Глава 21

Лето было в самом разгаре. Дни стояли длинные, жаркие, наполненные стрекотом кузнечиков и запахом зрелой, сочной травы.

В этом году на сенокос Матвей отправился не один. С ним напросилась Варя.

— Чего я тут киснуть буду? — заявила она, заплетая косу. — Там воздух, природа! И за Матвеем пригляжу и себя покажу.

Ульяна только улыбнулась в ответ. Она прекрасно понимала, что «пригляд» в Варином исполнении включал в себя звонкий смех, песни и, возможно, пару косых взглядов на молодых парней, что будут на сенокосе. Но ревности не было. Была лишь тёплая, сестринская забота.

Провожали их шумно. Тимошка бегал вокруг телеги, проверяя, не забыли ли положить хлеб и квас. Петровна вынесла узелок с пирогами.— Ну, с Богом! — махнула рукой Ульяна, прижимая к себе живот. Близнецы внутри неё уже вовсю толкались, словно тоже хотели поскорее увидеть мир.

Матвей подошёл к ней, поцеловал в губы — крепко, по-мужски.— Ты тут... это... — он кивнул на её живот. — ...осторожнее. Без меня на речку не ходи.

— Иди уже, герой! — засмеялась она. — Я справлюсь. Вон, Тимка помощник какой!

— А ты, Варвара, — Матвей строго глянул на сестру жены, уже сидевшую в телеге. — Смотри там. Чтоб порядок был.

Варя только фыркнула:— Будет тебе порядок! Поехали уже!

Телега тронулась. Ульяна долго смотрела им вслед, пока пыль на дороге не улеглась.

Вечер выдался чудесный. Жара спала, от земли шла прохлада. Сладко пахло маттиолой.

Ульяна вышла с сынишкой во двор. Тимошка тут же с радостным визгом бросился к качелям под липой.— Мам! Смотри, как высоко!

Ульяна улыбнулась, присаживаясь на скамейку у крыльца. Она смотрела на сына и чувствовала невероятное умиротворение. В доме было чисто, в печи томился ужин, Зорька была подоена.

Вдруг она почувствовала странное тепло внизу живота. По ногам побежала тонкая, тёплая струйка.— Ох... — выдохнула она.

Тимошка услышал и спрыгнул с качелей.— Мам? Тебе плохо?

Ульяна улыбнулась ему через силу:— Нет, сынок... Кажется... кажется, началось. Беги к Петровне. Скажи... пусть бежит к Марьяне! Скажи... мама рожает!

Тимошка не стал задавать вопросов. Он понимал серьёзность момента. Мальчик сорвался с места и побежал со всех ног.

Ульяна поднялась в избу. Силы ещё были. Она успела переодеться, зажечь лучину поярче, застелить кровать чистыми простынями. Она делала все без суеты, схватки были непродолжительными, боль отступала. Тимоши ещё не было. Ей показалось, что время остановилось. Тишина давила на уши, в солнечном сплетении тугим комочков зарождался страх.

И тут дверь распахнулась. На пороге стояла Марьяна. Она была без платка, волосы растрепались — видно, бежала со всех ног.— Я почувствовала... — сказала она с порога. — Давно чуяла: сегодня срок.

Она быстро и деловито осмотрела Ульяну.— Всё хорошо. Воды отошли. Началось.

В избу вошла запыхавшаяся Петровна, тут же засуетилась рядом:— Я воды согрею! Я тут... помогу чем смогу! Тимошку у себя оставила, незачем мальцу тут быть. Давай, родная потихоньку.... В баньку...там полегче роды пойдут...

Ульяна послушно пошла за женщинами. Она шла осторожно ступая, словно боялась, что от ее резкие шаги навредят рвущимся на белый свет малышам.

Как только она переступила порог бани все тело прострелила первая сильная схватка. Она вцепилась в руку Марьяны.— Терпи! — строго сказала знахарка. — Дыши! Дыши глубже!

Часы превратились в вечность. Боль была адской, но сквозь неё Ульяна слышала только голос Марьяны: «Тужься! Сильнее! Вот так!».

На границе потери сознания от боли, в секунды, когда боль ненадолго притуплялась Ульяна молилась. Молилась не заученной молитвой а своими словами. Просила сил и терпения вынести эту боль, просила жизни и здоровья для малышей.

И вот... раздался крик. Тонкий, пронзительный детский крик.— Девочка! — объявила Марьяна. — Крепкая! Красавица!

Она быстро обмыла младенца и завернула в чистое полотно.— Держи! Твоя первая!

Ульяна прижала к груди тёплый, живой комочек. Слёзы текли по щекам. Это было чудо.

Но Марьяна не дала ей долго расслабляться:— Ещё один идёт! Тужься!

Вторая схватка прошла быстрее. И снова крик.— И вторая! Сестрёнка!

Вторая девочка легла на грудь матери рядом с первой.

