Глава 7

Цветень (апрель) уже вовсю хозяйничал на дворе. Снег остался лишь в глубоких оврагах, а на пригорках проклюнулась первая, нежно-зелёная травка. Воздух звенел от птичьих трелей и запаха подсыхающей земли. В один из таких ясных, солнечных дней Матвей вернулся из кузницы раньше обычного и с порога объявил:

— В город еду. На ярмарку. Через три дня обоз собирается.

Ульяна, которая в этот момент раскатывала тесто для пирожков, замерла с скалкой в руках. Тимоша, игравший на полу с деревянной лошадкой, тоже поднял голову.

— В город? — переспросила она, и глаза её загорелись. — Матвей... А нас... меня и Тимку... возьмёшь с собой?

Матвей, который уже стаскивал с себя перепачканный кожаный фартук, нахмурился.— Тебя? В город? Зачем? Хозяйство на кого оставим? Зорьку доить надо, огород скоро копать.

Ульяна подошла к нему, вытирая руки о передник.— Тётка Петровна присмотрит. Она ж не откажет. А Тимочке сапожки новые нужны или ботиночки. Старые совсем малы стали, растет мальчик. Да и мне... — она запнулась, но потом решительно продолжила: — ...мне бы на людей посмотреть. Я ж из дома своего никуда толком и не выезжала.

Она заглянула ему в глаза, и в её взгляде было столько мольбы и надежды, что суровое сердце кузнеца дрогнуло. Он посмотрел на сына, который уже ковылял к Ульяне, протягивая ручки.— Сапожки... — вздохнул Матвей. — Ладно. Собирайтесь. Но чтоб без капризов в дороге. И слушаться меня беспрекословно.

Ульяна взвизгнула от радости и, забыв обо всём, крепко обняла его за шею.— Спасибо! Спасибо тебе! Ты самый лучший!

Сборы начались в тот же день. Ульяна была в своей стихии. Она тщательно продумывала провизию. Скоропортящееся — отпадает.— Печенья песочного надо напечь! — командовала она сама себе. — Яиц наварю, вяленое мясо есть, сыр из творога сварю ... Мясо с луком посечь для котлет. На хлеб удобно положить и есть. Компота наварить побольше.

Но главным её кулинарным шедевром для дороги стали пирожки-расстегаи. Она замесила дрожжевое тесто с добавлением яиц и сметаны, начинила его рублеными яйцами, зелёным луком и варёной гречкой. Пирожки она пекла не закрытые, а с дырочкой сверху — чтобы пар выходил и они дольше оставались мягкими. Каждый пирожок она завернула в чистый холст.

— Вот это я понимаю — еда для дороги! — одобрительно крякнул Матвей, пробуя один.

В назначенный день обоз из десятка телег стоял у околицы деревни. Лошади фыркали, мужики проверяли упряжь, колеса у телег, женщины укутывали детей.

Путешествие было долгим и недолгим одновременно— три дня неспешной езды по подсохшим весенним дорогам. Днём грело солнце, а ночами было ещё холодно. Они останавливались на постоялых дворах или просто в лесу у костра.

Именно эти вечера у костра сделали невозможное.Матвей сидел на поваленном дереве, подбрасывая ветки в огонь. Тимоша уже спал, закутанный в тулуп отца на телеге. Ульяна куталась в свой платок и смотрела на пляшущие языки пламени.

— Расскажи мне про свой дом, — вдруг попросил Матвей тихо, чтобы не разбудить сына.

И Ульяна рассказала. О бабушке Клаве, о пирогах с вишней, о том, как она боялась темноты в детстве. Она говорила, а он слушал, не перебивая, и его взгляд был мягким и тёплым.

На вторую ночь Тимоша лежал, засыпая, между ними на телеге. Ульяна рассказывала сказку про репку, но голос её становился всё тише и тише... Она сама не заметила, как уснула, прислонившись к плечу мужа.

Матвей замер. Он боялся пошевелиться, чтобы не потревожить её сон. Он чувствовал тепло её тела даже через слои одежды, слышал её ровное дыхание. В свете луны её лицо казалось совсем юным и беззащитным.

Он осторожно, едва касаясь, убрал прядь волос с её щеки. Она что-то пробормотала во сне и придвинулась ближе.

И тогда он решился. Он наклонился и коснулся её губ своими — очень осторожно, почти невесомо.

Ульяна вздрогнула и открыла глаза. Несколько секунд они смотрели друг на друга в темноте. А потом она медленно подняла руку и коснулась его щеки.

