Глава 10

Дни тянулись мучительно долго. Солнце, казалось, застыло в зените и не желало катиться к закату. Ульяна ходила по двору и по избе, словно тень. Руки делали привычную работу: доили Зорьку, кормили кур, поливали грядки, — а мысли были далеко, в лугах, где косили мужики.

Слова Петровны не шли из головы. «Носит ему... пирожки...»

Ревность, острая и горькая, как полынь, жгла изнутри. Она пыталась успокоить себя: «Он же мужик. Ему нужна еда. Он там работает с утра до ночи...»Но противный голосок шептал другое: «А ты? Ты могла бы быть там. С ним. А ты здесь, с чугунками, сковородками да с Тимкой».

Тимоша чувствовал её настроение. Он больше не бегал по двору с громкими криками. Он ходил за матерью хвостиком, тихий и серьёзный. Если она шла в огород — он брал свою маленькую деревянную лопатку и ковырялся в земле рядом. Если она чистила овощи у крыльца — он садился на ступеньку и молча наблюдал.

— Что, сынок? — спрашивала она его, замечая этот пристальный взгляд.— Ничего, — вздыхал он и клал голову ей на колени.

Это детское, безмолвное сочувствие трогало её до слёз.

Погода стояла чудесная — та самая, что нужна для сенокоса. Днём было жарко, солнце палило нещадно, высушивая траву до нужного состояния. А ночи были ясными, звёздными, с густой росой. Воздух гудел от стрекота кузнечиков и запаха ночных цветов. В такую погоду сено высыхало быстро и получалось душистым.

Ульяна часто выходила за ворота и смотрела на дорогу. Пусто. Только пыль клубится да ветер гонит перекати-поле.

— Мам, а папа когда приедет? — спрашивал Тимоша, дёргая её за подол.— Скоро, родной. Скоро. Как сено в стога сложат — так и приедет.

Она должна была его удивить. Показать ему, что здесь, дома, его любят и ждут не меньше, чем там, в лугах. Но чем? Пирогами? Он и так знает, что она умеет печь. Кашей?

И тут её осенило. В погребе ещё с осени стояла кадушка с солёными груздями. А в лесу... Она видела на опушке заросли молодой крапивы и щавеля на огороде предостаточно. И ещё... на дне сундука она хранила небольшой мешок с сахаром. Тот самый, с ярмарки.

«Зеленые щи с грибами — это сытно. А на сладкое...»

Ульяна так надолго задумалась, что не сразу ощутила на щеке детскую ладошку, вытирающую ей слезы.

Она крепко обняла сына и тут ее осенило. Конечно. Творожный пай "Слёзы ангела". Настоящий, с нежным белковым кремом, по особенности которого и назван этот пирог. В этом мире такого не ели. Творог был — его делали из из скисшего молока. А вот выпечка... Это будет сюрприз.

Вечером Тимоша никак не хотел засыпать. Он крутился, вздыхал, смотрел в темноту за окном.— Боюсь, — прошептал он.— Чего боишься? — Ульяна погладила мальчика по голове.— Что папа не вернётся.

У неё сердце сжалось от этих слов. Она легла рядом с ним, обняла его.— Глупости. Папа нас любит. Он обязательно вернётся.

Тимоша прижался к ней всем своим маленьким тельцем, уткнулся носом ей в плечо и затих. Его дыхание стало ровным и глубоким. Ульяна лежала неподвижно, боясь потревожить его сон. Она гладила его мягкие волосы и чувствовала невероятную, всепоглощающую нежность.

«Вот оно, моё счастье»,— думала она, глядя в темноту. «Не в популярности, блогах, дизайнерских вещах и комфорте. Все это так вторично и искусственно. Настоящее счастье в этом маленьком человечке, который так доверчиво спит рядом. И в том большом мужчине, который скоро вернётся с покоса».

Эта нежность к сыну странным образом заглушила ревность. Она поняла: она не просто ждёт мужа. Она хранит их дом. Их очаг. И когда он вернётся, он увидит не просто жену. Он увидит хозяйку, мать его сына и хранительницу их маленького мира.

И она докажет ему это своими делами и поступками.

«Он мой»,— подумала она уже без страха и сомнений. «И никакая Марфуша с её пирожками этого не изменит».

Пятый день ожидания выдался душным и тихим. Воздух, казалось, звенел от зноя. Ульяна с самого утра была как на иголках. Тимошка, чувствуя её нервозность, не капризничал, а лишь тихо сидел рядом, перебирая её пальцы.

Чугунок со щами томился в печи с самого утра. Аромат грибов, крапивы и щавеля, смешанный с запахом свежей выпечки, уже давно пропитал всю избу, но Ульяне казалось, что этого мало. Она то и дело подходила к столу, приподнимала край льняного вышитого полотенца и любовалась прозрачными "слезами", которыми исходил творожный пай. Пирог получился на славу, Ульяне не за что было переживать.

Ближе к вечеру она помыла Тимошу в бане.— Давай, сынок, смоем всю дневную грязь и пыль. Папа скоро приедет, а ты должен быть чистым.

После бани она накормила Тимошу, одела его в чистую нарядную рубашку, причесала, усадила играть в своей кроватке.

