Глава 12

— Вот, значит, как? Удар в спину? Не ожидал от тебя, Надя, не ожидал!

Она знала, что рано или поздно ей придется столкнуться лицом к лицу со своим главным страхом по имени Платон Барабаш. В детстве старший брат пугал ее бабайкой, и она подолгу не могла уснуть ночами, вслушиваясь в каждый шорох. Теперь же выдуманную бабайку сменила вполне материальная Барабашка, и Наде часто слышались шаги Платона на лестнице или мерещился его силуэт в толпе. Всякий раз это оказывалось игрой воспаленного воображения, но только не сейчас. Он стоял прямо перед ней и крепко держал чуть повыше локтя. Пальцы, натренированные многолетней игрой на виолончели, сомкнулись кандалами, а сам Платон, подкараулив Надю у подъезда, будто какой-нибудь наемный киллер, опасно нависал над ней. И она не понимала пока, чего боится больше: что он убьет ее или опять поцелует.

— А в чем проблема? — выпалила она и сжала губы поплотнее на всякий случай.

— В Москве тысячи музыкантов! — процедил Платон. — Ты-ся-чи! И из всех ты выбрала именно Игоря?! Что я тебе такого сделал?!

И почему в музыкальном сообществе тесно, как в пчелином улье? Слухи распространяются с такой скоростью, будто все сидят в общем чате, будто в каждом оркестре есть свой крот или всевидящее око большого брата. Один на третьем пульте сфальшивил, и уже весь город знает, кто не тем местом берет инструмент.

Надя оформилась как самозанятая всего три дня назад и только вчера подписала контракт с Игорем. Да, сомневалась, да, рискованно, но разве небольшой риск стоит того, чтобы всю жизнь жалеть об упущенной возможности заниматься любимым делом и ни от кого не зависеть?

— А ты все такой же, — Надя окатила Платона концентрированным презрением. — Думаешь, все вертится только вокруг тебя?

— Ты знала, что я его не перевариваю! Что, кончились на конкурсах лауреаты? Мало осталось талантов? Надо было взяться за эту занудную посредственность?

— Ну, конечно, — фыркнула Надя и отдернула руку; кожа до сих пор горела после его прикосновения, словно держал ее плетьми ядовитого плюща. — Куда ему до тебя!

— Ты что, не понимаешь? Он же спланировал это с самого начала! — гневно засопел Платон. — Он использует тебя, чтобы мне насолить, это же очевидно! Долбанный манипулятор, всегда добивается своего.

Это Наде, разумеется, приходило в голову. Прежде, чем браться за Игоря, она провела собственное мини-расследование. Ей было интересно, откуда растут ноги у этой конкуренции, если не сказать вражды, ведь нет такого, что все виолончелисты друг друга ненавидят с первого взгляда, как две девицы, пришедшие на вечеринку в одинаковых платьях. Напротив, струнники обычно дружны. Да, посмеиваются над медлительными контрабасистами, да, шутят, что альты выдают тем, кто справился со скрипкой, но все же придерживаются негласной солидарности, если не претендуют на одно и то же место в хорошем оркестре.

Платон и Игорь учились вместе, в классе одного педагога, что, по идее, должно было их сплотить еще сильнее, а потому Надя предпочла для начала выяснить, что между ними произошло. В конце концов, она собиралась принять судьбоносное для себя решение и не хотела очутиться на неправой стороне.

Ей повезло: Игорь ничем не запятнал свою карму. Во всяком случае, по отношению к Платону. Не уводил у Барабаша девушку, не таскал струны, не портил ноты. Как оказалось, вся его вина была лишь в усердии.

Надя специально съездила в консерваторию к профессору Эрлиху. Тот неохотно запустил ее в кабинет, пропахший канифолью и ветхими нотами, но, узнав, что она была агентом Платона и работала на самого Воскобойникова, оттаял, усадил на скрипучий стул и включил маленький, пожелтевший от времени чайник.

