интеллигентные очки в тонкой серебристой оправе. И выдал:

– А половником по е*альнику не желаете, Тихон Аристархович?

– Чего?! – опешил Тихий.

– Шильцем в рыльце. Лопаткой по сопатке, – услужливо подсказывал Михаил Александрович. В руке он при этом сжимал тридцатисантиметровый немецкий «шеф», что как-то сразу добавляло его словам веса.

– Вы, мать вашу, совсем охренели! – взорвался наконец Тихон. – Забыли, на кого работаете?! Кто вам деньги платит?! Кто ваш хозяин?!

– Ты на моей кухне глотку не дери! – рявкнул в ответ Михаил Александрович. – Я пока еще тут шеф-повар, и на этой кухне хозяин – я!

– Что с ним говорить, – раздался за спиной Тихого голос Леща. – Половником в лоб – и весь разговор. Или ножом уж сразу.

Тин резко обернулся. Мрачно посмотрел на бармена.

– Революцию тут устроить вздумали?

– Угу, – невозмутимо ответил уже Никодим, тоже подтянувшийся на кухню. – Стачку. Забастовку.

– Я вам устрою стачку! Без выходного пособия!

– А я уже заявление об увольнении написал, – ехидно ухмыльнулся Лещинский. – Меня в «Самшит» давно зовут. Вазген Аргамович – человек приличный, семейный, не то, что это…

Тин устало привалился к косяку кухонной двери. Они стали его преследовать – косяки и дверные проёмы.

– Садись, давай, – смилостивился шеф-повар. Кивнул в сторону разделочного стола. – Рассольника тебя налью. Тебе сейчас кисленького и горячего – самое оно.

– Тарелку с горячим рассольником ему на голову, – не унимался Алексей.

– Или в штаны, – поддержал Никодим-Виталий.

– Ссс… сердобольные такие! До слёз прямо! – огрызнулся Тихон.

– Крокодильим слезам не верят!

Тин вздохнул. Ничего не сказал больше и сел к столу.

Рассольник был вкусный, горячий и от него полегчало, как от самого лучшего лекарства.

– Вот что же ты бухаешь, если не умеешь? – Нож шеф-повар почему-то все не выпускал из рук, и так и пристроился с ним напротив Тихона. Рядом, не спрашивая разрешения, устроились бармен и метрдотель. Просто районная партийная тройка на разборе дела! – Не умеешь, так не пей. Вот дурак дураком ты пьяный, Тихон Аристархович. Да еще и болеешь вон как потом. Не умеешь, так и не берись.

Тихон ел молча. И всё пытался отделаться от ощущения, что это уже было. Он ест суп. Ему промывают мозги. Какое-то время было слышно только, как он прихлёбывает невероятно вкусный рассольник. Потом Михаил Александрович нарушил молчание:

– Застукала тебя вчера Варвара Глебовна?

Тихону не хотелось об этом говорить. Ему не хотелось об этом думать. И отвечать не хотелось. Дёрнул плечом, негромко буркнул, глядя в тарелку:

– Ну.

Нет, пора вводить штраф за мат на рабочем месте. Весь аппетит перебили, матершинники х*ровы! Тихон доедал суп без желания и под аккомпанемент мнений о своей персоне, которые высказывались очень без купюр. И кем?! Шеф-поваром, барменом и метрдотелем его собственного ресторана!

– А ты зачем ей сказал? – не выдержал Тин и напустился на Никодима-Виталия. – Кто тебя за язык тянул?! Не мог сказать, что я в командировке?! В налоговой? Где угодно! На хрен ты меня спалил, а?! Я бы перебесился, и всё нормально бы было!

– Нормально? – фыркнул Никодим-Виталий. – Ни х*ра ты не понимаешь, что такое «нормально», Аристархович. Я, конечно, всю жизнь по кабакам да ресторанам ошиваюсь, но что такое порядочность, еще помню. А это твое потребл*дство вот уже где! – рубанул ладонью около горла.

– Нечего лезть в мою личную жизнь!

– Так не выпячивай свою бл*скую личную жизнь! И девчонок порядочных не трогай! – заорал вдруг Никодим-Виталий.

Лещ положил старшему товарищу руку на плечо, словно успокаивая.

– Господи… – прижал Тин ладонь ко лбу. Сумасшедший дом, а не ресторан.

– Не поминай имя божье всуе, Аристархович, – строго одёрнул его Михаил Александрович. – Вспомнит о тебе раньше поры – несдобровать тебе.

Тихон заглянул в кабинет – больше по привычке. Нарезал пару кругов по нему. Включил ноутбук, посмотрел в экран пустым взглядом, словно читать и даже видеть разучился. Нет. Не работник он сегодня. Совсем. Пусть дела ждут до завтра. Что бы там ни было – пусть ждут.

