Глава 9

Летний вечер выдался тихим. Тимоша, набегавшись за день — сначала помогал отцу в кузнице, а потом гонял кур во дворе, — уснул быстро и спал теперь сладко, посапывая в кроватке за печью. В избе пахло мятой и сушёным чабрецом, которые Ульяна развесила пучками над окнами под потолком. Матвей сидел у окна, чиня упряжь, а Ульяна устроилась рядом за столом, перебирая крупу от мусора.

В доме царил уютный полумрак, создаваемый светом от нескольких свечей. Ульяна долго смотрела на профиль мужа, на то, как сосредоточенно он работает, и решилась. Она отставила миску с крупой и тихо спросила:

— Матвей... Расскажи мне о ней.

Он замер. Рука с иглой остановилась на полпути. Он медленно повернул голову и посмотрел на жену. В его серых глазах, обычно спокойных или насмешливых, сейчас плескалась целая буря: боль, сомнение, и... что-то ещё. Надежда?

— О ком? — глухо спросил он, хотя прекрасно понял, о ком речь.

— О твоей первой жене. О матери Тимоши.

Матвей долго молчал, глядя в темноту за окном. Ульяна не торопила его. Она просто ждала, чувствуя, как важно ему сейчас выговориться.

— Её звали Агафья, — наконец начал он, и голос его был тихим, словно он боялся разбудить призраков прошлого. — Она была... не такая, как ты. Совсем не такая.

Он отложил упряжь и повернулся к ней всем телом, опершись локтями о колени.— Она была тихая. Очень тихая. Словно мышка. Говорила мало, всё больше улыбалась робко. Глаза у неё были... синие-синие, как васильки во ржи. А волосы — русые, густые.

Он замолчал, погружаясь в воспоминания.— Я её не выбирал. Так сложилось. Сосватали нас. Она сирота была, как и ты... Вот Петровна меня и сосватала. Поиграй мол сироту. Тебе хозяйка нужна. Взял я её в дом хозяйкой. Думал: будет кому за хозяйством смотреть да избу в чистоте держать.

Ульяна слушала, затаив дыхание.— Она старалась. Очень старалась. Но... не её это было всё. Не её. Она огня боялась в кузнице, шума боялась. Когда я молотом бил — вздрагивала вся. А я злился тогда. Думал: что за жена такая? Ни помочь, ни слово доброе сказать не умеет.

Тимошка родился. Агафья после рождения сына все больше от меня отдалялась, все больше времени с ним проводила,

Матвей тяжело вздохнул.— А потом она заболела. Кашель начался... Сначала тихо так, покашляет и пройдёт. А потом всё хуже и хуже. Горячка её била по ночам. Я к знахарке носил, трав она каких-то давала... Не помогло.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.— Я ведь даже не помню, когда она в последний раз улыбнулась по-настоящему. Всё лежала да на Тимошку смотрела. А я... я работал. Думал, если денег заработаю много, лекаря из города привезу... Думал, это главное.

Он поднял на Ульяну глаза, полные давней вины.— Не успел я. Зима была лютая... Сгорела она за месяц. Сын только-только ходить начал

Голос его сорвался на шёпот:— Я после этого как неживой ходил. Дом есть, сын есть... А жизни нет. Пусто всё было. Серо. Я в кузнице до изнеможения работал, чтобы домой не идти. Чтобы тишины этой не слышать. Петровна с сыном помогала. Она ведь одинокая. Муж помер, детей младенцами схоронила, а больше Бог не дал.

Он замолчал надолго. В избе было слышно только потрескивание свечи да сонное бормотание маленького Тимоши.

— А потом появилась ты, — его голос снова окреп, но теперь в нём звучала не боль, а теплота. — Сначала я злился на Аграфену: зачем сироту мне навязала? Зачем мне чужое горе? А ты... ты ворвалась в мой дом как вихрь.

Он протянул руку и нежно коснулся её щеки.— Ты не боялась ни огня в печи, ни грохота молота по ночам. Ты смеялась! Громко! Искренне! Ты Тимошу к себе прижимала так, будто он твой родной сын всегда был.

Матвей встал и прошёлся по избе, словно ему было тесно от переполнявших чувств.— Ты вернула мне сына, Ульяна. Понимаешь? Не просто «присматривала», а «полюбила». Он с тобой ожил. Он смеётся. Он бегает. Он любит твои чудные сказки. Да и сам их люблю.

Он остановился перед ней и посмотрел сверху вниз с невыразимой нежностью:— Ты вернула жизнь мне самому. Я раньше просто существовал. Дышал, ел, работал как вол... А сейчас я живу! Я с тобой разговариваю! Я смеюсь! Я придумываю эти твои маслобойки и ножи для резки!

Он сел перед ней на корточки и взял её руки в свои огромные ладони.— Ты — свет в моём окне. Ты наполнила этот дом теплом и запахом свежего хлеба. Ты научила меня видеть красоту не только в раскалённом металле, но и в улыбке сына, и в твоих глазах по утрам.

Он прижался лбом к её коленям:— Боль от потери Агафьи... она никуда не делась. Но ты... ты словно наложила целебную повязку на старую рану. И теперь я могу дышать полной грудью.

Ульяна гладила его по волосам, по сильной шее, чувствуя, как под её пальцами расслабляются сведённые напряжением мышцы.

— Я люблю тебя, Матвей Фомич, — прошептала она так тихо, что он скорее почувствовал слова губами на своей макушке, чем услышал их.