— Знаете, я всегда делю учеников на две категории, — просипел Эрлих и узловатыми от артрита пальцами подцепил из вазочки карамельку. — Таланты и трудяги.

Такое разделение Надю не удивило: она давно заметила, что есть люди, которым все дается с легкостью, будто они не сами идут по жизни, а их подталкивает кто-то свыше. Сама она к таким никогда не относилась, и с толикой зависти поглядывала на везунчиков вроде Платона. Казалось, виолончель сама пела в его руках, ему словно и не надо было прикладывать усилий. Нужный звук извлекался сам по себе, а она вот драконила скрипку, первые года три царапая барабанные перепонки окружающим. Старалась, высунув язык, сражалась со смычком, гоняла гаммы до вмятин на кончиках пальцев. А толку? Ее ни разу не пустили на концерт солиднее классного вечера. Залы она видела только из второго ряда школьного хора, но в этом не было никакой ее заслуги: в хор брали всех, а особо «талантливых» вроде нее просто просили слишком не высовываться.

Сколько Надя себя помнила, ее учеба не имела никакого отношения к искусству, напротив, всегда была попыткой доказать учителю, что она не профнепригодна. Тщетной попыткой. И когда профессор Эрлих спросил, кого, по мнению Нади, он больше выделял из своих учеников, — талантов или трудяг, — Надя не сомневалась ни секунды.

— Талантов, — кивнула она со знанием дела. Таких, как Платон, всегда проталкивали вперед, такими всегда гордились больше.

— Ошибаетесь, — Эрлих с трудом поднялся и разлил кипяток по расписным фарфоровым пиалушкам.

— Но почему?

— Талант — это не заслуга, а данность. У людей одаренных всегда есть соблазн расслабиться и остановиться в развитии.

— Но ведь у Платона такой звук… — растерялась Надя.

— У него и инструмент отличный, — Эрлих медленно поднес ко рту пиалу и шумно отхлебнул. — Но он вел себя так, будто делает мне одолжение, что учится у меня. Он уже пришел звездой, позволял себе опаздывать, спорил, играл по-своему, не слушал, что ему говорят. А Игорь… — взгляд Эрлиха потеплел. — Он себя сделал сам. Вы знаете, что он из очень бедной семьи?

— Нет.

— Им никто не занимался так, как Барабашем. Его матушка, уж простите, сидит у меня в печенках.

Надя не сдержала улыбку: она живо представила, как часто наведывалась в консерваторию Римма Ильинична.

— Игорь Заславцев — самый старательный из всех, кто у меня учился, — продолжил профессор Эрлих. — Да вы пейте, пейте, — он указал на нетронутый Надин чай: она так заслушалась, что забыла обо всем остальном. — Игорь и мечтать не мог о консерватории, его отец — учитель ОБЖ в школе, мама — продавщица. Семьи более далекой от музыки невозможно себе представить. А он пробился… Как росток сквозь асфальт. Наблюдать за ним было удивительно. Он читал все, что я ему приносил, слушал все записи, которые давал. Ходил на концерты, учился у лучших. Мне рассказывали другие студенты, что он мог последние деньги потратить на билет, а потом сидеть впроголодь.

Надя уронила челюсть от удивления. Игорь казался ей классическим отпрыском интеллигенции. И одевался с иголочки, и за внешним видом своим следил, и за речью. Не позволял себе «тыкать», разговаривал так, будто ему вместо колыбельных читали Канта. И если раньше снобизм Заславцева вызывал у Нади легкое раздражение, то теперь она видела в Игоре себя. За одним лишь исключением: в свое время она сдалась и отказалась от музыки, Игорь же дошел до конца.

— Он занимался часами. Неважно, как он при этом себя чувствовал. Помню, как-то прямо на уроке — бац! — и свалился в обморок, — глаза Эрлиха повлажнели от воспоминаний. — Я его тронул, а он весь кипит. Температура была под сорок, а он все равно пришел и инструмента из рук не выпустил.