Сел в машину, попросил Сергея Леонидовича высадить у магазина. Все-таки купил себе бутылку – не сидра, а пива. Зашёл в небольшой скверик, который располагался неподалёку от дома. Идти сейчас домой Тихон не мог. Не мог и всё тут. Как на лобное место.

Он сидел на скамейке, медленно потягивал пиво и щурился на яркое солнце. Погода на стыке зимы и весны шалит. То оттепелью поманит, то подморозит, то снегопад подкинет. Сегодня снова оттепель. Звонко, почти по-весеннему капает с карнизов. Солнце блестит на крышах, ярко отражается в оконных стёклах. На рябине оглушительно чирикают воробьи. Мимо прошла женщина с девочкой. Девочка совсем маленькая, но, оказывается, уже умеет разговаривать.

– Мама! – громко спросила она, на весь сквер. – А почему дядя без шапки? А почему он пьёт прямо из бутылки?

Тихону вдруг стало ужасно интересно, что ответит мама на вопрос дочки. Женщина окинула его крайне неодобрительным взглядом. Крепче перехватила детскую ладошку.

– Наверное, дядя очень хочет пить, – сказала она, делая нажим на слове «пить». – А что без шапки… так, наверное, дядю в детстве не научили, что, когда холодно, надо надевать шапку. А может дядя заболеть хочет.

Малышка с любопытством таращилась на странного дядю.

Дядя не хочет заболеть. Дядя хочет сдохнуть. Вот он сидит с пивом на скамейке, а мысли с жужжанием начинают складываться в его голове в общее мозаичное полотно. Моя. Моя девочка. Моя Варя. Он сказал это и не соврал. Много дури совершил в своей жизни, но вот врать – старался не врать. В главном не врать. От этого и все его беды, наверное. Притвориться, когда даже надо – не смог. И в ту ночь не соврал. Прорвались слова из глубины, откуда-то совсем из неизвестного ему места. Но сказав один раз – не смог остановиться. Кайф просто ловил, повторяя эти слова. Потому что это правда. Правда, которая где-то пряталась внутри и теперь, воспользовавшись тем, что он болен и слаб, вырвалась. И радостно и неприкрыто праздновала победу, пока он шептал слова и признания в любви. Он ошалел от ответного тихого: «Мой Тишка». Когда поверил на какие-то краткие мгновения – всё так. Она – его женщина, а он – ее мужчина. И они вместе. Не разорвать.

А утром… А что утром? Утром он проснулся, как будто ничего и не было. Сам по себе. Ни от кого не зависим. Никому не должен. Хозяин своей жизни. Свободный как ветер. А слово ведь не воробей. Вылетело уже. «Мой… моя». Что он натворил? Что наделал? Как всё вернуть? Как себя вернуть? Варя, отпусти меня. Не отдаёшь? Не отпускаешь? Не отдаёшь… Не отпускаешь… Ну и ладно, сам заберу. Сам оторву. Спасибо потом скажешь. Всё равно я всегда разочаровываю тех, кто меня любит. Видно, такой уж человек. От меня лучше держаться подальше. Жаль, что поздно понял. Жаль.

Лучше бы ему остаться на скамейке в сквере. И ночевать бы там. Потому что он снова замер перед входной дверью. Он застыл на том месте, где вчера стояла Варя. Стояла и смотрела на него. А он… А что бы он чувствовал, окажись на ее месте? Если бы увидел ее голую с другим? С Юриком этим уродским? Хотя сам он чем лучше? Знал ведь. Точно знал, что делает. Куда бьёт. Но если бы увидел ее с другим, то сейчас бы сидел в отделении и давал признательные показания. Убил бы. Или как минимум нанёс тяжкие телесные. Мужику. А ей… А ее он убил. Вчера. Теперь он понимал это точно. Ну, или как минимум нанёс тяжкие… душевные. Если бывают такие. Бывают. Он знает. И тяжкие телесные, и тяжкие духовные. А ведь когда дверной звонок затрезвонил, он сразу понял, кто это. Непонятно почему и откуда, но понял сразу. И без сомнений. В какой момент застал их этот звонок? До? После? Между первым и вторым разом? Не помнил. Почему-то ни черта не помнил, как всё было у него с этой куклой. И хотелось даже представить, что не было ничего. Не помнит, значит, не было. Но не получится. Слишком явные доказательства обратного. Сейчас он смутно вспоминает, как белобрысая просила его не открывать дверь. А он попёрся. Направился открывать дверь, точно зная, кого увидит. Потому что решил, что если Варя приехала именно в этот момент, значит, судьба. Значит, так тому и быть. Значит, правильное решение он принял. А вот и не хрена. Неправильное. Потому что к ночи он осатанел. С маниакальной педантичностью глотал таблетки. Она… Смотрел на розу с отколотым лепестком. Она… И в телефоне открыт контакт. Она… И простыни на кровати. Она… И везде – она. Женщина, которую он предал. Он всех предаёт в своей жизни. Всех. Самых главных людей. Отца. Женщину. Один остался. Как и хотел. А теперь что? Только сдохнуть. Зато – свободен. Зато – сам себе хозяин. Никому не должен. Никому не нужен. Свой собственный. Ничейный.

