Действие четырнадцатое

Две труппы – из столицы и из провинции – дают совместное выступление.

Из авторской суфлёрской будки, со вздохом: «Что ж вас так много-то? А потом, раздражённо побулькивая коньяком из кофейника: «Ну пустите уже героя к героине, не толпитесь рядом!».

Он обрёл то, что уже и не чаял. Не ждал, но все-таки надеялся. Семья. Теперь у него есть семья. Но, как это часто бывает в жизни, приобретение обернулось и потерей. Ты что-то получаешь – тебе кажется, что просто так, повезло. Но нет. Где-то убыло. Или убудет.

Только вернувшись к корням, Тин полной мерой осознал, что натворил. Что он там себе думал на следующий день после того проклятого дня? Что купит Варе цветочный магазин? Что предложит обручальное кольцо? Ха-ха. Всего золотовалютного запаса самых богатых стран мира не хватит, чтобы купить Варино прощение. И дело даже не в том, что сам Тин вернулся к другой, изначальной системе ценностей. Кроме этого, он теперь лучше знал Варю. Он познакомился с ее отцом и братом. Узнал, что это за люди. И понял, что за человек на самом деле Варвара Глебовна Самойлова. Не сладкая рыжуля, с которой ему охрененно в постели и нескучно время проводить. Нет, другая. Та, которую он старательно пытался игнорировать всё это время. Ее интеллект, силу характера, чувство юмора, жизненные принципы. Всё теперь вышло на первый план. Из-за Вариной аккуратной спины вышли две здоровенные фигуры. Двое мужчин, так похожих между собой и на нее. Ее отец и брат. И это окончательно и бесповоротно показало Тихону, что за человек Варя, в какой семье выросла, кто ее воспитывал. И яснее ясного сказало, что у Тина нет шансов. Такая, как она, не простит того, что он сделал. Это просто невозможно простить. Да и сам он – он теперешний – никак не мог понять, как та Варя, которую он теперь узнал, сможет простить его тогдашнего, тот его поступок. Этот поступок был просто за гранью всего. Хотел отрезать ее – и отрезал. Окончательно. Обрыв, обвал, катастрофа.

То, что поначалу, сразу казалось ему всего лишь большой лужей, препятствием значительным, но преодолимым, ну, подумаешь, ноги намочит в худшем случае, оказалось на деле огромным океаном. Не докричаться, не переплыть. Только утопиться с горя.

Как же он тосковал без нее. По их разговорам. По ее улыбке. По тому, как много нового и интересного узнавал от нее. У него за годы самостоятельной жизни выработалась привычка в разговорах помалкивать и мотать на ус, отделываясь шутками. Сказывались пробелы в образовании и жизненные университеты. С Варей же было нереально интересно и комфортно – включались на полную мозги, появлялось желание говорить и слушать. И много чего еще делать. Да, много чего еще у них было. Так много. Старательно не вспоминал то, что связывало их в постели, хотя прорывалось иногда – неконтролируемо. Как он наматывает на палец ее тугой гладкий локон, как идеально ложатся его руки на ее тело – кажется, все Варины впадинки и выпуклости точно созданы под его руки. Как сказано: каждой твари по паре? Он свою пару нашёл. И потерял. И память снова вероломно приводила его в тот злосчастный день, как она стояла и смотрела на него. А потом отвернулась. Тихон запомнил навсегда ее удаляющуюся спину…

Раздумья прервал звонок телефона.

– Тихон Аристархович, вас тут спрашивают.

– Кто?

Услышав в трубке ответ метрдотеля, едва ли не бегом сорвался с места. Ну наконец-то! Николай!

– Здорово.

– Привет, – с видимым удовольствием Тин ответил на рукопожатие. – Какими судьбами?

– Да так, – пожал плечами Самойлов-младший. – О здоровье заскочил разузнать. Как рука?

– Ага, как же! Поужинать на халяву заехал, так и скажи, – Тихон так обрадовался встрече, что тут же начал нести чушь.

– Не знаю, не знаю… – протянул Ник. – Рискну ли я в вашей забегаловке что-то съесть без опасения нажить гастрит.

– Пошли уже! – рассмеялся Тин и хлопнул Самойлова по плечу. – Доширака тебе заварю.

Под удивлённым взглядом метрдотеля они двинулись в зал. На пороге Тихон обернулся.

– Никодим Иваныч, запомни хорошенько этого человека. После его визитов всегда ложки пересчитывай.

Спутник Тихого только фыркнул. А Тихон улыбнулся.

Никодим-Виталий слова хозяина во внимание не принял. А взгляд расшифровал однозначно: этот молодой мужчина гость непростой, а из числа самых дорогих. Да и наружность больно примечательная. Рыжие волосы, голубые глаза. Никак брат Варвары Глебовны пожаловал. Хороший признак.

