Глава 10. Шантаж и ужасный совет

Рени

Я не забылась полностью. Но это и хорошо: часто я теряла счёт времени, когда занималась любимым делом, но сейчас не могла позволить себе этого.

Бит притих, удобно устроившись на верстаке. Смотрел только встревоженными глазками, следил за каждым моим жестом. Я была благодарна богу, что не одна, пусть рядом – безмолвное существо, всего лишь пушистый радужный кролик.

За час до назначенного времени я поднялась в свою комнату, привела себя в порядок. Тщательно уложила волосы. Надела коричневое практичное платье – скромное и простое. Для посещения церкви – то, что нужно. Шляпка с густой вуалью скрыла лицо. Только губы алели, контрастируя с бледной кожей.

Я брела не спеша, прислушиваясь к сердцу, что колотилось внутри, как обезумевший воздушный шарик, из которого под напором выходит воздух. Хотелось бежать, перейти на рысь, но я сдерживалась.

Я зашла через неприметную дальнюю калитку. Обычно прихожане предпочитали появляться через центральный ход, но мне нравились уютные боковые дверцы и полузаросшие тропинки.

Церковь святого Витториуса пронзала небо тремя острыми шпилями. Голубой храм – так звали его в народе. Ледяной замок – называла я пристанище бога в детстве.

Ничего грандиозного не читалось в этом здании. Скорее скромная элегантность, холодная уверенность, простой стиль, за которым скрывались не бедность, а изысканное благородство.

Узкие окна-витражи светились серебристо-зелёным орнаментом. Ни одной лишней детали. Ни одного кричащего элемента. Ни снаружи, ни внутри.

Храм окутал меня прохладой. Шаг на порог – и тысячи ледяных иголочек набрасываются на тело, словно проверяя, достоин ли ты войти в дом бога. Позже эффект сглаживался, но оставалось ощущение незримого присутствия, следящего за тобой воздуха, что нет-нет да налетал колючими сквозняками, прохладным дуновением от толстых голубых свечей.

Только в храме святого Витториуса горели голубые свечи и только здесь от них шёл не жар, а холод.

После яркого солнца помещение ослепляет полутьмой. В церкви – гулкая тишина. Я слышу собственные шаги по серебристо-голубому мрамору. Пара фигур на коленях молится у дальних икон. Опущенные головы, скукоженные плечи. Безликие спины.

Кто из них мой мучитель? Не решаюсь подойти. Колеблюсь, медленно выдыхая воздух. Лёгкие горят, а сердце продолжает выписывать в груди скачкообразные зигзаги.

Взглядом натыкаюсь на лиловую кабинку-исповедальню. Догадка током пронзает меня с ног до головы. Как я сразу не догадалась! Мне приказано исповедаться.

Захожу внутрь и присаживаюсь на жёсткое сиденье. Пальцы онемели, сжимая маленькую сумочку. Наверное, я слишком громко дышу.

– Не сомневался в вашем благоразумии, дочь моя.

Я вздрагиваю от неожиданности. Голос у того, кто сидит на месте священника, глубокий, как подземный ход, низкий, как рокот отдалённого грома. Он нечётко выговаривает звук «р». Наверное, я с закрытыми глазами узнаю этого человека только по голосу.

– Чего вы хотите? – морщусь и пытаюсь разжать влажные пальцы. Мне не нравится дрожь и растерянность в собственном ответе. Так разговаривают испуганные девочки. Хочу быть сильной, не показывать слабость интригану.

– Изобретение вашего отца в обмен на его жизнь, – сидящий за ширмой не тратит время на пустяки.

Я подавляю нервный смешок. Интересно, на что он нацелился? У папы сотни изобретений. Большая часть запатентирована.

– Последнее изобретение, мисс Пайн, – читает мои мысли невидимый собеседник.

– Если я скажу, что не знаю, над чем работал мой отец, вас это расстроит?

– Думаю, это вас расстроит смерть отца.

В логике ему не откажешь. Я ёжусь: в голосе тот же холод, что и во всём храме святого Витториуса.

– Я не лукавлю. Если вы хорошо знаете профессора Пайна, то должны быть в курсе: он не из тех, кто хвастается и направо-налево делится своими планами и идеями. Для меня отец не делает исключения. Скорее даже наоборот: я иногда последней узнаю о его новых изобретениях.

– Зато вы можете знать, где он может хранить чертежи, записи, сам прибор в конце концов. Меня не интересует, как вы это сделаете. Нужен результат. Сутки, мисс Пайн. Я даю вам сутки на поиски. И учтите: за вами следят.

Не вздумайте откровенничать со своим другом Эдди Монтифером. Или ещё с кем из полиции. Один ваш неверный шаг – и профессор отправится в гости к вашей матушке. Я принял вашу исповедь, дочь моя. Грехи не отпускаю. Идите и подумайте над своим поведением. Хорошенько подумайте, прежде чем делать неверные шаги.