Сейчас телефон треснет – так крепко он его сжимает. Позвонить. И голос ее услышать. А если она не возьмёт трубку? Она от него отвернётся. Как отвернулся отец. И Тихон больше никогда… никогда ее не увидит. Зато – один. Сам. Свой. Ничей. А вот и хрен!

Нет-нет-нет. Не-е-т. Не может быть так, чтобы он и во второй раз всё испортил. Дан же ему был этот шанс. Этот второй раз. А он что? А он дурак, конечно. Но исправит. Да не может быть такого, чтобы нельзя исправить. Теперь ему не четырнадцать. Ему тридцать. Он взрослый. Он сильный. У него есть силы. И он Варю не отдаст. Не отпустит. Вернёт. Не может быть, чтобы нельзя было вернуть. Ну, гульнул. Да, скотина. Осознал всю меру и глубину. Больше не повторится. Правда. Честно. Он не верил даже в юности, что кто-то может поверить в дурацкое: «Я больше не буду». Но теперь-то всё иначе. Теперь он умнее. Сильнее. И возможностей – вагон. Цветы? Он купит ей цветочный магазин. И кондитерскую. И винный бутик. И машину купит, а то она на своей смешной табуретке ездит. Купит ей хорошую дорогую машину. И золотые часы. И шубу. И кольцо с бриллиантами. Вульгарное и блестящее. Два кольца. Три. Или – одно. Тонкое и золотое. Да, так. Тонкое обручальное кольцо. На самый крайний случай. Если всё остальное не сработает. Хотя бы пообещает. Лишь бы вернуть Варю. И он вернёт. Во второй раз – сможет. А о том, что это невозможно, он думать не будет. Невозможного нет. Вот это он себе и должен повторять. Кажется, засыпать с телефоном в руке, на экране которого открыт контакт «Варя», вошло у него в привычку.

Она проревела несколько часов. Даже предположить не могла, что человек способен плакать так долго. С перерывами на туалет, попить водички и попытки успокоиться. И не какой-то абстрактный человек, а она сама, Варвара Самойлова, взрослая женщина, хирург, а вот способна на такое.

Но слезы всё текли и текли. Горло все сжималось и сжималось. Рыдания всё душили и душили. И она плакала. Ревела. Всхлипывала. Какая-то часть мозга, не парализованная болью, понимала – это правильно. Это нужно сделать. Чтобы вышел гной из раны. Чтобы вытек яд. Слезами вымыть из раны грязь и инородные тела. А потом она проведёт антисептическую обработку. Спиртом. Напьётся – завтра или послезавтра. Потом зашьёт. Забинтует. И будет жить дальше. Сможет. Сумеет. Уже делала так. Правда, во второй раз почему-то еще больнее. Ну, так сама виновата – нечего было самым мягким, самым уязвимым местом подставляться.

В три часа ночи Варя усилием воли заставила себя выпить валерьянки, ничего другого из седативных в доме не было. И легла спать. Пару раз еще всхлипнула. И неожиданно уснула.

Утром будильник вызвал самую настоящую, с трудом терпимую головную боль. Мелькнула малодушная мысль позвонить заведующему и сказать, что заболела. Как отработать целый день, если спала меньше четырёх часов? Что она – не человек, что ли? Заболеть не может? С начальством у Вари отношения прекрасные, в том числе и благодаря отцу – она это чётко понимала. Именно поэтому заставила себя встать с постели. Ну чего тут. И вообще, уж работа ее точно не предаст. И работу надо ценить.

Медсестра Волгина руками всплеснула, когда Варя открыла дверь кабинета. Да, такая уж у Вари кожа, что до сих пор и глаза, и нос припухшие. Варвара мысленно собралась. И напрасно. Зоя Анатольевна промолчала. Хотя наверняка догадалась о том, что Варя ревела накануне. И даже о причине слёз, скорее всего, догадалась. Но не сказала ни слова. А вместо этого прикрывала Варю весь день. Всё, что могла, – взяла на себя. Словно закрыла своей пышной фигурой Варвару от любопытных взглядов коллег, ненужных разговоров. Дала ей погрузиться в работу с головой и забыться. В тот день Варя поняла, как ей повезло с медсестрой. Золотой человек. Сердце золотое. И руки золотые, хоть целуй. Только бы время выкроить на это.

А на работе не расслабишься. Больные, как по заказу – непрерывным потоком. И Варя вскрывала, зашивала, перевязывала. И только к концу приёма поняла, как это ей помогло. Она выстояла. Выдержала. Сегодня еще закрепит эффект спиртным. Выпить и вырубиться – усталость и недосып уже сказываются. А завтра будет легче. Самый первый, самый страшный день она пережила. Это как с операцией. Еще будут рецидивы и возможные осложнения, но самый трудный и важный день – первый после операции. Она его пережила.