— Фантастика… — искренне восхитилась Надя.

— Вот-вот! — закивал профессор с таким энтузиазмом, что Надя не сразу поняла, радуется он или это приступ болезни Паркинсона. — Я сразу понял, что он по-настоящему горит музыкой. И вложил в него все, что мог. На его окончание первого курса я половину зарплаты потратил, чтобы купить ему концертные туфли. Тогда мы еще не получили грант, ставки были крошечными, супруга даже уговаривала меня перебраться в Лондон, там наша струнная школа всегда котировалась…

— Простите, — Надя осторожно оборвала паутину старческой ностальгии. — А почему тогда у Платона с Игорем не сложились отношения?

— Вы же с Барабашем давно работаете, — усмехнулся Эрлих. — Неужто не догадываетесь?

— Пока нет.

— Барабаш ревновал. Ужасно. Учитывая, сколько девиц вилось вокруг него, я, признаться, удивлялся, что он вообще способен на это чувство.

— Ревновал вас к Игорю? — Надя растерянно моргнула.

— Платон пришел ко мне на год раньше, чем Игорь. Я ставил его на все концерты, отсылал на конкурсы. Хорошо играл, хоть и вел себя по-свински. А потом появился Игорек… — Эрлих развел руками, расписываясь в собственной пристрастности.

— И стал вашим любимчиком? — предположила Надя.

— Именно так мне Платон и сказал. Нет, конечно, я бы это так не назвал, но, согласитесь, приятнее вкладываться в человека, когда видишь отдачу. Барабаш всегда был сам по себе. Иногда мне кажется, что учись он все эти годы без моего участия, результат был бы тем же. Я пытался ставить их дуэтом, и выходило, прямо скажем, неплохо. Подобрал им отличную программу, но…

— Снова Платон?

— Он безбожно тянул одеяло на себя, и я оставил эту затею. А вот Игорь был благодатной почвой. Ловил каждое мое слово, старательно исполнял каждый штрих… — Эрлих потер узловатые пальцы. — Я давно перестал играть сам, артрит замучил. А с Игорьком… Не знаю даже, как объяснить. Я словно играл его руками, понимаете? Он был пластичным, как глина, и мне удалось вылепить из него то, чем не стыдно гордиться. Может, это и самолюбие, но так уж вышло. Он ведь до сих пор звонит мне, заходит, советуется, как лучше то сыграть, это… Игорь — мое детище.

Не прошло и пары дней, как Надя начала работать с Заславцевым, и она поняла, что имел в виду профессор Эрлих. После Платона разница была феноменальная. Игорь смотрел на нее с благоговением пионера на торжественном поднятии флага. Попросила его прислать самые эффектные его записи, — и уже через десять минут телефон звякнул уведомлением о новом письме. И не просто письме: каждый файл Игорь снабдил подробными комментариями. Здесь у него в адажио немного просел звук, там все чисто, но сейчас бы он сыграл с другой фразировкой, это писали на концерте, и не слишком удачно потом убрали лишние шумы.

Стоило Наде вызвать Игоря на фотосесию, как он выслал ей несколько вариантов костюма, чтобы узнать ее мнение. Решила обсудить концертную программу, — и ноты градом посыпались в ее многострадальный смартфон. Он не просто слушал, что она говорит. Он слышал, и даже более того, старался предугадывать, что может понадобиться. Вишенкой на торте стал заботливо упакованный домашний обед для Нади, который Игорь принес с собой в «Кукушкино гнездо».

— Это — мне? — Надя тогда ошалело уставилась на запотевший пластиковый контейнер.

— Я подумал, вы тоже проголодаетесь, — пожал плечами Игорь. — Не мог же я есть перед вами в одиночку!