– Постойте! – заторопилась я, нервно сжимая несчастную сумочку. – Как я найду вас? И как я могу быть уверена, что, получив нужное, вы оставите отца в живых?

– Я сам вас найду. А так… ни в чём нельзя быть уверенной. У вас есть призрачный шанс, так воспользуйтесь им сполна, чтобы потом не жалеть и не корить себя за нерасторопность или желание схитрить. Уходите.

Я поднялась. Деревянные ноги меня не слушались. Я словно вымерзла изнутри, продрогла насквозь.

Покинув исповедальню, шла, не оглядываясь. Страшилась повернуть голову. Зато скользила взглядом по почти белым стенам.

Иногда в храм заглядывает солнце. И когда это случается, видны голубые прожилки на белом, внимательные глаза святого Витториуса, что провожают тебя с икон. Вечная прохлада из-за этого взгляда – слишком живого и горячего – смазывается, не ощущается слишком явно.

Так было всегда, до сегодняшнего дня. Я шла и чувствовала, как позванивают обледенелые внутренности. Чувствовала иней на ресницах. А взгляд святого казался мне холодным и замораживающим. Словно ему неприятно было смотреть на меня.

Может, поэтому я не могла молиться. Не могла попросить у бога за отца. Наверное, так теряется доверие, а слепая вера превращается в пустой звук. Прозревать слишком больно. Но я не плакала – нет. Просто шла, переставляя онемевшие от холода ноги.

* * *

Как только я вышла наружу, меня ослепило солнце . Я зажмурилась. Пришло тепло и звуки. Пели птицы, где-то переговаривались люди, шумели проезжающие мобили, глухо стучал молоток – вероятно, кто-то чинил крышу или крыльцо. Пальцы рук и ног покалывало, а в голове прояснилось. Нужно действовать. Сутки. И уж точно нет времени, чтобы раскисать.

Я пришла домой и переоделась. Надела привычные вещи – рабочие брюки и блузу. Простые действия не давали провалиться в отчаяние. Герды не было – домоправительница появится только к ужину, поэтому можно смело перемещаться по дому и не опасаться ненужных вопросов.

Я прошла в отцовскую лабораторию – самые важные дела и эксперименты батюшка предпочитал проводить там. Его святыня, его территория. Туда я попадала только в качестве рабочей силы.

Часто помогала, точно не зная, что от меня требуется. Выполняла команды – и тем довольствовалась, зная, что отец терпеть не может лишних вопросов. Если папа считал нужным, он сам охотно делал различные пояснения. А так больше в стиле «подай-принеси». Девочка на побегушках.

Лаборатория встретила меня погромом. Словно ураган прошёлся. Разбитые реторты. Разбросанные бумаги, детали, инструменты, приборы. Хаос.

Я бесцельно бродила, прислушиваясь к хрусту стекла под ногами. Поднимала листы, складывала их в стопочку. Кружила, как ворона, пытаясь навести порядок. Бесполезные действия. Трата времени.

В этом месте не существовало скрытых мест, сейфа, потайных комнат или шкатулок с секретом. Если отец что-то и делал, то не стал бы хранить в лаборатории собственные изобретения. Хотя, мне казалось, он никогда не страдал подозрительностью или манией преследования. Я думала, он никогда не шифруется, не пытается нагнать туману. Просто не любил говорить, пока не доведёт дело до конца. А уж после его не остановишь: рассказывал в подробностях, сверкал глазами, жестикулировал, описывая, как пришёл к той или иной мысли.

Буквально на днях он сказал, что близок к открытию чего-то гениального и великого. Это могло быть что угодно. Вплоть до автоматизированной картофелекопалки. Или устройства для мытья стёкол, будь оно неладно.

Кабинет отца встретил меня тем же: беспорядком. Хорошо что миссис Фредкин этого не видела. Уборкой помещений занималась приходящая прислуга, три раза в неделю. Естественно, под неусыпным взором нашей неугомонной домоправительницы.

Я спустилась в подвальное помещение. Здесь, скрытое от лишних глаз, находилось ещё одно тайное прибежище профессора Пайна. Три комнатки. Сюда невидимая рука вора не дотянулась. И только. Ничего похожего на таинственный прибор или предмет я не нашла. Перебирала вещи по кругу, присматривалась, обшарила все углы. Ноль.

Библиотека. Отцовская спальня. Я искала везде. С умным видом простукивала стены – видела, как подобное делал знаменитый сыщик Ломсон в кино, – и думала: в доме побывали чужаки. Скорее всего, пока я ходила в церковь. Какое счастье, что Герды не было дома!