– Слушай, куда в тебя столько влезает? Ты меня разоришь!

– Я ем редко, но метко, – не смутился Николай.

Тихон отчётливо представил, как проходит день Коли – детского хирурга. Почему-то это Тину показалось более ответственным. Взрослые, что? Взрослые уже пожили. А маленький ребёнок… Такая ответственность.

– Ты в первый раз за день ешь?

– Почему в первый? – удивился Ник. – Меня из дома без завтрака не отпускают. Так что ем второй раз. Так… – Он сыто откинулся на спинку стула. – Я, кажется, всё.

– Неужели? И даже чаю не попьёте?

– Сейчас прямо! – расхохотался Николай. – Чаю обязательно. Но уже без ничего. Если только лимончик. Эх, последняя порция рыбы была явно лишней. Но не оторваться, так вкусно.

– Я передам повару, – скупо улыбнулся Тин. Дождался, пока сервируют чай, лимон, орешки в меду и варенье. И задал вопрос, который давно вертелся на языке. – Как Варя?

Николай задумчиво помешивал ложечкой чай в чашке. Думал, как ответить подипломатичнее, чтобы соблюсти интересы всех, так сказать, сторон. И в итоге брякнул как есть:

– Никак!

– В каком смысле?

– В прямом! О тебе слышать ничего не хочет. Только имя твоё помяни – и сразу ясно становится, почему я ее Рыжим Орком в детстве дразнил.

– Орк? Варя – Рыжий Орк? Да ладно, чушь какая! – недоверчиво покачал головой Тин.

– Это ты ее плохо знаешь, – Николай пригубил чай, одобрительно кивнул. – Сейчас с ней лучше о тебе не заговаривать: огребёшь столько, что не унесёшь за раз.

– Ну, а в целом… как она? – Тин из всех сил пытался не показать, как разочарован. Хотя чего он ждал? Всё закономерно.

– А что в целом? – Николай подцепил с тарелочки кружок лимона и, слегка поморщившись, принялся жевать. – Живёт. Работает. У нас бывает часто – Любаву развлекает, Леночку нянчит.

Любава – жена, Леночка – дочь. Это Тихон уже выучил.

– Как дочка? Растёт? – Он перевёл разговор в нейтральное русло. Всё важное для себя Тин узнал.

– А куда она денется! – довольно отрапортовал молодой отец. – Щёки отъела как у хомяка – из-за спины видно. Смотри.

Тихон осторожно взял в руки телефон. Вообще, это знак доверия, как он считал. Тин свой телефон кому попало в руки не давал.

С экрана довольно улыбалось очаровательное круглощёкое создание. И щеки, и улыбка были такие, что Тихон поймал себя на том, что улыбается в ответ, хотя это всего лишь фото.

– По-моему, дочка на тебя не очень похожа.

– Ну, оно, может, и к лучшему, – невозмутимо ответил Ник.

Палец Тина дёрнулся на экране, и фото пухлощёкой малышки сменило фото молодой женщины. Сразу было очевидно, что это фото очень личное, несмотря на то, что видны только лицо вполоборота и голое плечо. Очень красивые – и лицо, и плечо.

– Извини, – неловко вернул телефон Николаю. – Я нечаянно.

Ник спокойно кивнул и, выключив экран, убрал аппарат в карман.

– У тебя… очень красивая жена, – Тин попытался сгладить свою досадную оплошность.

– Угу, – Самойлов снова вернулся к чаю. – Там, где взял, уже нет. Всех разобрали.

– Почему всех? Их много было? Не думаю, что таких девушек бывает много. Штучная работа.

– А вот и нет! – рассмеялся Ник. – У меня Любава – из тройни. Их три таких красавицы, представляешь?

Тин только удивлённо покачал головой.

– Но все уже при мужьях, – зачем-то уточнил Ник.

– Да мне и не надо. У меня своя есть. Или… нет. – И тут Тихон низко опустил голову. Устал вдруг задирать подбородок и делать вид, что всё в порядке. А какое «в порядке»? Даже дышится в последнее время будто через силу. Словно через несколько слоёв марли. Словно только рядом с Варей можно дышать. А рядом с ней ему места нет. Не достоин.

– Вот какого хрена?! – Ник резко и с досадой звякнул о блюдце чашкой. – Какого, я тебя спрашиваю, ты всё это натворил? А теперь – зашибись! Варька мается, ты маешься, все несчастные! Какого лешего ты это сотворил, если ты ее любишь?

Ответа не было. Тихон ответа не знал. Все ответы, что придумывались, не отвечали на главный вопрос. Как он мог убить то, чем дышал?