Он поцеловал её снова — уже по-настоящему.

На третий день они въехали в город.Город оглушил их шумом, запахами и красками. Площадь перед торговыми рядами была запружена народом. Кричали зазывалы, ржали лошади, пахло жареным мясом и свежей выпечкой.

Матвей арендовал место для своего товара: красивые кованые решётки для окон и печей (он делал их зимой), добротные лопаты и косы с резными черенками, ухваты всех размеров, топоры, подковы, разные металлические мелочи и... новинку — большие плоские сковороды для блинов.

Торговля шла вяло. Мужики приценивались товарам, косам и лопатам, но на кухонную утварь смотрели с сомнением.

Ульяна всё это время нервно переминалась с ноги на ногу рядом с телегой. И тут ее осенило. Нужно устроить перформанс. Она нашла на телеге самый большой кувшин. Попросила у Матвея несколько мелких монет, пробежалась по торговым рядам, где продавали продукты. Вернулась, запыхавшись, но довольно улыбаясь.

Несколько минут ушло на приготовление блинного бездрожжевого жидкого теста.

Она огляделась по сторонам и увидела у соседа-торговца старый таганок (подставку для котла над костром).с поддоном.— Можно? — спросила она хозяина таганка.Тот пожал плечами:— Ставь свою посудину, коли надо.

-Дай мне! — наконец решительно сказала она мужу и схватила одну из новых сковородок.

Ульяна быстро развела огонь прямо у прилавка (городские стражники только покосились на могучую фигуру кузнеца и не стали мешать). Она плеснула масла из бутыли прямо в тесто и ещё раз перемешала.

Толпа начала собираться вокруг.— А ну-ка! — звонко крикнула Ульяна. — Подходи народ честной! Лучший товар кузнеца Матвея! Сковороды ровные — ни один блин не пригорит!

Она ловко зачерпнула маленьким ковшиком тесто (она намеренно замесила его жидким) и вылила на сковороду тонким слоем. Ловко повернула сковороду это позволяла деревянная верхняя часть ручки, и вернула сковородку на огонь, через минуту ловко подбросила блин на сковородке переворачивая его, (Ох, сколько дней ушло на отточенные до автоматизма, но такие эффектные движения)— С пылу с жару! С мёдом да со сметаной!

Через три минуты она уже протягивала первому покупателю аккуратно свёрнутый треугольником дымящийся блин на деревянной доске.— Пробуй! За так! А понравится — купишь сковороду!

Блин был вкусным: тонким, кружевным по краям. Мужчина откусил и удивлённо крякнул:— А ведь правда! И не липнет ничего!

Толпа загудела. К телеге Матвея потянулись люди.— А мне испеки на пробу!— И мне!

Ульяна жарила блины один за другим, успевая нахваливать товар:— Сковорода лёгкая! Рука не устанет! А блины какие ровные выходят — загляденье!

Матвей стоял рядом с гордым видом, держа Тимошу на одной руке, а другой протягивал вдруг ставший востребованным товар и принимал оплату, убирая монеты в карман фартука.

Он смотрел на свою жену — раскрасневшуюся от жара костра, с выбившимися из-под платка волосами — и понимал: он не просто вез товар на ярмарку. Он вез настоящее сокровище.

К вечеру все сковороды были проданы по цене вдвое выше обычной.

Пройдясь по торговым рядам они купили все, что задумывали и даже больше.

По дороге домой они смеялись и делились впечатлениями.— Ты у меня прямо купчиха! — смеялся Матвей.Ульяна прижималась к его плечу:— А ты у меня самый лучший кузнец!Тимоша спал между ними под мерный стук копыт и тихий разговор родителей о том, что теперь они будут ездить в город на ярмарки чаще.

Дом встретил их привычным теплом и запахом. Путешествие, ярмарка, шум города — всё осталось позади, за порогом.

Петровна встретила их натопленной баней и нехитрым ужином. Глядя, как переглядываются между собой Матвей с Ульяной, поспешила к себе домой.

Ульяна, едва слезла с телеги, сразу взялась за дело. Тимка, нагулявшись в городской суете и надышавшись новыми впечатлениями, был вымотан до предела. Маленький мальчик был перенасыщен впечатлениями от дороги и это сыграло в обратную эмоцию. Он капризничал и хныкал, пока она не взяла его твёрдо за руку.

— В баню, сынок. Смывать пыль дорог, — скомандовала она голосом, не терпящим возражений.

