Глава 10

Вообще-то целоваться Надя не слишком любила. Это ведь только в кино выглядит красиво и романтично, смотришь — и в груди разливается сладкое тепло умиления, хочется вздохнуть с улыбкой и порадоваться за героев. А что в жизни? Чужие слюни, запахи, сопение нос в нос, неловкое столкновение зубами или чересчур вертлявый язык.

К поцелуям Надя относилась как к неизбежному ритуалу, дани традициям. Вроде формул вежливости. Дать парню, который тебе нравится, аванс. Гарантию, если угодно, что он не зря тратил свое время. Поставить метку избранного.

С Платоном же все вышло наоборот. Во-первых, ему Надя никаких авансов не задолжала. Потому что время из них двоих тратила она. Во-вторых, он ей не нравился как мужчина. По крайней мере, она была в этом свято убеждена. Но он поцеловал ее — и в голове щелкнул рубильник, а свет здравого смысла погас.

Никаких мыслей. Ни единой, самой завалящей. И даже о том, зачем это происходит, как Надя до такого докатилась, как оттолкнуть, чем ударить, — ничего. Темная пустота — и в ней — яркие неоновые вспышки ощущений.

Тепло. Щекотно. Приятно. Мурашки. Дрожь. Тело как будто свое — и в то же время чужое, слишком уж много непонятных и незнакомых чувств. Жажда. Острая такая, колючая, почти болезненная. А еще тяжесть, тугая и плотная, как влажная глина.

Надя утратила связь с реальностью. И это, как ни странно, не пугало, а вызывало эйфорию, почти счастье. Словно плетешься целый день под палящим солнцем, линия горизонта колеблется в жарком мареве, во рту пересыхает, и каждый вдох приносит обжигающую боль. Даже собственное туловище кажется неподъемным. А потом вдруг — обрыв, и внизу под ногами — море. Лазурное и бликующее, ласковое и манящее. Прыжок — и прохладные воды смыкаются над головой, а живительная сила струится по венам. И вот она, невесомость. Блаженство.

Каким-то чудом, цепляясь за Платона, как за единственный буек, привязанный к настоящему, Надя осознала, что он подхватил ее на руки и куда-то несет. Что-то шепчет, щекоча дыханием ухо. Лифчик, неясно когда расстегнутый, болтается на честном слове, мимо мелькают стены коридора, дверь в спальню… Что-то, похожее на тревогу, заскреблось было изнутри, но Платон положил Надю на кровать, стянул с себя футболку, расправил мускулы, как античный атлант, удерживающий перекрытие.

Никогда еще она не видела его вот так, снизу. И очень близко. И никогда еще он не смотрел на нее так жадно и восхищенно. Нет, она миллион раз видела этот взгляд, но прежде он был направлен на других девушек. И Надя все гадала, почему они с такой легкостью сдают оборону? Подумаешь, улыбнулся, подмигнул, поцеловал… А теперь вот поняла. И уже не такой смешной показалась ей супруга нефтяника: Надя, пожалуй, и сама сейчас пожирала Платона глазами, как моряк после дальнего рейса. Хотелось царапать рельефную мужскую грудь, попробовать на вкус, по-вампирски впиться зубами в широкое плечо…

Борьба со стыдом была короткой. Стоило Платону расстегнуть пуговицу на джинсах, обнажив узкую полоску темной поросли, Надя бросилась на него голодной тигрицей, лихо опрокинула на лопатки и уселась сверху, склонилась, целуя, впитывая, собирая губами все вкусы и запахи, чтобы никому больше не досталось.

— Ауч! — Платон внезапно поморщился и изогнулся, а Надя пристыженно отпрянула.

— Я… Боже… Я сделала тебе больно?.. — она поморгала, старательно фокусируя взгляд. Вместе с четкостью зрения вернулась совесть, а та мгновенно подтащила за собой панику.