– Не знаю, – ответил Тихон только чтобы не молчать. – Испугался.

– Чего? Чего может испугаться такой большой мальчик, как ты?

Тин разглядывал узор на чашке. Внимательно. Все причудливые завитки махровой розы, украшавшей бок пузатой чашки.

– Испугался, что она стала мне нужна, своей зависимости от нее. Не привык. Тогда еще не знал, что по-другому не бывает. Если по-настоящему.

Пузатая чайная чашка с махровой розой на боку, целиком и полностью поглотившая внимание Тина, избавила его от жалости, которая откровенно читалась во взгляде собеседника. А жалости Тихон в свой адрес не любил.

– Дурак ты, – вздохнул Николай.

– Угу, – уныло согласился Тин.

– А знаешь, я ведь тоже в своё время… – Ник сам не понимал, зачем решился на откровенность. И с кем!

– Ты? – Тихон наконец-то поднял взгляд от чашки. – Что, тоже натворил дел?

– Не думай, не так, как ты! – фыркнул Николай.

– Расскажи! – Голос Тина прозвучал требовательно.

Но Ник не обратил на это внимания. Он всё равно решил рассказать. Жалко дурня. Неправильно, но жаль.

– Ну… в общем… это… короче… Случилась такая… хм… ситуация. И Люба мне говорит: «Я люблю тебя».

– А ты?

– А я такой: «Спасибо, мне очень приятно».

Тин посмотрел на собеседника пару секунд, захохотал, но резко оборвал смех.

– Ну и кто из нас дурак?

– Да я в тот день в аварию попал! – тут же принялся оправдываться Ник. – У меня была сломана нога, сотрясение средней степени и вообще!

– А у меня ангина! И интоксикация!

Неожиданно в разговоре возникла пауза.

– Вечно мы придумываем себе какие-то оправдания, да? – через некоторое время вздохнул Ник.

– Угу, – снова уныло подтвердил Тин.

Когда они уже прощались у дверей «ТинЪ», Ник все-таки сказал, хотя до последнего сомневался в целесообразности:

– У Варвары четырнадцатого день рождения.

– Апреля? – переспросил Тихон и тут же спохватился. Конечно, апреля, чего же еще? Четырнадцатое марта уже прошло. А ведь он даже не знал, когда у Вари день рождения. Не удосужился поинтересоваться. Как она вообще его выносила со всем его эгоцентризмом столько времени? Тихону стало тоскливо.

– Да, апреля, – кивнул Николай.

– Считаешь, мне стоит… – Тин не закончил свою мысль. Он и сам не мог до конца ее сформулировать.

– Не знаю! – раздражённо отозвался Ник. – Ты умный, собственный бизнес имеешь, вот и думай.

– А где она праздновать будет?

– Нигде не хочет, – хмуро ответил Ник. – Но фиг ей кто позволит слить днюху. Так что, скорее всего, у родителей дома.

Тихон представил, как он приходит к родителям Вари. И как его спускают с лестницы. Интересно, какой этаж? Нет, это его не испугало. Но контрпродуктивно же.

– Коля, пять минут потерпи, сейчас на стол накрою, – встретила мужа Люба.

– Спасибо, – отозвался Ник, принимая дочь с рук сестры. – Я не голоден.

– Где ты успел? – удивилась Люба. – У вас какой-то фуршет внезапный на работе организовался? У кого-то день рождения?

– А… Ну… – Ник деликатно кашлянул. И решил, что лучше сказать правду. У него ребёнок на руках. Не должны убить. – Я у Тина поужинал.

Повисла тишина. Любава переводила встревоженный взгляд с мужа на невестку.

– Коля-я… – У Вари свистящий голос и очень нехорошие интонации. – Скажи мне, что происходит, а? Какого чёрта ты якшаешься с человеком, который меня оскорбил и которому ты в морду лица дал? Ты же знаешь… Да как ты мог… Да что происходит, в конце концов?

Ник плотнее прижал к себе тёплое тельце дочери.

– Слушай, не ори только, ладно? Я всё помню. И всё понимаю. Но вспомни и ты. Мы… точнее я… Я же его чуть не убил. А потом мы чудом его спасли с батиной помощью.

– И зачем ты мне это говоришь? – Варвара воинственно упёрла руки в бока. – Я на память не жалуюсь. Я всё помню!

– Ну не ори ты так! – почти взмолился Ник. – Ребёнка разбудишь. Помнишь, в какой-то книжке: «Мы в ответе за тех, кого спасли»?

– Мы в ответе за тех, кого приручили!

– Один хрен! – рявкнул, не выдержав, Николай. – Всё равно я чувствую за него ответственность. Он такой дурень…

Люба тихонько охнула. Варя вздохнула.