В такие минуты я превращаюсь в ходячий манекен: ничего не чувствую, но всё понимаю. Меня могли украсть, как и отца, а я бы и не пикнула. Думала об этом отстранённо, мысли копошились, словно не мои, а пришедшие непонятно откуда. Я не испытывала страха. Только ступор и внутренний холод, что не покидал меня с утра. С момента получения злополучного конверта.

Через несколько часов безуспешных поисков я была измотана так, что без сил опустилась на ступени лестницы, ведущей на второй этаж. Горели руки, щёки и лёгкие. Ныли мышцы, а голова напоминала воздушный шар – полое пространство, где не осталось ничего, кроме пустоты.

Не представляла, что делать дальше. Я не знала, что искать и где. Ни единой зацепки, кроме как призрачного понимания, что отец умудрился создать нечто действительно ценное и где-то об этом рассказал.

Сдаваться я не собиралась. И тогда в голову пришла гениальная идея: если я не могу найти папино изобретение, можно попытаться найти самого отца! Мне запретили обращаться в полицию, но никто не возбранял общаться с другими людьми.

И, кажется, я знала, кто может мне помочь. Хотя бы советом. Куда только усталость откатилась: я встала, стряхнула пыль с брюк, сморщила нос, разглядывая серые ладони, сдула непокорный локон с глаз и отправилась в свою комнату – умываться, приводить себя в порядок, влезать в очередное платье. Меня ждала дорога в порт.

*  *  *

Не знаю, чего я хотела, когда снова вышла из дома. Возможно, простого сочувствия или тепла от человека, который выслушает меня и поддержит хотя бы словом.

В глубине души я надеялась на большее, но не могла даже самой себе признаться, что мечтала получить решение неподъёмной для меня проблемы.

Капитан Ферейро, бывший пират и тот ещё выжига, прочно осел на берегу и пустил корни в портовом трактире «Одноглазый Роджер». Поговаривали, что настоящим хозяином был именно он, о чём красноречиво свидетельствовало название. Сам Ферейро слухи не отрицал и не подтверждал, лишь загадочно посверкивал искусственным глазом.

Болтали, что бывшему пирату принадлежала и львиная доля подпольного игрового бизнеса, но точных сведений о таинственной личности не имели даже отъявленные сплетники, знающие подноготную всех и вся в Лидли.

Капитан же предпочитал носить поношенный китель, пить ром и зорко наблюдать за всеми, кто постоянно или случайно забредал вкусить выпивки и разврата на его территории.

Не знаю, в каких сражениях он потерял глаз, но прошлое у мистера Ферейро было бурным. Об этом говорили его почти незаметная хромота и отсутствие правой руки.

Протез ему тоже смастерила я. И не один – целых три. Специально разработала индивидуальные чертежи и реализовала насущную потребность капитана иметь запасные варианты на все случаи жизни.

Оплатил мою работу Ферейро щедро, поэтому для себя я сделала вывод, что слухи, наверное, рождаются не на пустом месте. Ну, подумайте сами: откуда у бывшего моряка, который давно не ходит в море и сутками просиживает в кабаке за стаканом с выпивкой, возьмутся приличные деньги?

В то, что в своё время он отхватил сундуки с несметными сокровищами, я не верила. Стал бы он рассиживаться, имея богатство, в Лидли? Хотя с этим человеком никогда ни в чём нельзя было быть уверенным.

Именно к нему я направилась после безуспешных поисков батюшкиного открытия.

Капитан Ферейро себе не изменял. Я нашла его в «Одноглазом Роджере» за неизменным стаканом с ромом.  Он сразу же узрел меня, стоило мне переступить порог этого «гнезда разврата» – так в сердцах называла миссис Фредкин подобные заведения.

– Какая приятная встреча! – осклабился в улыбке бывший пират, сверкая рядом железных зубов.

К слову, к ним я тоже в своё время приложила руку. Не вставляла, нет. Для этого у нас цирюльники имеются. Украшала – да. Ферейро, несмотря на внешнюю зачуханность и скромность в одежде, питал слабость к неприметным красивостям и несомненным удобствам.

Я собственноручно вставляла ему в глазной клык  редкий ромбовидный сапфир розового цвета.

– Приветствую вас, мистер Ферейро, – смиренно поздоровалась я, присаживаясь на краешек стула.

– Вы ли это, несравненная мисс Пайн? Не обманывает ли единственный глаз морского пирата?

Кажется, он переигрывал, изображая удивление. Я вздохнула. У мистера Ферейро имелась тяга к дешёвым актёрским трюкам, больше напоминающих топорный картон балаганных шутов.

– Ваш зоркий глаз никогда не обманывает.

– Что привело вас в это место, мисс Эренифация? Сроду бы не подумал, что птичка вроде вас способна переступить порог этой богадельни.