Только что они просто разговаривали на кухне, только что Надя убеждала Платона, что он — последний мужчина, с которым бы она связалась в здравом уме и трезвой памяти. И вот она уже бесстыже елозит сверху, как дешевая стриптизерша, лобызает плоды его диет и тренировок, забыв о приличиях. Сколько раз она презрительно фыркала в адрес мужиков, которые ценят только внешность! Так неужели и сама оказалась падкой на выпуклые мышцы и пухлые губы?

— Прости… — Надя закрыла лицо ладонью, прячась от действительности. Наверное, так чувствуют себя жрицы любви во время полицейских рейдов. — Не стоило мне…

— Нет! — Платон обхватил ее талию и силой удержал на себе. — Даже не смей извиняться! Мы, может, поторопились, но это должно было случиться! Просто колет что-то…

Он сунул руку под поясницу и извлек маленький блестящий предмет, который показался Наде смутно знакомым. Она бы, может, и не придала этому значения, если бы Платон тут же не сжал кулак и не сунул находку в карман. Явно ведь прятал, никаких сомнений!

— Что это? — Надя застегнула лифчик, который Платон умелыми музыкальными пальцами умудрился вывести из строя прямо сквозь блузку.

— Да ничего, ерунда, — он снова потянулся к ней.

— Как скажешь, — Надя склонилась над ним и поцеловала в губы. Но на сей раз контроль над ситуацией она не утратила, напротив, сделала все, чтобы выбить Платона из колеи. И как только она почувствовала, что он дрожит от возбуждения и алчно шарит по ее телу, опять подбираясь к лифчику, Надя резко залезла в карман Платона и крепко ухватилась за что-то металлическое. Извлекла на свет, поднесла к глазам… И комната пошатнулась. Теперь Надя вцепилась в Платона не из страсти, а просто чтобы не упасть.

— Это ее сережка, — заторможено произнесла она, слезая на пустую половину кровати. — Ларионовой.

Не узнать это украшение было невозможно. Еще вчера во время фотосессии Надя наблюдала, как вычурные серьги покачиваются в ушах Ольги, пока она позирует на камеру. Не какие-нибудь банальные колечки или золотые ниточки-висюльки, которые может носить каждая вторая девица, не обремененная вкусом. Нет, вычурное сверкающее нечто, доступное только оперным дивам и модницам из Южной Америки.

— Я все объясню, — Платон сел на кровати и виновато поднял брови.

— А знаешь, не надо, — Надя встала и отшвырнула сережку, будто на ней было урановое напыление. — Ты мне ничего не должен.

Она подошла к зеркалу, призвав остатки достоинства. Внутри все клокотало и жгло, к горлу подбирался ком, но внешне Надя выглядела на удивление спокойной. Поправила прическу, будто ничего не случилось, приблизилась к отражению, проверяя макияж. Не было бы в комнате Платона, Надя бы и сама поверила, что это обычный будний день, а она всего лишь собирается на работу.

— Может, хватит? — Платон соскочил с постели и в два шага оказался возле нее. Обхватил за плечи и силой развернул к себе лицом.

— Что-то не так? — дежурным деловым тоном осведомилась она.

— Ты прекрасно знаешь, что да! Ты только что хотела меня, даже не спорь!

— Да, — призналась Надя честно. — Ты отлично целуешься, у тебя огромный опыт. Никто с этим и не спорит.

— Дело не в этом, — Платон стиснул зубы, и на его скулах зашевелились желваки.

— А по-моему, как раз в этом, — Надя заставила себя посмотреть ему прямо в глаза. — Ты — привлекательный мужчина, у меня давно никого не было. Наверное, ты был прав, все из-за вчерашнего неудачного свидания с Вадиком.

— Не смей им прикрываться! Это касается только нас с тобой!

— Нас? — Надя удивленно вскинула брови. — Нет никаких нас.

— Правда? — Платон прижал ее к себе. — Минуту назад ты так не думала.

— Я просто забыла, с кем имею дело, — она оттолкнула его изо всех сил и одернула блузку.