В бане повисла тишина, нарушаемая только сопением младенцев и треском лучины.

Ульяна смотрела на двух своих дочерей и не могла поверить.— Две... У нас две девочки...

Марьяна ловко перевязала и обрезала пуповины.— Ну что, мать-героиня? Как назовёшь-то?

Ульяна посмотрела на одну девочку — та открыла глазки, синие-синие. Потом на вторую — та спала, смешно сморщив носик.— Эту... эту будет Аннушка, — прошептала она. — А эту... Дарьюшка.

Марьяна кивнула:— Хорошие имена. Сильные.

Петровна хлопотала рядом, готовя отвар для роженицы.А Ульяна лежала, обессиленная, но невероятно счастливая, и смотрела на своих дочерей. Дверь скрипнула. На пороге стоял Тимошка.— Мам... А можно... можно я на них посмотрю?

Ульяна улыбнулась:— Иди сюда, сынок. У тебя теперь две сестрёнки. Ты — их старший брат. Защищай их.

Тимошка подошёл на цыпочках и с благоговением уставился на пищащие свёртки в руках матери.

-Они такие маленькие и красивые. Как феи из твоей сказки. Я буду любить и защищать их, мама, обещаю!

Ульяна погладила сына по голове.

-Конечно, сынок.

Под утро Ульяна с малышками с помощью Марьяны и Петровны вернулась в избу. Она легла на кровать, рядом положила спящих дочек, лежала любуясь крошечными пальчиками, темными волосиками, вскоре ее сморил сон. Сквозь него она слышала как тихо разговаривают женщины у стола , как кто-то тихо постукивая крышками хлопочет у печи. С каждой секундой она засыпала все крепче, улыбаясь во сне.

*****

День был в самом разгаре. Солнце палило нещадно, воздух дрожал от зноя, а в высокой траве стрекотали кузнечики. Мужики работали споро, размеренно, только и слышно было: «Вжик-вжик» — это остро наточенные косы срезали густую траву.

Матвей, хоть рука его ещё не обрела прежней силы, старался не отставать. Пот градом катился по его лицу, рубаха прилипла к спине.

Рядом, работали бабы и девки, переворачивали скошенные валки, метали уже подсохшую траву в стожки. Варя была среди них. Она ловко переворачивала ароматную пахнущую спелыми ягодами скошенную траву, её щёки раскраснелись от жары и работы.

Вдруг на дороге, ведущей к поляне, показалась повозка. Это был парнишка из деревни, сын старосты. Ещё затемно он уехал за свежей снедью в деревню по заказу родителя. Он гнал лошадь галопом, поднимая за собой столб пыли.

— Матвей Фомич! — закричал он ещё издалека, спрыгивая с телеги на ходу. — Матвей!

Все косцы остановились, опираясь на косы. В воздухе повисло напряжение. Парнишка подбежал к Матвею, тяжело дыша.— Что стряслось? — глухо спросил кузнец, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то вниз.

— Тётка Петровна прислала! — выпалил парень. — Велела передать... Ульяна... Ульяна ваша... родила!

Мир на секунду замер. Смолкли кузнечики, стих ветер. Варя вскочила на ноги, прижав руки к груди.

Матвей выронил косу. Она воткнулась в землю с глухим стуком.— Что? — его голос был хриплым, чужим. — Родила? Когда?

— да ночью сегодня! — радостно сообщил парнишка. — Марьяна там... Всё хорошо! Девчонки! Две дочки у тебя сразу!

Слово «девчонки» прорвало плотину. Матвей стоял, не в силах пошевелиться. В голове шумело. Две девочки... Дочки... Его дочки.

А потом его охватила такая буря эмоций, что он сам испугался. Страх, который жил в нём с того момента, как он узнал о беременности жены, — страх за неё, за детей, за то, справится ли она с полами — вдруг схлынул. На его место пришла волна такой оглушительной, всепоглощающей нежности, что у него перехватило дыхание.

Он посмотрел на свои руки — большие, сильные руки кузнеца. Руки, которые держали молот и раскалённый металл. Теперь они будут держать крошечные детские пальчики.

К нему подбежала Варя, схватила за здоровую руку:— Матвей! Радость то какая! Племяшки у меня родились! У тебя дочки! Дочки!

Матвей посмотрел на неё, и суровое лицо кузнеца осветила совершенно детская, счастливая улыбка.— Дочки... — прошептал он.

А потом он сделал то, чего от него никто не ожидал. Он подхватил Варю на руки и закружил на месте.— У меня дочки! Слышите?! Дочки!

Бабы засмеялись, вытирая слёзы радости. Мужики одобрительно загудели.

Матвей поставил Варвару на землю и повернулся к старосте:— Отпускай, Ефим! Всё! Кончился сенокос для меня!

Он бросился к своей лошади, отвязал повод.— Ты куда?! — крикнула ему вслед Варя.

— Домой! — крикнул он в ответ, взлетая в седло. — К своим девочкам!