Сама же она принялась накрывать на стол. Расстелила самую лучшую скатерть, достала расписные деревянные миски из своего приданного. Поставила в центр стола горшочек со сметаной к щам, помыла огурцы, порезала свежий сыр. И все металась взглядом по углам избы, чисто ли, без паутины и пыли?

Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в багровые тона, когда с улицы донёсся долгожданный звук. Сначала — далёкий скрип тележных колёс, потом — приглушённый гул мужских голосов и фырканье усталых лошадей.

Ульяна замерла. Сердце забилось где-то в горле. Она выбежала со двора, встала, прикрывая глаза рукой от низкого солнца.

По улице медленно полз обоз. Мужики сидели на телегах, усталые, пропылённые, но довольные. Впереди ехал Матвей. Загорелый до черноты, рубаха прилипла к спине от пота, но он сидел на телеге прямо, и его взгляд искал их дом.

Он увидел её на дороге. И улыбнулся. Это была та самая улыбка — редкая и оттого ещё более ценная.

Ульяна не бежала ему навстречу, хотя очень хотелось, стояла, ждала, к ней подбежал Тимошка.— Папа! Папа приехал! — закричал он и бросился к отцу.

Матвей легко спрыгнул с телеги, подхватил сына на руки и крепко прижал к себе. Потом он посмотрел на Ульяну поверх головы сына. В его взгляде было всё: и усталость от долгой работы, и радость от возвращения домой.

— Ну, здравствуй, хозяйка, — тихо сказал он.

— С возвращением, муж мой, — так же тихо ответила она и шагнула к нему.

Он обнял их обоих — своих самых родных людей. И в этот момент весь мир сузился до размеров их маленького двора.

После того как Матвей распрощался с соседями и распряг лошадь, Ульяна взяла его за руку.— Иди в баню. Там всё готово. Я Тимошку уже попарила.

Баня встретила его влажным жаром и густым берёзовым духом. Ульяна вошла следом за ним с веником в руках.— Ложись, попарю твои уставшие косточки, — скомандовала она с улыбкой.

Матвей растянулся на полке. Его мышцы, натруженные за пять дней непрерывной работы с косой, гудели от усталости. Ульяна плеснула на камни воды с квасом, пар взвился столбом.

Первый удар веником был лёгким, поглаживающим.— Устал? — шепнула она.— Угу... — промычал он в ответ, блаженно жмурясь.

Дальше удары стали сильнее. Она хлестала его по спине, по плечам, выгоняя из тела усталость и пыль дальней дороги. Матвей только кряхтел от удовольствия.

Когда он, распаренный и разомлевший, вышел из бани и сел за стол в чистой рубахе, Ульяна сняла крышку с чугунка.

— Щи зелёные, с грибами да с яйцом. С дороги — самое то. Вот дай ещё, сметаны добавлю.

Матвей ел молча, но с таким аппетитом, что за ушами трещало. Он выхлебал всю миску до дна и откинулся на лавку.— Уф... Сытая душа — поёт.

Но это было только начало. Ульяна торжественно сняла полотенце с пая. Золотистая корочка с более темными пиками блестела прозрачными слезами, а запах запечённого творога заставил Матвея открыть глаза.

— А это что за чудо? — спросил он с любопытством.

Ульяна отрезала ему большой кусок и положила рядом ложку.— Попробуй.

Он поднес ложку ко рту. Прожевал. На его лице отразилось неподдельное изумление. Он посмотрел на жену так, словно видел её впервые.— Ульяна... Это что?

— Творожный пай. Называется "Слезы ангела"

Он съел ещё кусок.— Сладко... Как мёд, но не мёд. И творогом пахнет... Я такого никогда не ел. Даже у заморских купцов на ярмарке не видел! И правда еда для ангелов.

Ульяна сияла от гордости. Это была победа похлеще блинов на сковородках.

Когда с пирогом было покончено (Тимошке тоже отрезали маленький кусочек), они сидели у окна и пили взвар. Наступили синие летние сумерки.

Ульяна решилась. Она не могла больше носить это в себе.— Матвей... А правда, что тебе там... на покосе... девки пирожки носили?

Он повернулся к ней и удивлённо поднял бровь:— Пирожки? А... Было дело. Марфуша эта... Дочка старосты из Залесья. Подходила пару раз. «Кушай, говорит, Матвей Фомич». А сама глазки строит.

Ульяна напряглась:— И что же ты?

Матвей усмехнулся в усы и притянул её к себе:— Я то! Я ей говорю: «Спасибо, красавица, да только у меня дома хозяйка есть. Она мне такие яства готовит — тебе и не снилось». И показал ей твою ватрушку. Она фыркнула и ушла.

Ульяна недоверчиво посмотрела на него:— Правда?

Он поцеловал её в макушку:— Глупая ты у меня... Зачем мне чужие пирожки, когда у меня дома такие разносолы есть? Да ещё и та, кто их с любовью ко мне готовит?

Она рассмеялась и прижалась к его плечу. Ревность растаяла без следа. В избе было тепло и уютно. За окном стрекотали кузнечики, а рядом были самые любимые люди: муж и сын. И это было настоящее счастье.