— Ну давай, просвети, — он положил руки на пояс, будто нарочно демонстрируя мускулистый торс. Впрочем, Надя была слишком зла на него и больше всего — на саму себя, чтобы снова купиться на физические достоинства.

— Ты пользуешься людьми, когда тебе это выгодно. Привык получать все, что хочешь. Тебе плевать, кто и что чувствует, главное — самому получить удовольствие. Ты просто избалованный мальчишка, вот и все.

— Нет! — перебил Платон, но Надя уже слишком завелась, чтобы останавливаться.

— Я не на помойке себя нашла, ясно тебе? Если Ларионову твой стиль жизни устраивает — что ж, совет вам да любовь. Не знаю, на неделю, две… На сколько там тебя обычно хватает. Но у меня, Платон, не так сильно чешется, чтобы перечеркнуть все усилия и годы работы.

— Ты просто сейчас на эмоциях, я понимаю, — неожиданно мягко сказал Платон. — И ты боишься…

— Господи, ты в принципе не способен воспринимать критику! Что я вообще пытаюсь тебе доказать?! Живи, как хочешь, только меня не трогай!

— Мы оба знаем, что ты это не серьезно. Я дам тебе время, не буду давить, но…

— Да окстись уже! — не вытерпела Надя. — Кроме работы между нами ничего нет и быть не может!

— Ну да, ну да, — передразнил он ее привычную присказку. — А еще я — эгоист, каких свет не видывал, нарцисс, беспомощный маменькин сынок, который без тебя шагу не может ступить. Я извожу тебя денно и нощно своими капризами, и ты устала, что я не оставляю тебе никакого личного пространства. А еще я трахаю все, что движется, потому что мама не рассказала мне про венерические болячки, и ты спишь и видишь, как бы поскорее сбыть меня с рук другому агенту, потому что я — твой сущий кошмар. Ничего не забыл? — он скрестил руки на груди. — Ты поэтому прибежала ко мне, как только Лиза захотела поменяться клиентами?

— Я… — Надя опешила от такой жестокой тирады. — Я ничего такого не говорила…

— О, говорила и еще как! — невесело усмехнулся Платон. — Вена, шампанское… Ничего не напоминает?

— Но почему ты мне ничего не рассказал?

— А смысл? Это бы ничего не изменило. Конечно, я думал, что ты обо мне лучшего мнения, но что уж тут… Сам виноват.

— И ты решил исправиться, да? — Надя взглянула на поведение Платона под другим углом, и все его последние поступки заиграли новыми смыслами. — Накормил запеканкой, на свадьбе выступил и, чтобы уж наверняка, засунул мне язык в рот, да?

— Ты только это заметила, да?

— Язык-то? Трудно было не заметить…

— А знаешь, я устал тебе что-то доказывать, — Платон вскинул руки, изобразив капитуляцию. — Тебе самой это нравится. Я — плохой, я — всегда во всем виноват, а ты — святая. Жертва. Спаситель в юбке. И плевать, что я делаю. Что за последние месяцы я ни разу никуда не опоздал, что я слушаюсь тебя во всем, как чертова собачонка. Даже долбанное расписание себе составил, чтобы ты, не дай Бог, лишний раз не перенервничала. И скольких девиц ты выловила из моей постели после Вены? Хочешь, я подскажу? Ни одной, Надя. Ни од-ной.

— Пара месяцев ничего не меняет, — уже не так уверенно возразила она.

— Ну, конечно. Ты ведь уже распределила роли, тебе так проще. Какая разница, что я звонил Воскобойникову и договаривался насчет тебя?

— Ты… что?! — Надя отшатнулась, как от пощечины. — Зачем ты ему звонил?

— Думаешь, я дурак? И не понял, что концерт в Вене был полным провалом? Я с ним часа полтора, наверное, трепался, убеждал, что ты из кожи вон лезешь, стараешься, просил, чтобы тебя оставили со мной и дали нам обоим второй шанс. А он уже тогда хотел отдать меня другому агенту!