Он ударил лошадь пятками, и та рванула с места в галоп, поднимая тучи пыли и сухих травинок. Матвей не чувствовал ни жары, ни усталости. Ветер бил ему в лицо, а в груди бушевал пожар.

«Дочки... Мои дочки... Ульяна, родная моя...»

Он гнал лошадь так, будто от этого зависела их жизнь. Хотя он понимал: что им ничего не угрожает, его ждут дома, и теперь его жизнь наполнилась новым смыслом. Наполнилась здесь, на пыльной дороге, с новостью о двух маленьких девочках, которые уже навсегда изменили его мир.

Он влетел во двор, не чуя под собой ног. Дымка, его верная кобыла, была вся в мыле и тяжело дышала, но Матвей даже не подумал о ней. Он спрыгнул с седла, бросил поводья на плетень и, забыв про всё на свете, рванул к крыльцу.

Дверь в избу была приоткрыта. Изнутри лился мягкий, тёплый свет. Он замер на пороге, боясь сделать шаг. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали.

Внутри царила тишина, нарушаемая лишь тихим сопением и... другим звуком. Еле слышным, но таким важным. Тихим причмокиванием.

Матвей сделал шаг, другой. В горнице было тепло, пахло травами, молоком и чем-то неуловимо сладким, чистым. Его взгляд метнулся по комнате и остановился на кровати.

Ульяна лежала, откинувшись на подушки. Её лицо было бледным и невероятно красивым, глаза были закрыты — она спала или дремала. А на её руках...

На её руках лежали два крошечных свёртка из белоснежного полотна.

Матвей замер. Он боялся дышать. Казалось, если он издаст хоть звук, этот хрупкий мир исчезнет.

Он медленно, на цыпочках, подошёл к кровати и опустился на колени прямо на пол. Он видел их.

Одна девочка спала, смешно сморщив носик-пуговку. Вторая... вторая не спала. Она открыла глазки. Огромные, ярко синие. Она смотрела прямо на него. Смотрела так осознанно, так серьёзно, что у Матвея перехватило дыхание.

Он протянул руку — огромную, мозолистую ладонь — и кончиком пальца коснулся крошечной щёчки. Кожа была бархатной и тёплой.

В этот момент Ульяна открыла глаза. Их взгляды встретились. В её глазах он увидел всё: и пережитую боль, и безграничную любовь, и усталость.

— Матвей... — прошептала она.

Он не мог говорить. Ком в горле мешал. Он просто смотрел то на неё, то на дочек.

— Ты приехал... — прошептала она снова.

Он поднялся с колен и сел на край кровати, стараясь не делать резких движений. Ульяна чуть повернулась к нему, давая ему место рядом.

— Смотри... — её голос был тихим-тихим. — Это Анна.

Она показала на ту девочку, что не спала и всё ещё смотрела на отца своими серьёзными глазками.— А это Дарья.

Она кивнула на вторую малышку, которая мирно посапывала во сне.

Матвей смотрел на них и чувствовал, как его сердце не просто бьётся, а поёт. Это была песня такой силы и нежности, что у него снова защипало в глазах.

— Они... они такие... маленькие... — прошептал он почти беззвучно.

Ульяна улыбнулась:— Они сильные. Очень хотели увидеть папу.

Матвей осторожно, самыми кончиками пальцев, погладил сначала ручку Анны, которая тут же крепко ухватила его палец своей крошечной ладошкой. Потом — взял на руки Дарьюшку.

— Папа теперь с вами... — прошептал он так тихо, что Ульяна скорее прочитала это по губам, чем услышала. — Навсегда...

Он поднял на неё взгляд, полный слёз и безграничной любви:— Спасибо тебе... Ульяна... За всё спасибо. Ты мне подарила... целый мир.

Ульяна протянула свободную руку и коснулась его щеки:— Это ты подарил мне новую счастливую жизнь, ты даже сам этого не знаешь, но... Когда-нибудь я расскажу тебе об этом. И ты поймёшь это.

Матвей наклонился и поцеловал её — нежно-нежно, боясь потревожить ни её, ни малышек.

Вдруг Дарья заворочалась во сне и тихонько пискнула. А через секунду к ней присоединилась и Аннушка, смешно открывая ротик и чмокая губками она начала искать еду.

Ульяна тихо засмеялась:— Голодные...

Матвей вскочил так резко, что кровать скрипнула:— Так чего ж ты молчишь?! Я сейчас! Я мигом!

Ульяна поймала его за руку:— Сядь... Не суетись. Я сама справлюсь. Просто побудь рядом.

Он послушно опустился обратно на кровать, чувствуя себя самым счастливым и самым бесполезным человеком на свете. Он смотрел, как его жена кормит их дочерей — одну за другой — и понимал: вот оно. Его счастье. Его семья. Его дом. Всё то, ради чего тогда, в лесу, стоило бороться за жизнь.