– Он почти двухметровый здоровенный детина, у которого за плечами секция борьбы, в собственности три ресторана, и вдобавок куча хамства и наглости! Он не нуждается ни в чьей опеке! Коля, ты соображаешь, что ты говоришь и что делаешь?

– Всё-всё, – Ник понял, что спорить бессмысленно. – Проехали, забыли.

– И отдай мне Леночку!

А Елена Николаевна всю бурную дискуссию благополучно проспала.

Варя и Люба гуляли с Леночкой.

– Люба, – Варя уверенно форсировала колёсами коляски очередной бордюр, – ты понимаешь, что двигает твоим мужем? Я вот совсем не понимаю, какого… какого хрена он общается с… Тихоном?

– Не знаю, – вздохнула Люба. Она потянулась к коляске, достала из кармашка бутылку с водой. Жарко, и солнце печёт совсем уже по-весеннему. – Но, видишь ли… Нет, я всё понимаю, у вас с Колей свои отношения, и вы часто подшучиваете друг над другом. Но, знаешь, Ник очень хорошо разбирается в людях, правда. Он научился. Специфика работы с родителями маленьких пациентов заставила. Ник довольно редко ошибается в своих оценках.

– И ты Тихого защищаешь?

– Нет! Я Тихона не защищаю.

Имя Тихона заставило сердце Вари предательски дрогнуть. Да сколько же можно? Почему ее не оставят в покое?

Люба положила бутылку на место.

– Я его совсем не знаю как человека, а с тобой он поступил омерзительно. Я тебе говорю про Колю. Коля фальшь в людях за версту чует. У него на это звероящерское чутье.

Варя вздохнула. Она не знала, что сказать. И поэтому просто спросила:

– Купим мороженое?

– Давай! – с радостью согласилась Люба. А потом спросила нарочито строго: – Ты подумала насчёт подарка на день рождения?

– Подумала, – кивнула невесело Варя. – Мне бы какой-нибудь стиратель памяти. Чтобы вычеркнуть кое-что из воспоминаний.

– Значит, подарим абонемент в СПА-салон, – деловито кивнула Любава и махнула рукой. – Вон там киоск.

– Может, не надо СПА?

– Надо! – безапелляционно ответила Люба.

Тихон не смог прийти к ней на ее день рождения. Он знал, что своим визитом доставит ей только неприятные переживания. Но Тин физически не мог пройти мимо этого дня. И он сделал то, что потом не раз приносило ему облегчение, когда становилось совсем невмоготу.

Тин сидел на качелях на детской площадке. «Эскалада» припаркована в соседнем дворе. Качели негромко скрипят. На двор уже опустились плотные сумерки. Он знает, что Варя отмечает день рождения у родителей. Скоро она должна вернуться – уже поздно. У дверей квартиры ее ждёт букет из двадцати восьми белых роз – по числу ее лет. Безымянный букет белых роз на коврике у дверей ее квартиры. Конечно, если этот букет не прибрал к рукам кто-нибудь из ушлых соседей. Но этот момент Тин оставил на волю случая. А сейчас слегка поскрипывают качели, временами налетает порыв сырого ветра и всё гуще делаются апрельские сумерки.

Неожиданный свет фар высветил детскую площадку. Машина остановилась у Вариного подъезда. В вечерней тишине отчётливо слышатся знакомые голоса: Николай, Варя. Судя по всему, за рулём жена Ника. Видимо, это связано с тем, что она не употребляет спиртное, – маленький ребёнок, всё такое.

Качели замерли, не скрипят. Тихона не видно в сумерках двора. Звучат смех, слова прощания, хлопает подъездная дверь. Машина уезжает.

Тихон поднимает голову и долго всматривается в окна, пока одно, нужное, не загорается тёплым светло-оранжевым светом. Он встал с качелей и направился к двери подъезда. У него есть электронный ключ, заказать его оказалось совсем несложно, нужно иметь лишь немного денег и каплю наглости. И того, и другого у него с избытком. Поднялся к квартире пешком. Букета у дверей нет.

Тихон застыл, прижав ладонь к двери. И как мальчишка мечтает о том, чтобы дверь сейчас вдруг по мановению волшебной палочки открылась. Но чуда не случается, и он уходит, чтобы еще не раз вернуться в этот двор. Чтобы, как мальчишка, смотреть на заветное окно на пятом этаже. В густых апрельских, тонких майских, бледных июньских и душных июльских сумерках.

И только качели под порывами ветра тоненько скрипят на одной ноте.

Варя точно знала, от кого эти цветы. Сердце подсказало. Ах, если бы он дал ей знак! Написал записку. Хоть что-то, за что можно было зацепиться, чтобы с чистой совестью вышвырнуть розы в мусорное ведро. Или просто оставить их в подъезде. Но знака не было. Двадцать восемь безымянных белых роз.