— Как ты мог?! — Надя, как загнанная дичь, метнулась в сторону, потом в другую, не зная, куда себя деть. — Надо было меня предупредить! Спросить, посоветоваться… Черт, это мой начальник! Моя работа!..

— И кто после этого зациклен на себе? — тихо спросил Платон и натянул, наконец, футболку.

— Да кто так поступает? Выставил меня… Как не знаю, кого!

— Друзья так поступают! Люди, которым не все равно! Хоть ты в это и не веришь. Тебе не приходило в голову, что ты сама меня все время отталкиваешь? Весь этот твой хваленый профессионализм… Это просто щит! Ты боишься меня к себе подпустить, вот и все! И сама себе не хочешь признаться, что я тебе нужен!

— Неправда! — Надя упрямо мотнула головой и попятилась к двери.

— Давай, продолжай отрицать. Убегай! — Платон догнал ее. — Знаешь, кого ты мне напоминаешь? Басня была такая. Там собака поймала зайца и то лизала его, то кусала…

— Да иди ты со своими притчами! С меня хватит! — и Надя ломанулась на кухню за сумочкой, но Платон не отставал от нее ни на шаг.

— Ты нарочно меня дразнишь! — не унимался он. — То смотришь на меня, как диабетик на шоколадку, то вся из себя такая деловая: «В три репетиция, в семь концерт, замени струну, проверь костюм…» И делаешь вот такое лицо… Да-да, вот как сейчас. Будто села на жвачку! И на ревность специально разводишь!

— Все! — выкрикнула Надя, перекинув сумочку через плечо. — Замолчи! Или я…

— Или ты — что? — он преградил ей путь в прихожую. — Ну, давай! Откажешься от меня? Лизе передашь, как какую-то вещь?

— Пусти.

— Нет уж, давай, договаривай!

— Пусти!

— Не можешь?! — Платон победоносно ухмыльнулся. — А я тебе скажу, почему! Потому что ты хочешь меня. Я тебе нужен, ясно? И весь этот инстаграм ты придумала, потому что это твои, Надя, слышишь, твои фантазии! Тебе нравится, когда я флиртую, подмигиваю, когда строю из себя донжуана. Давай, признайся! Сколько раз ты по ночам меня представляла себе?

— Пусти сейчас же!

— Ты прикрываешься этой работой! — Платон не дал ей вырваться. — Просто чтобы больше времени проводить со мной, тебе это нравится! Я еще сомневался до сегодняшнего дня, но мы оба видели, как ты отреагировала на поцелуй! Признайся уже, что влюблена в меня!

— Нет! — она с силой толкнула его в грудь.

— Да, Надя. Ты поэтому так боишься, что меня заберет Лиза или кто-то другой. Что бы ты про меня ни говорила, ты готова глотку прогрызть любому, кто захочет меня прибрать к рукам! И поэтому тебя так бесит Леля! А зря, потому что…

— Скажи еще, что между вами ничего не было! — Надя протиснулась мимо Платона, пока он сочинял очередной бред. — А сережку ты совершенно случайно нашел. Да?

— А что, собственно, за претензии? — Платон догнал Надю, когда она уже нацепила туфли. — Или я должен хозяйство в узел завязать и ждать, пока ты до меня снизойдешь? Это не так работает!

— Конечно! Лучше я буду сидеть и молча ждать своей очереди. Ну, спасибо! — она присела в показушном реверансе. — Одарил безнадежно влюбленную в тебя дуру!

— То есть ты все-таки признаешь это? — Платон проигнорировал сарказм.

— Да лучше сдохнуть! — выпалила Надя и выбежала за дверь. Бросилась по лестнице так, что гул от ее топота разнесся по всему подъезду.

— Репетиция в три! Не опаздывай! — крикнул Платон, перегнувшись через перила.

— Катись ты!..