Телефонный звонок настиг Варю, когда она переодевалась. Она взяла аппарат с опаской. И облегчённо вздохнула, увидев на экране красивую темноволосую девушку. Номер Тихого она удалила сразу же. И даже всякими чёрными списками не стала заморачиваться. Он ей больше не позвонит. И нечего дёргаться.

Варя ответила на звонок.

– Ну, ты где? – раздался звонкий женский голос. – Я уже все колёса твоей машины обпинала.

– Э-э-э… Привет, Любашкин.

– И тебе привет, – рассмеялась невестка. – Выходи, давай, заждалась я тебя, госпожа хирург.

– А ты где?

– Да у твоей машины, – довольно отрапортовала Люба.

– А… зачем?

– Соскучилась!

– Слушай… – Варя вздохнула. Совершенно некстати сейчас явилась Любава. Совершенно.

– Только не говори мне, что у тебя грандиозные планы на вечер! – взмолилась Люба. – Хотя… если свидание… – Невестка вздохнула. – Я понимаю. Извини, если не вовремя. Точно. У тебя же там есть кто-то, кому ты розы стеклянные подарила. Так что если свидание, – немного деланно рассмеялась Любава, – так я всё понимаю и…

– Нет никакого свидания! – отрезала Варя. А потом чуть мягче добавила: – А чего тебе дома не сидится? В вашем положении, мадам…

– Не начинай! – фыркнула невестка. – Я уже с тоски вою. То нельзя, туда не ходи.

– Коля дежурит? – догадалась Варя, натягивая пуховик.

– Нет. Но у него же теперь обширная частная практика. Он сегодня в разъездах, и допоздна. Представляешь, до чего я дошла? Ему в двенадцать ночи звонят какие-то бабы, а я даже уже не ревную.

– Правда? – невольно улыбнулась Варвара, кивая на прощание медсестре и выходя из кабинета.

– А толку? – беспечно отозвалась Любава. – Коля сразу начинает нудно перечислять, сколько ему платят за частные консультации. Знаешь, у твоего брата как-то незаметно любопытная особенность появилась.

– Какая?

– Он одним-двумя словами действует как слоновья доза успокоительного. Даже на меня. Ну и на других… дам… тоже. Звонят ему, рыдают так, что даже я слышу. Он им что-то скажет и всё – тишь, гладь, вменяемая женщина. Вот такой у тебя брат, оказывается, – Люба рассмеялась, но в голосе чувствовалась странная гордость.

– А раньше было наоборот. Умел одним-двумя словами довести до белого каления.

– Ой, это он тоже по-прежнему умеет. Ну, где ты там? Выходи, Леопольд. Выходи, подлый трус.

– Ничего я не трус, – Варя толкнула стеклянную дверь. – Выхожу.

Люба действительно стояла возле ее машины. Короткая расклешённая норковая шубка, брюки для беременных. Варя некстати подумала о том, как, наверное, брат гордится женой. Любаву даже последние месяцы беременности красили. Подлецу, как говорится, всё к лицу. И мозги, что характерно, Любе тоже не отказали. Потому что ей хватило одного взгляда.

– Варя, что случилось?

– А что у меня может случиться? – Варя с независимым видом открыла машину. – Это вообще я должна у тебя спрашивать, что случилось. Какие новости? Как малышка?

– Зубы мне не заговаривай! – прищурилась Люба. Взяла золовку за плечи, вгляделась в лицо. – Всю ночь ревела? Из-за кого? Из-за этого, с розами?

Варя почувствовала, как задрожал подбородок. Ну, правильно. День рабочий окончился. Можно ослабить напряжение. И Люба так некстати…

– Так… – резюмировала сцену Любава. – У тебя дома выпить есть?

– Тебе же нельзя.

– Мне нельзя, а тебе надо!

– Вино, кажется, есть.

– Вот и хорошо. Проехали. Дома всё расскажешь.

– Любаш, да не стоит… Да и в твоём положении…

– Как миленькая всё расскажешь! – инквизиторским тоном пообещала Люба, садясь в машину. А в машине она вдруг положила руку на Варину, тронувшую рычаг ручника. – Варюшка… – сказала она неуверенно. – Ты мне только сейчас скажи… Ты не беременна? – Люба посопела носом. – Аборт? Выкидыш?

– Нет, – криво усмехнулась Варя. Вот только этого ей бы сейчас не хватало для полного счастья. Залететь от Тихого. От одного – «венеричка», от другого – ребёнок. Зашибись! Варя подавила всхлип. – Нет, Любаш, я не беременна. Я же взрослый человек, врач. Со мной таких глупостей не случается.

– Ага, – умиротворённо произнесла Люба. – Это хорошо. Поехали. Будем пить. И разговаривать.