Нет, она не могла их выбросить. И букет стоял две недели, не демонстрируя ни малейших признаков увядания. Говорят, если цветы подарены от чистого сердца, они стоят долго и не вянут. Чушь какая.

Тихон постучался и вошёл в кабинет Самойлова.

– Добрый день, Глеб Николаевич.

– Здравствуй, Тихон, – Самойлов-старший нимало не удивился его визиту. – Что, принёс?

– Да, – Тин протянул заведующему результаты сканирования сосудов. Собственно, Тихону объяснили всё необходимое, но он предпочёл показать данные обследования Глебу Николаевичу. К тому же – повод.

Самойлов-старший пробежался бегло по листочку с результатом. Кивнул удовлетворённо.

– Всё отлично. Как по ощущениям?

– По ощущениям тоже хорошо.

Заведующий задумчиво кивнул. Вряд ли его мысли были заняты бумажкой, которую принёс Тин. Можно было далее чужое время не занимать. Но вместо этого Тихон сел на стул у стола.

– Что мне делать, Глеб Николаевич?

– Да всё в обычном режиме делать. Ну, может, самую малость в щадящем. Не давай руке лениться. Но и не перенапрягай. Прислушивайся к ощущениям. Ну и курс массажа нехудо бы повторить через месяц.

– Я не о том.

– А о чём? – искренне удивился Самойлов.

– Я о Варе. Как мне с ней помириться?

Глеб Николаевич изумлённо покачал головой.

– Ну ты нахал… Мало того, что обидел мою дочь. Мало того, что мне пришлось тебя спасать после того, как тебе совершенно заслуженно вмазал мой сын. Так теперь ты приходишь ко мне и имеешь наглость спрашивать совет, как выпросить прощение у моей дочери! А не оборзел ли ты, Тихон Аристархович?

– Мне деваться некуда, – покорно вздохнул Тин.

Ему уже и в самом деле было всё равно, кто и что о нём подумает. Всё в жизни расползалось куда-то, ускользало от внимания, потому что исчезло главное. Как он упустил, когда Варя стала главной в его судьбе? И как он умудрился не понять и потерять ее? А теперь собирает всё по клочкам, а ведь не собирается… Словно лоскуты для одеяла у матери. Узор не получается, лишь бесполезный ворох тряпья, а всё потому, что он не знает, как всё исправить.

– Каков страдалец, – хмыкнул Самойлов без тени сочувствия. – Чего ты от меня-то хочешь? Неужели совет?

– Да. Или… Как вы думаете… Варя простит меня?

– Бог простит, – буркнул Глеб Николаевич. А потом смягчил тон: – Женщины так устроены, что если любят – простят. Точнее, могут простить. А мы, мужики, этим… – тут его голос стал задумчивым, и свою мысль он закончил после вздоха, – подло пользуемся.

– А Варя меня… любит?

– А я-то откуда знаю? – округлил глаза Самойлов. – Это только Варвара знает. Но… – Он потёр лоб. – Фиг она тебе это скажет.

– Так что мне делать тогда?

– Ты все-таки вымогаешь у меня совет? – вздохнул Глеб Николаевич. – Ничего не делай. Пока. Варвара тебя сейчас всё равно к себе не подпустит. Я свою дочь знаю. У нее сейчас вулкан внутри. Сунешься – обожжёшь ее, обгоришь сам. Хотя на тебя мне плевать. В общем, дай ей время остыть.

– Долго?

– Как повезёт, – пожал плечами Самойлов. – Учитывая гены Вариной мамы, тебе может крепко не повезти.

– А если она… А как она без меня…

– За Варварой мы присмотрим и глупостей делать не дадим. Но если на горизонте появится приличный, порядочный и не такой контуженый как ты…

– Глеб Николаевич!

– Брысь с глаз моих, Тихон. Я всё сказал.

Тихона надо вычеркнуть, удалить из памяти. Сделать так, чтобы не вспоминать. Чтобы жить так, будто его не было.

Но… невозможно.

Не сходятся края раны. Физически не стягиваются, не дотягиваются друг до друга. Не хватает ткани. Нужна заплатка, имплантат, но чем? Чем заткнуть эту дыру? Думала – работой. И прогадала. Совсем не помогает. Словно в черную дыру ухали дежурства, подготовка к квалификационной работе и два семинара. Карьерные устремления ухнули туда же, в эту же самую чёрную дыру. Теперь это казалось бледным и несущественным. Тихий прогрыз в Вариной жизни огромную дыру, и ее не удавалось залатать ничем.