Ферейро разглядывал меня жадно, не скрывая своей заинтересованности. Железная клешня цепко держала стакан с выпивкой. Капитан родился правшой и, даже лишившись длани, не собирался отказываться от преимуществ главной руки. Именно поэтому он так трепетно любил свои протезы. Но горе тому, кто мог хоть на секунду усомниться, что с потерей руки морской волк утратил ловкость и сноровку. Я хорошо знала: левой рукой проныра владел не хуже, чем правой.

– Я… хочу посоветоваться, – по дороге в порт я репетировала речь, но сейчас растеряла слова и не знала, как правильно сформулировать, чего хочу. – У меня кое-что случилось.

Ферейро улыбнулся от уха до уха и подкрутил несуществующий ус.

– Я догадался. Иначе ты бы никогда не пришла сюда, девочка.

– Хочу поговорить. Не здесь, – я беспомощно обвела полупустой зал глазами. Людей почти нет, но те, что ошивались в трактире, навострили уши, жадно пытаясь не упустить ни единого слова.

Капитан кивнул на дверь. Я не заставила просить себя дважды – вылетела на улицу и с облегчением выдохнула. Мистер Ферейро вышел двумя минутами позже.

Мы, не сговариваясь, отправились к морю. Миновали порт, шли по берегу и остановились у неприметной бухточки.

– Слушаю тебя внимательно, девочка. Здесь нам никто не помешает.

И я рассказала всё, как на духу. Про белый конверт. Про встречу в храме святого Витториуса. Про  то, как перерыла всё в собственном доме и так ничего и не нашла. Поделилась тревогой за жизнь отца.

Он слушал меня внимательно. Черты его лица окаменели, превратились в маску с рублеными углами. Загорелая до черноты кожа не скрывала резких морщин. Ветер трепал седые волосы, а железные пальцы искусственной руки сжимались и разжимались.

– Чего же ты хочешь, девочка? – пират посмотрел внимательно, вперив горящий чёрный глаз прямо куда-то внутрь меня. Я почувствовала жар в груди. – Помощи? Поддержки? Или того, что за тебя кто-то сможет сделать твою работу?

Он читал меня, все потаённые мысли. Неразумно было надеяться, что чужой человек проникнется сочувствием.

Я не дрогнула. Выдержала его взгляд. Не отвела глаза.

– Глупо ждать помощи – я знаю. У меня нет родственников, с которыми бы я могла поделиться болью. Нет друзей, кроме Эдди, с кем бы я могла посоветоваться. Я выбрала вас как человека, который многое видел, многое знает. Подумала, что, возможно, у вас найдётся нужное слово. Будет это поддержка или помощь – не важно. Мне бы только не потерять почву под ногами. Не потерять самое дорогое, что есть – отца. У меня очень мало времени и нет никакого решения.

Пират повернулся ко мне в профиль и посмотрел на море. Я стояла рядом и вглядывалась в резкий абрис его лица. Нос с горбинкой – не данной ему при рождении, а заработанной в результате перелома; упрямые губы – обветренные и жёсткие, как кожа носорога.

– Он не убьёт его, мисс Эренифация. Слишком уж ценен твой отец. Ему нужно открытие – уж не знаю, что там в этот раз изобрёл профессор. Никто и никогда не убивает курицу, несущую золотые яйца. Ну, а если хочешь совет – я могу дать его, девочка, только, боюсь, тебе он не понравится.

– Понравится или нет – это второстепенно, – возразила я. – Хочу выслушать вас в любом случае. А уж потом буду решать. Мне сейчас необходимо хоть от чего-то оттолкнуться.

Ферейро метнул в меня быстрый взгляд, по губам скользнула усмешка, что тут же погасла. И снова его лицо превратилось в жёсткую подошву.

– Мне кажется, в Лидли есть только один человек, что сможет помочь тебе, Рени. Он способен делать невозможное. Найти, убить, закопать – раз плюнуть. Разве что воскресить ему не под силу. И то под вопросом.

Я отшатнулась. Губы Ферейро снова скривились в молниеносной усмешке.

– Да, ты всё правильно поняла, девочка. Я говорю о доне Педро. Если кто и поможет тебе, то это он.

Если бы я могла, то упала бы в обморок. Или завыла. Или с разбегу головой о скалу ударилась бы. Судя по хитрому взгляду, что кинул этот беспринципный пират, он знал, что творится у меня в душе.

– Только дона Педро мне не хватает для полного счастья, – пробормотала я, в отчаянии сжимая кулаки. – Но благодарю вас за совет, мистер Ферейро. Искренне ценю вашу помощь и поддержку.

С этими словами я бросила пирата смотреть на волны, а сама пошла прочь. Подальше отсюда. Мне нужно было подумать.