Глава 17 (3)

Откашлявшись, Надя в недоумении уставилась на борца за здоровый образ жизни. Выглядел он куда лучше, чем в их последнюю встречу: от щетины не осталось и следа, волосы были уложены, а сияющая белизной рубашка застегнута на все пуговицы. Будто Платон вернулся в прошлое и явился в альма матер на очередной экзамен.

— Это ты чего! — вырвалось у Нади. — Это мне решать, сходить с ума или нет.

— Так, уйди отсюда и не трави людей, — бросил Платон очкарику, и тот, мгновенно оценив расклад сил, растворился в облаке дыма. — И? — Платон уселся рядом с Надей, прислонив виолончель к скамейке. — Не хочешь объяснить, что происходит?

— День плохой, — неохотно призналась Надя. — Не одному тебе позволено хандрить.

— Но сигареты?! — Платон с отвращением поморщился. — Чем ты думала? Если ты собираешься… — он замялся на мгновение. — Ну, завести семью… Короче, нельзя так.

И хоть семью Надя заводить в ближайшем будущем не планировала, в глубине души она понимала, что Платон прав. Упадническими выходками ситуацию было не спасти, но силы бороться и двигаться вперед кончились.

— Что ты тут делаешь? — спросила Надя, глядя на белесые голубиные пятна на коленях и плечах Петра Ильича Чайковского.

— Прислушался к совету одного хорошего друга, — улыбнулся Платон. — Умылся, побрился, позанимался. И решил вот заскочить к Эрлиху.

— Зачем?

— Ну, во-первых, повидать старика. А во-вторых, посоветоваться… У меня со Стравинским были проблемы, не нравилось, как звучит, хоть убейся. Владимир Семенович подсказал пару штрихов, теперь совсем другое дело… А у тебя что?

Надя и не знала, верить своим ушам или нет. Платон всегда ворчал в адрес своего консерваторского педагога, а тут вдруг сам приехал за советом. Или он и вправду решил начать с чистого листа, или от бесконечных видеоигр у него поехала крыша.

— Постой, ты все-таки решил не отменять концерты? — прищурилась Надя.

— Не все. Оставил три самых важных, хочу нормально подготовиться. Меня достали эти комментарии, что я выезжаю только за счет смазливой физиономии. Взялся за Шостаковича и Стравинского, и пусть все утрутся.

— Лиза, наверное, бесится…

— К черту Лизу! — неожиданно резко ответил Платон. — Я решил уйти от нее и от Воскобойникова. Без тебя с ними работать никакого толку. И никакого удовольствия, — он серьезно посмотрел Наде в глаза, и у нее защемило в груди. На мгновение между ними будто протянулись невидимые струны и зазвенели от напряжения. Надя сглотнула и заставила себя стряхнуть секундное наваждение. — Прости, — Платон словно почувствовал ее замешательство, опустил взгляд и стряхнул со штанины пылинку.

— А как же… — Надя отчего-то разволновалась и теперь не знала, как себя вести и куда деть руки, а потому неловко сложила их на сумочке. — Как же неустойки?

— Заплатил, — отозвался Платон, даже не глядя в ее сторону. — С меня не убудет, еще заработаю.

Над скамейкой повисла неловкая пауза, Надя лихорадочно соображала, что сказать, но слова путались и казались ей безвкусными и пустыми, как картонка.

— Расскажи мне, что у тебя случилось, — вдруг тихо попросил Платон.

— Это долгая история… — Надя уныло опустила голову. Стоило бы радоваться за человека, что он сумел, засучив рукава, взяться за себя, но ее душили собственные проблемы. Наверное, она была плохим другом, раз не сумела разделить с Платоном его успехи.

— А я не тороплюсь, — Платон неуверенно похлопал ее по спине. — Давай, Надек, выкладывай. Вдруг я смогу помочь?

Надя прикрыла глаза, собираясь с мыслями. С одной стороны, ей не хотелось жаловаться на жизнь и грузить Платона, когда он только-только выкарабкался из депрессии, с другой стороны, слишком уж тяжело было держать все в себе, а кому еще выговориться, Надя не представляла.