Только Леночкой спасалась, но даже общение с племянницей отдавало горечью. Чёртов Тихий разнёс Варе весь гормональный баланс. Вслед за проснувшимся ли-би-до попёрли в режиме гиперфункции эстрогены и прогестины. Желание иметь собственного ребёнка вставало комком в горле, когда Варя брала Леночку на руки. Будь ты проклят, Тихий…

И если бы еще о нём не напоминали постоянно. Предатель Колька. Форменный предатель! И отец туда же. Будто невзначай как о каком-то постороннем, но интересном случае, он взял и за семейным обедом рассказал в красках и лицах историю семьи Тихих. Варе поначалу хотелось закричать, заткнуть уши. А потом она слушала с замиранием сердца. Удивительная история, просто удивительная. И… и Тишу жалко. Строптивого, не сумевшего поладить с семьёй парнишку ей было до слез жаль. И пуля… В груди холодело, когда представляла, что бы было, если Коли и самой Вари не оказалось рядом? Может, и благо это? Может, для того она появилась в его жизни? Для этого и случилась вся эта цепь событий, чтобы спасти ему жизнь? Тогда цена невелика. Нет, неправильные мысли, гнать от себя, гнать.

Единственное достижение за всё это время – она не позволила себе придумать Тихону оправдание. Не морочила голову вопросом зачем он тогда пришёл. Это не имело никакого значения. То, что он сделал, не могло иметь ни оправданий, ни объяснений. Так какая, к дьяволу, разница?

Но он застрял в ее жизни. Как эта чёртова пуля в его плече, застрял в ее жизни. Постоянно болит, ноет, не даёт о себе забыть. И не удалишь. Слишком близко к сердцу.

Она страстно хотела его забыть. Но это оказалось невозможно. Он присутствовал постоянной незримой тенью. Иногда ей казалось, что стоит открыть дверь, и она увидит его. Молчит, опираясь ладонью о дверной косяк.

Визит родителей в ресторан пришлось перенести на вторую половину воскресенья – Тихон уже забыть успел, что жизнь отца накрепко связана с ритмом жизни храма. А там службы – утренняя воскресная, вечерняя субботняя. Тут же попутно сообразил и уточнил у Софии: нет ли какого-нибудь поста сейчас, чтобы меню скорректировать. Но оказалось, что поста нет, как и ограничений.

Отец настоял на том, что они доберутся сами, и Тихон в этом вопросе пошёл ему навстречу. Лишь вышел встречать к дверям ресторана.

Отец облачился в допотопный темно-серый, почти чёрный костюм. На матери было синее платье в мелких розовых цветочках. Они были такие старомодные, такие родные, что непривычно сильно защемило сердце и даже защипало в глазах. Тихон самолично открыл двери и бросил строгий взгляд на Никодима-Виталия. Персоналу были даны строжайшие указания, официантов муштровал Тин с утра самолично, а с кухни его выставили, дабы не мешал. Тихон жутко волновался. Так, словно к нему сразу налоговая, санинспекция и ОБЭП до кучи пожаловали. Даже нет – сильнее. Одобрение отца значило гораздо больше всего этого.

Аристарх Петрович остановился, оглядел зал, кивнул удовлетворённо.

– Хорошо тут. Тихо, спокойно. Солидно, – помолчал и добавил: – Добротно.

– И вкусно, – рискнул немного похвастаться Тин. – Пойдём?

К чаю Тихон успокоился. Он понял, что отцу понравилось его заведение. Впрочем, Аристарх Петрович и словами на похвалу не поскупился. Немного сказал, но от души. И у Тина так отлегло от сердца, что тут же от облегчения сморозил глупость:

– Батя, на тебе, никак, тот самый костюм, в котором ты…

Тут Тин вспомнил, когда в последний раз видел отца в этом костюме. И замолчал смущённо.

– А что? – Отец невозмутимо поправил лацкан. – Хорошая вещь. Шевиот. Нынче так не шьют, верно, матушка?

Серафима Андреевна с улыбкой кивнула.

– Я в этом самом костюме еще Серафиму Андреевну в ЗАГС водил. Английская вещь. Сносу ей нет.

Тихон не смог сдержать улыбку.

– Получается, ты за все эти годы нисколько не поправился?

И кажется, даже наоборот – костюм сидел на отце немного мешковато. Будто велик.

– А чего мне поправляться? – улыбнулся Аристарх Петрович. – Воздержание в пище и активный образ жизни не способствуют накоплению излишков. Это вот ты, Тиша, отъел за годы… щеки-то.

Тин хмыкнул. Что скажешь? Правда. За то время, что прошло с его ухода из родительского дома, он набрал килограммов десять. А то и двадцать. А может, и тридцать. Он не считал.