– Понимаешь, Люб… – Варя качнула вино в бокале. Красное. Десертное. Сладкое. Как ирония – в контрасте с тем, о чём она собиралась говорить. – У меня парень был. В студенчестве. Ну, как парень – жених, наверное. Любила его. Сильно. Замуж за него собиралась.

– Юра? – подсказала Люба, осторожно пробуя горячий чай. – Что? – в ответ на удивлённый взгляд. – Ник рассказывал.

– А, ну да, – невесело усмехнулась Варя. – Кое-что Колька знал. Но не всё. В общем, изменил Юра мне. Но это не главное. А главное, что он меня заразил венерическим заболеванием.

Люба едва не поперхнулась чаем. Отодвинула кружку, прижала пальцы к губам и уставилась на Варю широко распахнутыми глазами.

– Да не пугайся так, – хмыкнула Варвара. – Слава богу, не сифилис, не гонорея, не еще чего похуже. Так, можно сказать, версия лайт. Трихомоноз. Слышала?

Люба потрясённо помотала головой.

– Коля знает?

– Нет, – Варя отпила вино. – Никому не говорила. Сама вылечилась. Да и стыдно.

– Да Коля бы тебя понял! – взбунтовалась Люба. – Он тебя, знаешь, как любит!

– Он бы Юрке нос сломал, – все-таки улыбнулась Варя. – А зачем это нужно? – махнула она рукой. – Да и кому?

– Ты его снова встретила? Он к тебе пристаёт? Из-за него ты плакала? – Любу снова прорвало на вопросы.

– Встретила, – Варя налила себе еще вина. – Другого. Снова влюбилась, блин. И мне даже показалось, что и меня тоже… Так, мать его, показалось! А меня вместо этого снова… – Она запила всхлип вином.

– Заразил? – потрясённо выдохнула Люба.

– Нет, – Варя смахнула упрямую слезу со щеки. – Я теперь не такая наивная, без резинок в руки не даюсь. Просто… Просто изменил. Застукала я его с поличным, Любаш. Голым с другой.

Тонкие изящные пальцы Любы Самойловой, те самые пальцы, которыми она умела виртуозно управляться с раскалённым стеклом, сжались в небольшие кулачки.

– Мне бы за горло его подержать… – свистяще прошипела она.

– Вот что со мной не так, Любашик, а? – тоскливо спросила Варя. – Один изменил, еще и «подарком» наградил. Другой изменил, да еще практически у меня на глазах. Мало того, что сначала говорят: «люблю», «моя», а потом обманывают и предают. Так еще и в морду тыкают – смотри, мол, какая ты дура. Наверное, и правда дура. Второй раз. На те же грабли. Почему так происходит, Люб? Почему мне только одни уроды попадаются? – все-таки всхлипнула Варя. Потом икнула.

– Не дури! – Люба сунула ей под нос бокал. – И с больной головы на здоровую не перекладывай! С тобой всё в порядке. Ты у нас умница, красавица и вообще – хирург. Отсекай ненужное! И, знаешь… – Люба забрала Варин бокал с вином и решительно допила остатки. – Бог троицу любит! Вот третий будет у тебя… – Она оттопырила большой палец. – Вот какой! Так что заканчивай киснуть и готовься встретить настоящего мужчину в своей жизни!

– Бокал отдай! – все-таки улыбнулась сквозь слёзы Варя. – Тоже мне, будущая мать, а туда же.

– Уже можно! – с непонятной уверенностью ответила невестка. – Ребёнок уже сформирован полностью, и от глотка вина ничего нам не будет. А мне надо! И… Ох… – охнула она и прижала руку к низу живота слева. – Дочь тоже возмущена мужской подлостью. Распиналась вовсю.

Варя улыбнулась уже увереннее. Приложила ладонь к круглому животу и вслушалась в толчки. Там маленький ребёнок. Маленькое чудо. Девочка, одной крови с Варей. Ее племянница. И вот это по-настоящему важно.

– Ладно, всё. – Варя уже привычным жестом оторвала кусок бумажного полотенца, высморкалась. Второй рулон за сутки. – Пережила Юрия, переживём и Тихона. Время всё лечит. Всё, что мне нужно – время.

– Тихон? Господи, Варька, где ты это чудо в перьях нашла?

– Сам свалился, – отмахнулась Варя.

– Он твой коллега?

– Нет. Я в этот раз богатенького… подцепила. Ресторатор он и довольно успешный.

– И как теперь по ресторанам ходить? – проворчала Люба. – Эх, если бы не мое положение… Я бы Надин позвонила…

– И что?

– Потолковали бы с твоим Тихоном. Ласково. Как девочки. – Ноготки застучали по столу. – Нежно-нежно. За все его старания. Ссс… скотина!

– Перестань! – немного пьяно хихикнула Варя.

У Любавы по сравнению с ее сестрой Надей характер еще мягкий. Надиного крутого темперамента даже Варя не то чтобы побаивалась, но опасалась. Ей под горячую руку лучше не попадаться. Один только человек знал, как с ней справляться. Но этот человек и с суперкомпьютерами умел ладить. – Слушай, а ты… в Коле никогда… не сомневалась?