Матвей только усмехнулся в усы, глядя, как жена решительно повела сына в сруб. Он остался в предбаннике, расстелив на лавке тулуп. Тимка же, стоило ему оказаться в тепле и почувствовать знакомый запах дерева и берёзового веника, тут же начал клевать носом.

Ульяна ловко раздела мальчика. Пар в бане стоял ароматный, густой и обволакивающий. Она зачерпнула горячей воды из деревянного ковша и стала поливать худенькое тельце сына, смывая грязь. Тимка жмурился от удовольствия, что-то сонно бормоча.— Сейчас спинку потру... — шептала она, намыливая мочалку.

Отмыв сына до розовой кожи и завернув его в большое льняное полотно, она почувствовала невероятную нежность. Этот мальчик, чужой по крови, стал ей родным за эти месяцы.

— Ну всё, герой. К папе пойдёшь? — тихо спросила она.

Тимка только кивнул, уже не в силах говорить.

Ульяна приоткрыла дверь в предбанник. Матвей сидел на лавке, устало привалившись к стене.— Принимай наследника, — улыбнулась она.

Матвей легко поднялся, принимая из её рук тёплый свёрток с сыном. Тимка тут же доверчиво уткнулся носом отцу в шею и мгновенно засопел.— Спит уже? — шепотом спросила Ульяна.— Как убитый, — так же тихо ответил Матвей. — Ты сама-то иди, мойся. Я его уложу.

Ульяна кивнула и вернулась в жаркую тишину бани. Она плеснула на камни ещё ковш воды, и пар с шипением взвился к потолку. Скинув с себя юбку, она осталась в одной нижней рубахе. Кожа горела от жара, хотелось смыть с себя всю усталость.

Она потянулась вновь за ковшом с водой, когда дверь бани скрипнула.

Ульяна резко обернулась. В дверном проёме стоял Матвей. Он уже снял рубаху и был босиком. Капельки воды блестели на его плечах и груди — он явно только что облился.

В бане повисла густая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в каменке и шипением пара. Ульяна замерла, прижав ковш к груди. Взгляд Матвея медленно скользил по её фигуре: по мокрым волосам, по мокрой ткани рубахи, прилипшей к телу...

— Я... дверь не заперла... — выдохнула она.

Он сделал шаг вперёд. Дверь за его спиной закрылась с тихим стуком.— Я знаю.

Он подошёл вплотную. От него пахло дымом костра и мужским потом — запах, который раньше казался ей резким, а теперь сводил с ума.

— Ты вся в мыльной пене... — хрипло проговорил он, протягивая руку и касаясь её щеки костяшками пальцев. Его ладонь была шершавой и горячей.

Ульяна закрыла глаза от этого прикосновения.— Помоешь меня? — прошептала она едва слышно.

Матвей не ответил. Он просто забрал у неё ковш. Его взгляд не отрывался от её лица. Он медленно поднял руку и развязал ленту на вороте её рубахи. Ткань поползла вниз, обнажая плечо.

Он плеснул воду из ковша ей на шею и плечи. Горячие струйки побежали по коже вниз. Матвей отложил ковш и взял мочалку. Его движения были неторопливыми, уверенными. Он намыливал её плечи, спину, руки... Его прикосновения уже не были просто мытьём. Они были лаской.

Ульяна стояла неподвижно, позволяя ему делать с собой всё, что он захочет. Когда его рука скользнула ниже, она судорожно вздохнула.

Матвей отбросил мочалку. Она упала в деревянное корыто с глухим всплеском. Теперь его руки были везде: он гладил её спину, прижимал к себе всё крепче. Она чувствовала жар его тела даже сквозь жар бани.

Он развернул её к себе лицом и накрыл её губы своими. Это уже не был тот осторожный поцелуй у лесного костра. Это был поцелуй собственника — глубокий, требовательный, жадный. Он целовал её так, словно хотел выпить до дна.

Ульяна обхватила его за шею, отвечая со всей страстью, что копилась в ней эти месяцы ожидания и недосказанности. Её пальцы путались в его влажных волосах.

Рубаха упала к её ногам бесформенной лужицей ткани. Матвей подхватил жену на руки так легко, словно она ничего не весила.

Он шагнул к широкой лавке у стены, застеленной чистыми простынями для парки. Мир сузился до размеров этой бани: до жара печи под их телами, до запаха берёзы и их общего сбивчивого дыхания.

Эта ночь стала для них точкой невозврата. Они больше не были просто мужем и женой по уговору. Они стали единым целым — плотью от плоти друг друга под крышей своего дома.