– А с другой стороны, – невозмутимо продолжил Аристарх Петрович, – какой же ты хозяин заведения, где людей кормят, ежели тощ, как вобла вяленая?

Тихон рассмеялся. Даже не думал. Что спустя столько лет холода в душе он вдруг возьмёт и враз растает. И что так покойно и хорошо с родителями. Так бы и сидел с ними, хоть до утра. И слушал бы рассказы об их молодости, о своём детстве, о том, как росли София и Лиза, о деде и прадеде.

Но всё имеет обыкновение заканчиваться. Даже такие душевные семейные вечера. Но прощаться не хотелось, и Тин вдруг предложил – неожиданно для себя – самому отвезти родителей домой. А что, надо руку в бою проверить. К тому же, что там ехать до той Коломны? Тем более сейчас, когда пробки все уже рассосались. К одиннадцати точно будут дома.

Его предложение обсудили и приняли, но с одним условием. Обратно он ночью не поедет – останется ночевать у родителей. Да и пусть. Завтра понедельник. Для всех нормальных людей первый рабочий день. А рестораторы после бурных выходных отдыхают. Вот и Тин отдохнёт. Оставив краткие инструкции Никодиму-Виталию, Тихон Тихий покатил в Коломну. Впервые за долгие годы с чётким ощущением, что возвращается домой.

И спалось ему в родительском доме крепко и без сновидений, что вообще удивительно. Словно стены старого дома хранили его сон, не позволяя ничему дурному проникнуть.

Тин позволил себе выспаться. Да что там – он нагло продрых до половины одиннадцатого. Сквозь сон слышал, как орут соседские петухи, как звонят к заутрене в храме, который был совсем неподалёку. Ему, уже десяток лет живущему в Москве, гораздо привычнее было просыпаться если не от будильника, так под соседский перфоратор. Или, если повезёт, под Лепса. А звуки этого утра, пусть и непривычные, не помешали. Лишь улыбнулся во сне.

После того, как проснулся, еще позволил себе поваляться в постели и подумать о Варе. С этого начинался и этим заканчивался каждый его день. Последние дни вообще оставляли ощущение цугцванга. Тин вдруг невесело усмехнулся, вспомнив, как употреблял это слово к месту и не к месту, когда узнал. А сейчас оно как нельзя лучше отражало его общее настроение. Куда ни кинь – везде клин. Это если по-простому и без выпендрёжа.

Тин решил, что хватит валяться, встал и побрёл умываться и завтракать.

Поздний завтрак – яичница, как он любит. У деревенских яиц желток тёмно-жёлтый, почти оранжевый. Вкусно невозможно, как в детстве. И утренние препирательства с Лизой, и серьёзные разговоры с Софией – под духовитый чай со смородиновыми листочками, на который подоспел и глава семейства.

И так хорошо, что хоть не уезжай. Непонятно совершенно, почему Тину душно здесь было пятнадцать лет назад. Сейчас же дышится полной грудью. Не надышаться. Как давно так хорошо ему не было. С того проклятого дня…

– Долго еще киснуть будем, Тихон Аристархович? – Вопрос отца прозвучал, как говорится, громом среди ясного неба.

Тин едва чаем не поперхнулся.

– Чего?

– С Варенькой когда на мировую идти намерен?

Тихон тяжело вздохнул и отставил в сторону чашку.

– Думаешь, просто?

– Не думаю. А делать всё одно надо, – невозмутимо ответил Аристарх Петрович.

Обо всех тех событиях Тихон рассказал отцу сам. В тот день первой, после многолетней разлуки, встречи, когда слова удержать невозможно было, и он ими просто захлёбывался. Раскрыл душу. Кое о чём, может, и стоило умолчать. Но он открылся. А, возможно, последствия наркоза. Кто его знает.

– Тишенька… – Мать погладила его по руке. – Ну нельзя же так… Во грехе. Если любишь, так чего ждёшь? Женись как положено по людским и божеским законам. Раз такая девушка хорошая.

– Ты-то откуда знаешь, – Тин вздохнул, – что хорошая?

Тихон бросил косой взгляд на отца. Верил, что у того достало ума все неприглядные подробности не довести до сведения матери. Аристарх едва заметно кивнул.

– Ну так отец говорил, что это дочка Глеба Николаевича. А Глеб Николаевич такой человек, на которых земля держится. Как же у него может быть дочка плохая?

Железная логика, что тут скажешь.

– Ну, когда свататься сподобишься? – Отец явно не намеревался менять тему.

– Да не пойдёт она за меня! – Тихон сам поразился, сколько отчаяния прозвучало в голосе вместо ожидаемой бравады.

– Спрашивал? – поинтересовался отец деловито.