Она неслась по тротуару локомотивом. Из ушей валил пар, громко стучали каблуки, а еще хотелось орать на всю улицу, словно крошечный машинист в ее груди отчаянно тянул за гудок. Надя не видела ничего перед собой, чудом не врезалась в фонарный столб и никого не свалила с ног. Толкнула какого-то мужика, но тот даже не выругался: московская публика привычна к спешке.

Конечно, Наде частенько приходилось скакать по городу сайгаком, но впервые она не представляла даже, куда бежит. Очнулась только на перекрестке, когда мимо, сигналя, пронеслось такси.

— Совсем больная? — проверещал водитель фальцетом, а Надя так и не успела понять, мужчина за рулем или женщина.

Отступив с проезжей части, Надя выдохнула и огляделась. Ни одного знакомого дома вокруг, а название улицы… Она точно еще в Москве? На плечо легла чья-то рука, и Надя с ужасом представила, что обвинения Платона сейчас снова посыплются на нее.

— Не трогай! — взвилась она. — Даже не смей, видеть тебя…

Сзади, однако, стоял вовсе не Платон. Какой-то пожилой опрятный мужчина испуганно таращился на полоумную девицу.

— Хотел спросить, в порядке ли вы… Ну и люди пошли! — он осуждающе качнул головой.

— Хамка! — бросила в Надю словесный камень какая-то тетка, и так злобно зыркнула, что стало ясно: не будь у нее обе руки заняты сумками, камень бы она швырнула вполне себе настоящий.

Светофор призывно зачирикал, и толпа, забыв об излюбленном развлечении, хлынула на другую сторону. Надя же осталась стоять, пытаясь перевести дух и сообразить, что делать дальше.

Шестеренки ворочались туго и со скрипом, а вот нос уловил пряный запах корицы и увлек буйную хозяйку к ближайшей вывеске. Небольшая кофейня ютилась между банком и офисом мобильной связи, зажатая корпорациями с обеих сторон. Из распахнутого окна доносился джаз, веяло уютом и спасительными углеводами.

Надя не могла назвать себя сладкоежкой, к еде обычно была равнодушно, но теперь в ней проснулось после долгой спячки прожорливое чудовище и с угрожающим рыком требовало сатисфакции.

— Булочку с корицей, — Надя хищно склонилась над витриной. — Две. И кофе. Большой. Со взбитыми сливками. И банановым…. Нет, с миндальным сиропом.

— Тяжелый день? — симпатичный парень в черном фартуке и хипстерской шляпе сверкнул дружелюбной улыбкой. Дитя! Беззаботное, милое и наивное дитя. Студент, наверное, совмещает работу с учебой и верит еще, что после института его ждет большое и денежное будущее.

— Отвратительный.

— Тогда, — бариста улыбнулся еще шире. — Шоколадку за счет заведения.

Как будто маленький, от силы два на два сантиметра, кусочек мог заглушить ее страдания! Разве что люди научились ужимать литр коньяка до размеров крошечной плитки.

Пока щедрый парень грел выпечку, Надя, не отходя от прилавка, развернула свой печальный бонус и запихнула за щеку. Шоколад оказался крафтовым и безбожно горьким, будто даже сладости решили предать Надю.

Ей хотелось плакать. И чем сильнее хотелось, тем усерднее она жевала, заставляя работать не слезные железы, а слюнные. В конце концов, никакой катастрофы не случилось. Поцелуй, легкие предварительные ласки, тяжелые словесные упреки… Ничего непоправимого. Никто не переспал, никто ни от кого не ждет внепланового ребенка… Казалось бы, проглоти — и возвращайся к работе. Но как?..

В ушах со всеми стереоэффектами еще звучал голос Платона. Влюблена — в него?! Как бы не так! Надя ведь не мазохистка, чтобы любить человека, который о моногамии знает только из книжек. Ему бы родиться шейхом, чтобы дирижировать своим гаремом, и ни одна вторая скрипка не посмела бы пикнуть мимо такта. Влюблена… Надо ведь было такое придумать! Только конченный нарцисс мог поверить, что Надя работает с ним ради удовольствия. Прожить она, видите ли, без него не может! Нужен он ей, еще чего! Нужнее только собаке пятая нога, рыбе — зонтик, а пианисту — накладные ногти.