— Ты видел флешмоб из торгового центра? — начала она издалека, и Платон молча кивнул. — Так вот, после этого Игоря с оркестром пригласили на одно мероприятие…

Она сама не ожидала, что ее так прорвет на болтовню. Слова цеплялись друг за друга, и сами слетали с языка, сыпались на Платона бурным градом. Люди всегда думают, что психоаналитики нужны слабакам, что нормальному человеку и нечего особо о себе рассказать, а потом приходят на сеанс — и через полтора часа, очнувшись в слезах, понимают, что за все это время ни разу не замолчали.

Вот и Надя никогда не считала себя говорливой, а тут вдруг только раскрыла рот — и понеслось. Рассказала и про то, как мечтала стать концертным директором целого оркестра, и про то, как долго планировала выступление в Архангельском, как старалась, занимаясь организацией, как вкладывала душу в каждую деталь… Билась, билась, и все зря. А теперь еще придется выезжать из квартиры, потому что платить за нее нечем.

Когда внутри не осталось ничего, кроме пустоты и непривычного чувства легкости, Надя выпрямилась, будто сняла со спины здоровенный походный рюкзак, и покосилась на Платона. Вид у него был задумчивый и немного растерянный. Надя ждала, что он скажет банально-поддерживающее, какую-нибудь затертую фразу, которыми всегда пользуются, если хотят побыстрее завершить чужую исповедь, вроде «все будет хорошо» или «ты справишься», но Платон вдруг взял ее за руку и крепко сжал.

— Так было всегда? — спросил он.

— Что? — Надя так удивилась, что даже не стала убирать руку.

— Ты всегда так работала? Суетилась, носилась, звонила?..

— Ну… Да, — она дернула плечом, не понимая, к чему он клонит.

Платон стиснул челюсти, словно ужасно разозлился на кого-то.

— Прости, — выдохнул он.

Одно короткое слово, а Надю будто контузило. И вроде не крикнул, не оглушил, а ей показалось, что рядом подорвалась граната. Может, все дело в том, что он произнес это пронзительно и искренне, может, — в том, что его глаза при этом подозрительно блестели.

— За что? — опешила Надя.

— Я никогда… — он странно кашлянул. — Никогда не думал, что ты так много работаешь. В смысле… Нет, ты все время была рядом или на телефоне… Но ты все делала с такой легкостью, я не знал, что это отнимает у тебя столько сил… И я ведь даже не ценил это!

— Да ладно, чего ты в самом деле, — она неловко поежилась, уж больно траурное он сделал лицо.

— Нет, я серьезно, — Платон наклонился к ней, но потом сам же отпрянул и сунул руки в карманы.

— Все в порядке. Я люблю свою работу, просто это не всегда взаимно, — она улыбнулась и положила руку Платону на колено, но он вздрогнул, как ошпаренный.

— Лучше не надо, — он отодвинулся от Нади.

— В любом случае, спасибо, что выслушал, — она постаралась не подавать виду, что реакция Платона на ее прикосновение задела ее. Вот как понять его? Еще недавно целовал так, будто целиком хотел проглотить, а теперь шарахается от нее, как от прокаженной. — Мне уже легче, думаю, я как-нибудь все разрулю… Наверное…

— Нет! — воскликнул он так резко, что Надя, уже собравшись было встать, подскочила и рухнула обратно.

— Господи! Зачем так пугать?

— Нет, — повторил Платон уже тише. — Я сам.

— Что — сам? — непонимающе моргнула она.

— Сам все разрулю. Этот концерт состоится, и ты получишь за него все до копейки, — сказал Платон твердо, будто не со студентами собирался разговаривать, а снаряжался в крестовый поход. — А что касается квартиры, я переведу тебе всю сумму прямо сейчас.

— Не надо! — отмахнулась Надя. — Я не могу это принять.

— Можешь! — отрезал он. — И примешь. Это не обсуждается. У них сейчас репетиция? — он кивнул в сторону консы.

— Ну да, но…

— Вот и отлично! — он встал и взял чехол от виолончели с таким видом, словно внутри был пулемет. — Сиди здесь, я скоро приду.

И, резко развернувшись на каблуках, он уверенно зашагал к консерватории, напомнив Наде Антонио Бандераса из фильма «Отчаянный», когда тот собирался покромсать в лоскуты целую банду головорезов. Надя коротко вздохнула, покосилась на Петра Ильича Чайковского и шепнула:

— Не знаете, что за вожжа попала ему под хвост?