– Толку? И так знаю, что скажут.

– Ты за других не решай. – Отец степенно отпил чай. – А возьми да спроси. Не переломишься, поди.

Тин только вздохнул. Мать снова погладила его по руке.

– Тишенька… Ну поругались – с кем не бывает. Милые бранятся – только тешатся. Вспомни, чем ты ее завоевал, как ухаживал. Вот и сейчас сделай то же самое.

Завоевал… Ухаживал… Нет, судя по словам матери, ничего она не знает. Так, в самых общих чертах. Да какое там ухаживание? Пришёл, облапал, в машину посадил. Цветы, конфеты, рестораны. Постель. Именно сейчас, сидя на родительской кухне, Тихон вдруг понял, как это всё было чуждо Варе. В свете того, что он о ней узнал и понял, – как она это всё позволила ему? Почему? Зачем села в машину? Зачем вообще стала продолжать эти отношения? Ведь он точно знал теперь, что это было совершенно не для нее. Не ее формат, не ее уровень. И тем не менее…

Значит, было что-то. Что-то, что преодолело все противоречия между ними, всю их несхожесть и где-то даже полярность. Что-то, что не измеришь и не осознаешь логикой. Так что это было?

Видимо, какие-то из его эмоций отразились на лице. Отец кивнул матери.

– Ставь тесто, Серафима. К вечеру у нас гости.

– Какие гости? – не сообразила Серафима Андреевна.

– Тиша невесту привезёт. – Аристарх Петрович встал из-за стола.

– Очень смешно, батя. – Тин тоже поднялся. Под сердцем образовался холодок. – Ты уж как пошутишь, так пошутишь.

– Не до шуток в таком серьёзном деле. – Аристарх Петрович размашисто и троекратно перекрестил сына. – Не по чину тебе, Тиша, сидеть да ждать у моря погоды. И девушка мучается. Поезжай. Ввечеру ждём для благословения. А я икону Спаса Вседержителя пойду приготовлю.

Тихон хотел что-то возразить. Что-то сказать. И вдруг передумал.

Он увидел узор в ворохе пёстрого тряпья. Вот же он.

Жизнь – не шахматы, люди – не фигуры на доске. К чёрту чужие советы и умные слова. Надо идти и делать. И будь что будет. Сколько он придумывал слов разных для Вари. Да только всё равно кроме правды ничего лучше не изобретено.

Коротко кивнул отцу, подставил лоб для материнского поцелуя. И вышел в двери. Успев услышать батино: «Ставь, ставь тесто, Сима. Будут гости». Эх, Тихону бы отцову уверенность.

Формально Варя была в отпуске с этого понедельника. Но в пятницу случился ожидаемый аншлаг, «проставиться», как положено, не вышло. А делать сегодня всё равно нечего. И к обеду Варя с тортом и заготовками для бутербродов пришла на работу. Попили чаю, уже без спешки побеседовали, даже Данила Григорьевич, друг-охранник, соизволил на полчаса явиться. В общем, проводили Варю в отпуск как надо, пожелали отдохнуть как следует и всё, что еще положено. Честно сказать, Варвара бы еще посидела, но работа – уже временно не ее – буквально скреблась в двери. И пришлось прощаться, улыбаться и собираться домой. Только вот что там делать ближайшие три недели?

На море она так и не решилась ехать. Сколько бы не намекали родители – не хотелось. Вот просто не хотелось и всё. Коля собирался отправить на пыльный и жаркий август жену и дочь в один из многочисленных подмосковных пансионатов. И Варя вяло подумывала о том, чтобы составить им компанию. И Любаве не скучно, и Варя свежим воздухом подышит, переключится на что-то другое. Но и эта перспектива особого энтузиазма не вызывала.

А, может, воспользоваться советом Ларки и сделать что-то из ряда вон? Записаться в секцию скалолазания? Прыгнуть с парашютом в тандеме? Сходить на мужской стриптиз? Варя усмехнулась. Все суета сует и томление духа. После того, через что она прошла. Чего она на том стриптизе и парашюте не видала – после Тихого?

Солнце из дверей ударило прямо в глаза. Яркое послеполуденное августовское солнце. Варя сощурилась и потянулась за очками к сумочке. И поэтому не сразу заметила фигуру на пороге. Мужчина стоял спиной к солнцу, и поэтому лица не было видно. Но Варя сразу и безошибочно точно поняла, кто это. Тёмный силуэт словно вырезали острыми ножницами из яркого солнечного дня. Чёрная дыра, в которую провалилась вся ее жизнь.

Сердце трепыхнулось жалобно, а потом забилось сильно и ровно. Варя шагнула вперёд с твёрдым намерением не дать Тихону Тихому сокрушить в руины ее жизнь.