Наплевав на правила этикета, Надя откусила сразу половину булки, став похожей на запасливого бурундука. С каждым глотком, с каждой крошкой заталкивала обиды и сомнения обратно внутрь. А если он… Прав? Нет, нет и нет. Или?.. Да нет же!

Надя оглядела пустое блюдце, высосала из кружки остатки приторного кофе и поняла, что сдерживать натиск больше нечем. Пришло время хвататься за голову.

Она, может, и не влюбилась в Платона, но уже давно поняла, что слишком к нему привязалась. Стокгольмский синдром? Привычка? Необходимая ежедневная доза самовлюбленного виолончелиста? Как ни назови, факт остается фактом: она жить не могла без своей работы, то бишь — без Платона. Люди часто жалуются, что ненавидят будни, начальство, офис, утренний час пик и дедлайны. Но засади их дома, запри в собственной квартире, и не пройдет и недели, как они взвоют от тоски и скуки.

Платон стал для Нади воздухом. Да, загрязненным и вредным, как где-нибудь на МКАДе, порой и вовсе удушливым, но без него она уже не могла прожить. И глупо было отрицать, что она бы с легкостью его отпустила, подарила Лизе и смотрела, как это она вдыхает его полной грудью.

— Девушка, это не ваш телефон? — бариста с неизменной улыбкой забрал у Нади посуду.

Надя моргнула и только теперь поняла, что из-за мысленных споров с Платоном даже не услышала, как в сумочке на всю кофейню разрывается от трели мобильник. Звонили из «Зарядья».

— Надежда, мы вам еще с утра выслали афишу на утверждение, вы получили?

— Нет, простите… Не смотрела еще, — так странно казалось говорить о рабочих мелочах после всего, что случилось. Все вроде и осталось, как прежде, и одновременно изменилось до неузнаваемости.

— А вы не могли бы как-то побыстрее это уладить? Нам бы сегодня до конца рабочего дня отправить в печать и получить все. Сами понимаете, чем скорее вывесим, тем лучше.

— Да-да, сейчас отпишусь, — Надя запустила пальцы в волосы.

— И еще. Вы сможете подвезти документы, как договаривались? Сегодня во время репетиции вам удобно?

— Конечно, — севшим голосом отозвалась Надя и сбросила звонок.

Привычно полезла в почту, загрузила файл с афишей. Оттуда на нее с довольным видом взирал Платон. Так и говорил своим взглядом, мол, выкуси, Надюш. Никуда ты от меня не денешься. И от этого ей стало совсем тоскливо. Неужели он прав? Не может же она оборвать все договоренности просто ради того, чтобы ему что-то доказать? Они оба заранее знали, что она явится на репетицию и сегодня, и завтра, и послезавтра. И потом будет сидеть на концерте самым преданным слушателем в первых рядах и плакать то ли от безысходности, то ли от талантливой игры.

Надя смирилась. Взяла с прилавка визитку с адресом кофейни, заказала такси до «Зарядья», потому что сил искать дорогу до метро и толкаться среди людей не осталось. Ее везли, лавируя среди машин, то останавливаясь, то трогаясь на перекрестках, то сворачивая. И Наде казалось, что ее жизнь стала вот такой же: что бы она ни делала, за рулем всегда кто-то другой.

Вылезла, расплатившись, и увидела на парковке машину Платона. И словно что-то оборвалось. Надя поняла, что не может, просто физически не осилит зайти внутрь. Ни сегодня, ни завтра, ни на концерт. Выхватила из сумочки телефон и спешно, пока не успела передумать, набрала номер шефа.

— Олег Натанович? — выпалила Надя, едва услышав знакомый скрипучий голос. — Я хочу уволиться.