– Нет, – с завидной уверенностью ответила Люба. – Я и ревную его только для тонуса, – она смущённо улыбнулась. – Я же знаю, что он никогда… И он знает, что я… Да брось, Варя! Два урода – это не показатель!

– Однако, тенденция, – ответила Варя фразой из известного анекдота про чукчей.

– Нет, не тенденция, – упрямо не согласилась Любава. – Просто… Да я просто уверена, что третий будет идеален. И он уже ждёт тебя, Вареничек! Слушай… – внезапно воодушевилась Люба. – А тебе Егорка понравился? Он славный. А с новой стрижкой так вообще красавец!

– Перестань! – Варя улыбнулась. И удивилась – спустя сутки после катастрофы она уже улыбается. – Не порти мальчику жизнь. Сама справлюсь.

– Справишься, конечно, – уверенно кивнула Люба. – Ты только этого своего козла забудь – и всё будет хорошо.

– Легко сказать… – вздохнула невесело Варвара. – Вряд ли смогу. Не так скоро, время нужно.

– Ничего, он подождёт! – уверенно ответила невестка. – Принц твой. Дождётся. Понимаю, хорошая моя, что трудно. Но ты справишься, – Любава обняла золовку за плечи. – Ты же у нас сильная. Ооох… – Она снова положила руку на живот. – Николаевна совсем разбушевалась.

– Бунтует? – улыбнулась Варя.

– Угу. Наверное, домой мне пора. Отец наш скоро явится. Он, конечно, будет «ни петь, ни свистеть» после своего «обхода». Но покормить и почесать за ухом Звероящера надо обязательно.

– Конечно, обязательно! Давай, поезжай. Поздно уже. И… спасибо. За всё.

Люба лишь фыркнула.

В прихожей, помогая Любаве надеть шубку, Варя нерешительно попросила:

– Люб… Ты не говори никому, ладно?

– Обижаешь. – Невестка запахнула шубу. – Я понимаю, что это между нами, девочками.

То ли дело было в Любе, ее присутствии и словах. То ли в бутылке красного десертного. То ли в том, что накануне ночью Варя почти не спала. То ли в тяжёлом рабочем дне. Или в чём-то еще. Но после душа она заснула практически мгновенно. Без слёз, без мыслей. Без сновидений и сожалений. С абсолютно пустой головой.

А утром, едва начался рабочий день, позвонил Николай. Первой мыслью было, что Люба все-таки не сдержала данного слова и рассказала всё Кольке. Поэтому трубку взяла с опаской. А потом подскочила на месте. И оглохла от Колиного вопля.

– Варька! У меня дочь родилась! ДОЧЬ! Леночка! Сегодня ночью! Под утро уже! Дочь, Варька, дочь! У меня родилась дочь!

И тут у Вари снова потекли слезы. Сквозь них она улыбнулась встревоженной Зое Анатольевне, поднявшейся с места вслед за ней. Замахала рукой – дескать, всё в порядке. Но медсестра уже поняла по ее репликам, заулыбалась широко и радостно. И, правда, радость-то какая. Человек родился. Где-то убыло, а где-то прибыло. Всё в гармонии.

Потом Зоя Анатольевна накапала Варе и себе в чай рижского бальзама, одной рукой отметая возражения про «за рулём».

– Отметить надо обязательно! А к вечеру всё выветрится. Там чайная ложка на кружку.

И сегодня, в виде компенсации за вчерашнее, на удивление малолюдно в травмпункте, и есть возможность посидеть и попить чаю. И отметить рождение племянницы. Варвара пила чай с ароматным бальзамом, звонила матери, отцу, бабушке, Надьке. Все всех поздравляли, правда, отец был очень краток – звонок застал его на клиническом разборе. Но голос радостный до невозможности. «Дед я, Вареник, дед! Теперь твоя очередь». От этих слов отца сердце защемило. Но уже терпимо.

Ник позвонил еще раз, ближе к концу рабочего дня. Рассказал подробности, похвастался фото. А потом огорошил просьбой.

– Варька, поехали коляску выбирать?

– Какую? – не сообразила Варя.

– Ленкину! – расхохотался брат. А потом добавил серьезно: – Любава не разрешала мне ничего заранее покупать. Суеверия какие-то вдруг проснулись, до рождения ребёнка, типа, нельзя, чтобы не сглазить, и всё такое. Я думал, в роддом ее сбагрить на плановые роды и заняться этим вплотную. А оно, видишь, как получилось. Любовь Станиславовна вечно всё по-своему делает.

Ник ворчал, но Варя ему не верила. Голос у него был до дурости счастливый. Хотя можно было представить, чего стоила вся эта ситуация ее брату, который привык всё планировать на пять лет вперёд. А тут Люба с Леночкой взяли – и всё папино плановое хозяйствование псу под хвост. Варя улыбнулась.