Еще чуть-чуть и Надя бы прослезилась. Некоторые и мужа-то такого не могут дождаться всю жизнь, а ей вот клиент достался заботливее, чем мать родная. Неудивительно, что Эрлих так прикипел к своему младшему ученику, для Игоря хотелось сделать все возможное — и даже больше. Конечно, он именно Игоря отправлял на международные конкурсы! Во-первых, Платона в силу своих возможностей неистово пиарила Римма Ильинична, во-вторых, его бесконечно приходилось пинать и тащить на себе. Будто все ему обязаны только за то, что он виртуозно владеет смычком.

Да, возможно, в игре Платона был какой-то особый огонь, если не сказать божественная искра. Перед его улыбкой трудно было устоять, а лукавый взгляд цеплял за живое. Но все это меркло после работы с ним. Теперь-то, глядя на прошлое свысока, Надя понимала: все это время Платон тянул из нее жилы. Она будто бы волокла его за собой на санях, барина, по-шаляпински укутанного в меха. И волокла не по снегу, а по асфальту, и поводьями служили ее собственные, убеленные первой сединой волосы.

Очевидно, что Игоря она заслужила за долгие мытарства с Платоном, и сейчас ничуть не жалела о своем решении. Напротив, в кои-то веки она была преисполнена энтузиазма. Игорь заразил ее своим задором, впервые за последние годы она снова горела работой, строила планы не ради отдельной квартиры или похвалы Воскобойникова, а просто ловила кайф от того, что делает.

И потому когда Платон выскочил из весенних сиреневых сумерек, как черт из табакерки, и схватил ее за руку, чтобы обвинить в злостном предательстве, Надя вдруг вспомнила про Лизу. Окажись перед ней сейчас эта маленькая подколодная змейка с востроносой мордочкой Буратино, Надя обняла бы ее и троекратно смачно расцеловала. Ведь если бы не Лиза, она бы до сих пор изо дня в день слушала эгоцентричные баллады Барабаша.

— Ты так и не простил Игорю, что Эрлих любил его больше тебя? — прямо спросила Надя у Платона, надеясь, что этим остудит его пыл.

Какое там! Расколошмать она виолончель у него на глазах, — он и тогда психанул бы меньше.

— Это Игорь тебе наплел, да? — взорвался Платон. — Так и знал! Нажаловался, наверное, рассказал про нищее детство или как больной таскался на пары. Герой хренов! А то, что после этого у Владимира Семеновича была пневмония, он не упомянул? Мама тогда нашла ему лучшего пульмонолога, а что сделал этот кретин Игорь? Он ездил домой к Эрлиху заниматься! Домой, Надя! К больному пожилому человеку!

— Платон… — попыталась перебить Надя, но тщетно: ящик Пандоры-Барабаша был уже распахнут.

— …Как будто нельзя самому взять ноты и выучить программу! Да, именно так я и сделал, потому что мне не начхать было на Владимира Семеновича! Я вызубрил конкурсные пьесы так, что мог бы сыграть их ночью во сне на… Не знаю, на сушилке для белья! Знаешь, такой, со струнами?

— Платон!

— И что ты думаешь? Эрлих отправил в Италию его, а не меня! Хотя он играл, как робот-обезьянка. Чистенько так, просто стерильно. Аж тошнит! Этого тебе Игорь не сказал? Хотя нет, дай угадаю, — Платон поднял указательный палец. — Он, наверное, сказал, что я тогда вообще не занимался, не отмечался у Эрлиха и пинал балду, а к конкурсной программе не притрагивался, так?

— Платон, послушай…

— Игорь всегда был мастером совать язык в чужие уши… — и Платон вдруг замер, будто увидел живого Мусоргского. — Погоди-ка… — озадаченно протянул он, вглядываясь в Надино лицо. — Или он тебе не только в уши язык совал?.. Вот же!..

Но договорить ему Надя не дала. Терпение ее лопнуло, и лопнуло предельно громко.

— ПЛАТО-О-ОН! — истошно заорала она, и дворовая кошка, превратившись в ерш трубочиста, метнулась под ближайшую машину. — Прекрати!