Он поднял голову и посмотрел на неё снизу вверх:— А я тебя... больше жизни люблю, Ульяна моя ненаглядная. Ты — моё спасение. Видимо правильно тебе матушка имя дала. Ты моё истинное счастье.

Он поднялся с коленей, легко подхватил ее на руки и прижал к своей груди.

-Любить тебя хочу, сейчас и всегда- горячим шепотом обжёг ей ухо, делая шаг к широкой кровати.

*****

Лето вошло в свою самую щедрую пору. Дни стояли длинные, солнечные, наполненные гудением шмелей и запахом цветущего клевера. Лес оделся в полный зелёный наряд, а поля, ещё недавно бывшие чёрными и голыми, теперь колыхались под ветром густыми, сочными травами. Пришла пора сенокоса — самого важного и весёлого события лета.

Это была не просто работа, это был праздник. Вся деревня, от мала до велика, выходила в луга. Мужики с рассветом правили косы, отбивая их на специальных бабках до звона. Бабы и девки доставали из сундуков самые нарядные сарафаны, вплетали в косы новые ленты. Незамужние девушки красовались друг перед другом, зная, что на покосе будет много молодых парней.

В один из таких ясных, росных утр Матвей собирался в дорогу.— Я дней на пять, — сказал он, затягивая подпругу на лошади. — Сено ждать не будет. Как подсохнет — сразу в стога метать надо.

Ульяна не спорила. Она понимала: это мужская работа, тяжёлая и спешная. Её дело — ждать дома.

Она собрала ему продукты в большую плетёную корзину. Ватрушки с творогом, печенье песочное, завернула в холстину два кирпичика свежего хлеба, добавила десяток варёных яиц, буженину, котлеты, свежие огурчики. Крынку со свежей простоквашей.

— Вот, возьми. Чтоб сыт был. Только на солнце не держи, в тень поставь. Ватрушки и котлеты съешь первыми.

Матвей кивнул, принимая корзину. Он уже сидел на телеге, огромный и сильный.— За хозяйством смотри, себя и сына береги. Не скучайте, три дня быстро пройдет. И оглянуться не успеешь, а я уже в ворота въезжаю.

— Езжай уже, хозяин, — улыбнулась она, поправляя ему ворот рубахи. — Ждать будем.

Он наклонился, поцеловал её — крепко, по-мужски.— Жди.

И уехал. Ульяна долго стояла у ворот, глядя вслед удаляющейся фигуре, пока та не скрылась за поворотом дороги.

Первые два дня прошли спокойно. Ульяна занималась хозяйством: доила корову, возилась в огороде с сорняками, собирала первые огурчики, на ночь рассказывала Тимке сказки. Но на третий день её начала грызть смутная тревога. Она не находила себе места. Матвей не возвращался.

Ближе к вечеру во двор зашла Петровна. Вид у неё был загадочный и немного торжественный.— Принимай гостью! — крикнула она с порога. — С новостями!

Ульяна поставила на стол кружки с ягодным компотом.— Садись, Петровна. Что там слышно? Как сенокос?

Петровна отхлебнула напиток, причмокнула от удовольствия и хитро прищурилась:— А сенокос-то наш... знатно идёт! Мужики косят — загляденье! А твой-то Матвей... — она сделала паузу для пущего эффекта. — Твой-то Матвей — первый косец на деревне! Косит — как танцует! Ровно! Чисто! Ни травинки не оставит!

Ульяна улыбнулась с гордостью:— Ну так он кузнец! Сила есть.

— Сила-то силой... — загадочно протянула Петровна. — А вот девки на него заглядываются! Особенно одна... Марфуша, дочка старосты из Залесья. Она там с подругами помогает валки переворачивать. Так она с твоего Матвея прямо глаз не сводит!

Ульяна почувствовала, как улыбка сползает с её лица. В груди неприятно кольнуло.— Марфуша? — переспросила она как можно равнодушнее. — И что же она?

Петровна наклонилась к ней через стол и понизила голос до шёпота:— А то! Носит ему! То квас холодный в кувшине принесёт... То пироги подсунет! «Кушай, Матвей Фомич, а то исхудаешь на работе-то!» А сама глазки строит!

Ульяна сжала кружку так, что побелели пальцы. Квас? Пирожки? Она тоже могла бы... Но она здесь. С ребёнком. А там — луга, веселье, молодые девки в ярких сарафанах...

Петровна внимательно наблюдала за сменой выражений на её лице и осталась довольна произведённым эффектом.— Ты не дрейфь, Ульянка! — она хлопнула её по плечу тяжёлой ладонью. — Твой мужик! Хоть и красивые да молодые эти девки, да с тобой не сравнятся. Он на них и не смотрит...небось. Но... поглядеть-то можно! Красивые они, молодые...

Ульяна промолчала. Она смотрела в окно на темнеющее небо и кусала губы.«Мой мужик», — эхом отозвались в голове слова Петровны.Да, её. Но ревность — ядовитая змея — уже свернулась холодным клубком где-то под сердцем. Она вспомнила его поцелуй перед отъездом: «Жди».

— Я буду ждать, — тихо сказала она сама себе и выпрямила спину.

Ночью она долго не могла уснуть. Лежала рядом со спящим сыном и смотрела в потолок. В избе было тихо-тихо. И в этой тишине её страх и ревность казались оглушительно громкими.

«Он обещал вернуться через пять дней,»,— твердила она себе как заклинание.«Он мой».