– Вареник, ну поехали, а? – заныл Колька, по-своему истолковав молчание сестры. – Мать пелёнки-распашонки купит. Кроватку Баженовы обещали. А вот транспорта нет. Поехали, а? Мне одному скучно. И вообще…

Ему хочется с кем-то разделить радость, этот праздник. Варя лишь отдалённо могла себе представить, какая сейчас у Ника эйфория. И с кем, если не с сестрой ее разделить? А для нее это отличный способ отвлечься от своих проблем.

– Давай. Поехали. Только на тебе. Заедешь за мной?

– Договорились! – радостно откликнулся брат. – Объявляется часовая готовность.

Варя щедро налила себе еще бальзаму в кружку с чаем. Теперь можно смело. Машину у больницы оставит. Завтра как-нибудь доберётся до работы. А сегодня у нее праздник. Племянница родилась.

Они почаёвничали с Зоей Анатольевной, поговорили на приятные темы. Медсестра вспомнила аналогичные события тридцатилетней давности из своей жизни. И ни слова о том, что и Варе уже пора о детях подумать. И о ее вчерашнем опухшем лице. Золото у нее Зоя Анатольевна, а не медсестра.

Коля встретил ее у дверей травмпункта. И это было кстати – Варя едва не совершила головокружительный кульбит, поскользнувшись. К вечеру после оттепели снова подморозило. И свежим снежком присыпало.

– Осторожнее! – Брат успел подхватить ее за капюшон, а потом за локоть. – А то придётся возвращаться на работу и оказывать себе первую помощь.

Варя не стала спорить, а вместо этого повисла у Ника на шее и со всей дури проорала ему в ухо:

– С новорождённой вас, папаша!

Коля рассмеялся, потёр ухо.

– Вот зачем моей дочери глухой отец? – И спросил серьёзно: – Ты как, Варвар?

– Прекрасно! Тёткой себя чувствую. Такой взрослой умной тёткой. – И тут под внимательным взглядом брата улыбка сползла с Вариного лица. Любава! Поросёнок! – Люба тебе рассказала, да?

– Угу.

– Когда успела? Ведь обещала же!

– Днём сегодня позвонила. Из роддома, – немного смущенно ответил Ник. – После родов оклемалась и позвонила. Сказала, что в ее отсутствие я отвечаю за твоё душевное состояние. Ну вот я и… отвечаю.

Варя не знала, то ли зареветь, то ли рассмеяться. Хотелось и того, и другого. Причём одновременно.

– Ва-а-рь… – Коля потянул ее за рукав. – А дай мне его позывные и адрес.

– Зачем?

– Морду набью, – как о чем-то само собой разумеющемся сказал брат.

– Поедем лучше коляску выбирать, – все-таки улыбнулась Варя. – Морды бить – это контрпродуктивно.

– Ни фига! Еще как продуктивно. Уродов надо учить. Чтобы неповадно было. Ты-то справилась, а о других подумать? Где твоя женская солидарность?

Варвара хотела ответить рифмой на вопрос «где?». И замерла с открытым ртом. За спиной Коли стоял Тихон.

Тёплый воздух облачком пара вылетал из ее полуоткрытого рта. Слова словно застыли, Варю словно парализовало.

Ник обернулся. Смерил стоящего неподалёку мужчину изучающим взглядом.

– О как. На ловца и зверь бежит.

Варин на первый взгляд медлительный брат-тугодум в некоторые моменты соображал со скоростью болида «Формулы-1». Как сейчас, например. Сразу понял, кто перед ним. Тихон смотрел только на Варю. Странное у него было лицо. Ей показалось, что он такой же, как она: то ли парализованный, то ли замороженный. А потом губы Тихона дрогнули.

– Здравствуй, Варя. Нам нужно поговорить.

Ответить она не успела. Да и не могла пока говорить.

– Варваре Глебовне нынче не до пустых разговоров. Занята Варвара Глебовна.

Тихон перевёл взгляд на Николая. Смерил ничего не выражающим взглядом. И снова посмотрел на Варвару. И те же слова. Тем же тусклым тоном:

– Варя, нам нужно поговорить. – И после паузы добавил: – Пожалуйста.

– Ты глухой? Тупой? – Голос Ника зазвучал громче.

И Варя вдруг отчётливо почувствовала напряжение брата. От него исходила почти физически ощутимая вибрация. Он явно был на взводе. – Тебе русским языком сказано: занята Варвара Глебовна! Сегодня. Завтра. Всегда! Какое из этих слов непонятно?!

Тихон удостоил Николая более пристальным взглядом. И соизволил ответить:

– Ты вообще кто такой?

– Ой, – нехорошо обрадовался Коля. – И на меня внимание барин обратил! Позвольте отрекомендоваться, – он отвесил издевательский поклон. – Самойлов Николай Глебович. Брат Варвары Глебовны. Старший. А еще я врач первой категории. Хирург. Детский. Ты, я смотрю, из детского возраста вроде вышел. Но я в виде исключения могу попробовать тебе мозги вправить. Нетрадиционным способом.