— Что? — на сей раз растерялся Барабаш.

— Игорь ничего мне не говорил! — Надя толкнула его в грудь. — И чтоб ты знал, это совать язык, куда ни попадя, — это по твоей части!

— Так ты просто разозлилась из-за одного поцелуя? Вся наша многолетняя дружба насмарку? — отпрянул Платон. — Слушай, я не спорю, это было неожиданно. Но если ты боишься, что секс испортил бы наши отношения…

— О, Боги… — простонала Надя и закрыла лицо руками. Разговор слепого с глухонемым… Один отчаянно жестикулирует, второй ни черта не видит. Хоть плачь.

— Ладно, извини, — Платон мягко дотронулся до ее плеча. — Я во всем виноват. Я все придумал, я зря к тебе полез… Я — идиот. Хочешь, ударь меня!

По правде говоря, Надя была не против врезать ему разок-другой, но понимала, что толку от этого не будет никакого. Напротив, он только убедится, что она взбалмошна и пуглива, как молодая горная козочка. Своим снисходительным тоном он, сам того не понимая, демонстрировал ей свой заскорузлый замшелый шовинизм. Мол, что взять с обиженной барышни? Поди, напридумывала себе всякого, да еще и те самые дни, видать, вот-вот нагрянут. Признай ее правоту, приголубь, дай выпустить пар, — и вот она уже тиха, покорна и варит тебе пельмени. Ну, или организовывает очередной концерт. Разница невелика.

— Мне плевать на тот поцелуй. И на несуществующую дружбу, о которой ты постоянно толкуешь, — устало произнесла она.

— В тебе говорит обида… — попытался возразить Платон.

— Во мне говорю я. Послушай, я просто больше не хочу с тобой работать. Вообще. Никогда. Never. Jamais, — добавила она для ясности, но тут же вспомнила, что в языках Платон как раз не силен. — Короче, Игорь мне на тебе не жаловался, мы о тебе вообще не упоминали. Просто я хотела убедиться, что поступаю правильно, и съездила к вашему с ним педагогу.

— К Эрлиху?! — Платон округлил глаза и вскинул брови.

— К нему самому. И теперь…

— Нет, погоди! Ты его плохо знаешь, он почти в маразме. И детей у него своих нет, а Игорь со своим синдромом подлизы…

— Хватит, — Надя отчаянно замотала головой и заткнула пальцами уши. — Слышать ничего не хочу. На-до-е-ло!

Платон посмотрел на нее как-то по-новому, иначе, чем раньше. Будто впервые за долгое время прозрел.

— То есть… Это все? — тихо спросил он, и Надя, несмотря на пальцы в ушах, расслышала каждое слово. А потому опустила руки, вздохнула и посмотрела ему прямо в глаза.

— Прости, но да.

Теперь он выглядел таким пришибленным, словно забыл и имя свое, и адрес, и где находится. Будто бы даже постарел. Лоб прорезала морщина, глаза потухли, и Надя отчего-то почувствовала себя виноватой. Черт бы подрал это красивое лицо и выразительный взгляд, который цепляют за самое нутро, проникает в череп глубже, чем вилка Ганнибала Лектера.

— Слушай, я не хочу тебя обижать. Но у всего есть предел, и у меня в том числе. Я просто больше не могу. И это не тот случай, когда «давай останемся друзьями» и все такое.

— Скажи еще, что дело не в тебе, а во мне.

— Могу и сказать, — она нервно дернула плечом. — Но мы оба будем знать, что это неправда.

— Поверить не могу! — вдруг рассмеялся Платон. — Мы даже не спали, а ты уже меня бросаешь!

— Пусть это останется на моей совести. В любом случае, я не хочу тебя видеть… Какое-то время.

— Какое именно? — посерьезнел он.

— Ну… От года до… Никогда. Примерно такой промежуток.

— И ты продолжишь работать с Игорем? Несмотря ни на что?

— Именно так, — Надя уверенно кивнула.

— Ты же понимаешь, что нам все равно придется пересекаться? Хотя бы по работе? — прищурился Платон.

— Тогда сделай вид, что мы друг друга не знаем. Можно я уже пойду? — она вцепилась в ремешок сумочки.

— Дело твое, — он сунул руки в карманы и пнул носком ботинка смятый окурок.

Надя замерла на мгновение, не зная, стоит ли попрощаться с Платоном. Как-никак, их связывали несколько лет бок о бок. Работа это была, дружба или странный симбиоз, для которого в русском языке еще не придумали слово. Возможно, у какого-нибудь маленького африканского племени есть термин, состоящий из непривычных гортанных звуков и трудно произносимых щелчков языком. И он обозначает отношения между друзьями детства, которые выросли и работали вместе, пока один из них не выдержал и сбежал. И порой им хочется целоваться, а порой драться всем, что попадет под руку, но внутри все равно сохраняется теплое, почти нежное чувство. Как же прощаются в таком случае? «До свидания» дает ложную надежду, «прощай» добавляет ненужного пафоса.

Так и не разобравшись, Надя развернулась на каблуках и громко зацокала прочь, ничего не сказав.

— Надь, погоди! — окликнул ее Платон и догнал у самого подъезда. Склонился над ней, и ей на секунду показалось, что сейчас последует поцелуй. Самое удивительное, что она даже готова была ответить: прощальный-то Платон заслужил. Но к губам ее он не притронулся, а почему-то хитро и загадочно улыбнулся.

— Я буду работать с Лизой, — с довольным видом сообщил он.

Не самая приятная информация на сегодня, но Наде было уже все равно. Что-то кольнуло под ложечкой, и все ощущения пропали.

— Хоть с кем, — отозвалась она как можно равнодушнее.

— И мы раскатаем вас с Игорем, как младенцев.

Надя даже не стала уточнять, что это значит. Видно, Платон решил включить защитный механизм и превратить все в игру, — дело хозяйское. Надя давно перешла в другую лигу.

— Как скажешь, — и она приложила ключ-таблетку к магнитному замку. Тот запиликал, пронзительным писком завершив симфонию под названием «Красавец-чудовище».

Надю не особо пугала перспектива соперничать с Лизой. Во-первых, Лиза училась там, где Надя преподавала, и вряд ли могла серьезно навредить карьере Игоря. Во-вторых, трудно было представить, в чем именно может выражаться война двух виолончелистов. Даже если Платон вдруг начнет вдруг рисовать на афишах Игоря гитлеровские усы или писать в Интернете неприличные комментарии про творчество Заславцева, урон от этого будет небольшой. И поэтому в тот вечер Надя не придала угрозе Платона ровным счетом никакого значения.

А зря. Недооцененный враг — самый опасный. Недооцененный враг, который до этого был твоим другом, — опаснее вдвойне. И в этом Надя убедилась очень скоро, когда занялась графиком концертов Игоря.

Обзванивая администрацию разных залов, она обнаружила, что Платон собирается выступать буквально в каждом из них. От самого большого до самого маленького, почти камерного. Судя по всему, он задался целью вытеснить Игоря из московского концертного пространства и заделать за собой все щели.

И все бы ничего, но сезон близился к концу, впереди было лето, и Надя могла остаться без заработка вовсе.

— Мы же не можем поставить рядом два сольных виолончельных концерта, — отвечали ей всюду, как по бумажке. — С радостью примем вас в сентябре, но сейчас…

Надин телефон раскалился от бесконечных отказов и от ярости, с которой она его сжимала. Осознав, что выбора ей Платон не оставил, Надя встала, отряхнулась от лишних эмоций и направилась прямиком в родовое гнездо Павленко. Те, кто помог ей возвести Барабаша на виолончельный трон, теперь должны были свергнуть его оттуда.