Еще один тяжёлый взгляд Тихона.

– Попробуй, если не боишься. А сейчас уйди с дороги. Нам с Варей поговорить надо. Уйди. По-хорошему прошу.

– По-хорошему? – весело изумился Ник. – А что, может быть и по-плохому?

Они стояли друг против друга. И в голову Варваре, как часто бывает в переломные моменты, пришла дурацкая, парадоксальная и абсолютно не к месту мысль. Как они похожи, когда стоят вот так, набычившись. Фигуры почти одинаковые. Тин, кажется, немного выше. А Колька шире в плечах. Практически одинаковые тёмные джинсы, куртки отличаются: у Коли пуховик, у Тихона кожаная куртка. А позы одинаковые: расставленные пошире для устойчивости ноги, сжатые кулаки, головы слегка вперёд. И хмурые взгляды исподлобья – зеркальная копия.

– Лучше тебе не проверять, – процедил сквозь зубы Тихон. – Отойди. Дай нам поговорить с Варей. Потом, если хочешь, и с тобой парой слов перекинусь.

Колька усмехнулся. Посмотрел, бросил взгляд в сторону, словно призывая кого-то невидимого в свидетели чужой наглости и глупости. Дескать, ходят же по земле такие недогадливые люди. И без дальнейших предупреждений молниеносно ударил прямым справа в челюсть, дополнив удар подсечкой.

Гололёд сыграл свою роль. Если бы не он – вряд ли у Ника получилось уложить соперника с одного попадания. Но Тихон покачнулся от неожиданного удара, потерял равновесие, поскользнулся и, нелепо взмахнув руками, грохнулся навзничь. Правда, в последний момент он успел сгруппироваться и упал на бок.

– Коля! – У Вари все же прорезался голос. – Прекрати!

– Прекратил, – Ник слегка встряхнул рукой, подул на костяшки. – Чуть кисть не выбил – здоровенный лось какой. Давненько я не разминался. Не думал, что завалю с одного удара. Эй, говорливый, добавки хочешь?

Суки подлые – эти «вольники» с их подсечками! Сейчас рыжий огребёт! И он, Тихон, не посмотрит, что это Варькин брат! Никому не позволит бить себя безнаказанно. Особенно на глазах у любимой женщины. Сейчас встанет. И выдаст ответку. Сейчас встанет. Не получается… Упал неудачно. Попытался при падении сгруппироваться – и на больное плечо как раз. Ничего, всё равно бить будет справа. Только бы встать. Что-то тяжело вставать. Дышать трудно: будто воздух весь куда-то делся. И руки ватные. И стало вдруг почему-то темнеть вокруг. И звон – колокольный. Откуда здесь колокола? Надо встать. Обязательно надо встать. Надо вста…

Мир погас резко, как изображение в телевизоре.

– Вставай давай. – Высокий рыжеволосый мужчина стоял, уперев руки в пояс. – Вставай. И попробуй дать сдачи, ты мужик или кто?

Мужчина на припорошённом снегом льду попытался встать. Приподнялся на локте. Кажется, попробовал что-то сказать. И тяжело рухнул в снег.

– Вставай, сволочь, – уже не так уверенно повторил Ник. – Поднимайся. Сейчас добавка будет.

В ответ только молчание.

– Коля… – прошептала Варя. – Ты что наделал?

– Я его просто ударил! Чуть-чуть. Как хрустальный, блин. Да он притворяется, смотри, даже крови нет!

Варя рухнула на колени рядом с Тихоном. Веко – вверх. Запястье – пульс. О господи. Шея – сонная артерия… Она подняла взгляд на брата. Непослушными губами выдохнула:

– Коля… Коленька…

Ник еще какое-то время молча недоверчиво хмурится. Потом делает шаг, другой. И опускается на колени в снег – с другой стороны от Тихона. Трогает его в том же порядке – веко, запястье, шея. Недоверчиво переводит взгляд на сестру.

– Твою мать…

В этот момент два потомственных хирурга Варвара и Николай Самойловы проявили совсем не свойственный им непрофессионализм. Они позволили себе потерять несколько драгоценных секунд, когда потрясённо смотрели друг на друга. Когда же они перевели взгляды на человека, лежащего между ними, то его лицо сравнялось с цветом окружающего снега.

И тут брат и сестра вскочили на ноги. В них с безошибочной точностью включился механизм, вбитый генами и годами учёбы и работы. Но песочные часы уже перевернулись. Начался обратный отсчёт. Счёт крупинкам песка, которые одна за другой неумолимо сыпались вниз. Обратный отсчёт начался для всех троих. Но для того, кто лежал на снегу, он начался иначе. Любая из этих песчинок-секунд могла стать последней в его жизни.