Глава 20. Морская болезнь и смерть на палубе

Гесс

Наверное, я ещё никогда столько не злился. Всегда воспринимал жизнь с долей иронии и умел смотреть на многие вещи с улыбкой. «Непробиваемый», – так часто говорила обо мне мама. «Твердолобый», – вторил ей отец. И вот всё изменилось, стоило только попасть в другой мир. Будто кто-то взял и покорёжил меня, подстроив под другую реальность.

Мне не нравилось, как Орландо ужом вьётся возле Рени. Мне не понравились действия Эдди Монтифера. Уж слишком обеспокоенным он выглядел. А его появление в порту – вообще выше всяческих похвал.

Умом я понимал, что только так и поступают настоящие друзья: чувствуют опасность, готовы помочь сразу, не откладывая на потом свою заботу, не отмахиваясь от тревоги в сердце и бросаясь вперёд даже на неясный зов. Но все эти доводы мне не помогали – я злился. Нет, раздражался. Нет, приходил в бешенство, и очень хотел совершить нечто совершенно мне несвойственное.

Хорошо, что стихия умеет решать ещё и не такие проблемы. Вскоре стало не до собственных эмоций: пассажирскую часть «Марселлы» поразила морская болезнь. Относительно неплохо держались два молодых человека, что сопровождали доновского сына. Так называемый почётный эскорт, а попросту – телохранители. Молодец, Дон Педро, перестраховался. Не стал надеяться на милость Обирайны.

Лучше всех себя чувствовал я. Морская болезнь меня не коснулась. Да и не могла: состояние «ни живой, ни мёртвый» имело ряд своих преимуществ. Плыть по морю и не испытывать ни малейшего дискомфорта – одно из них.

Полностью и бесповоротно свалились двое – Орландо и вновь испечённая дуэнья – миссис Фредкин.

Орландо страдал молча, но сильно, до бреда и, судя по всему, каких-то кошмарных видений. Волей-неволей я слышал его выкрики, мешанину слов и фраз на двух языках. Видимо, он бредил на языке своей родины.

От скуки и чисто из чувства самосохранения я потянул немного энергии, вступая в контакт с Орландо: мне не улыбалось попасть в страну, где будут разговаривать на другом языке, а я не буду понимать, о чём. Осторожность никогда не бывает лишней.

К сожалению, после контакта со мной изнеженному папенькиному сынку стало ещё хуже. Чисто из вредности помогать выкарабкаться ему я не стал. Должен же я, в конце концов, хоть как-то оправдывать звание гадкого и ужасного кровочмака? Хотя бы перед самим собою. Тем более, что Орландо не вызывал у меня никаких положительных чувств, а жалости – и подавно. К тому же, бред он нёс очень фееричный. Занимательный.

Миссис Фредкин страдала громко. Стенала, сетовала на жизнь, от всей души проклинала тех, кто похитил профессора Пайна и вынудил её, полную всяческих неземных достоинств женщину в почтенном возрасте, оставить семью и два дома, родной город и отправиться неизвестно куда, принимая нечеловеческие муки.

– Я умираю, Рени, – произносила она трагически и закатывала глаза под лоб. – Не дай этим бандитам выкинуть моё бренное тело в море! Я хочу быть похороненной в родной земле!

Рени, к слову, почти не была подвержена хвори, очень быстро очухалась, но зато хлебнула сполна, ухаживая за беспомощной Гердой. Осунувшаяся, бледная, девушка, однако, не потеряла ни стойкости духа, ни спокойствия. Она даже попыталась ухаживать за Орландо.

– Оставь его в покое. Тебе что, не хватает хлопот с миссис Фредкин? – не выдержав, спросил я, чувствуя, как сильно ненавижу сварливые нотки в собственном голосе и волны прямо таки вселенской неприязни к несчастному отпрыску великого дона.

– Хорошо, что морская болезнь обошла вас стороной, – ответствовала эта удивительная девушка, – но знайте: я бы ухаживала и за вами, мистер Тидэй, если бы вы не были столь здоровы.

Она упрямо держала дистанцию и никак не хотела сближаться, что злило меня ещё больше. В конце концов, я сдался. Безделье и постоянное раздражение привели к тому, что я понял: ещё немного – и я начну кидаться на людей и пить кровь.

Мне бы не составило труда заниматься этим: подкарауливать, погружать жертву в ступор и делать несколько глотков. Но я упрямо не поддавался инстинктам тела и жажды. Не знаю, в какой момент я решил испытывать себя на стойкость.

«Другой мир – другое поведение», – как мог, сопротивлялся я, понимая, что, сорвавшись, иногда трудно бывает остановиться. Нужно было либо сразу поддерживать себя самой питательной энергией крови, либо продолжать терпеть, подбирая крохи человеческих эмоций.

Немного я ловил от стихий: море, солнце, и ветер поддерживали меня и делились силой. Стенания и страдания – тоже «хлеб», но хотелось чего-то другого. Свежего и по-настоящему прекрасного, как улыбка мисс Пайн. Или её смех. Или поцелуй, разделённый на двоих. Но об этом приходилось только мечтать.

– Отдохни, Рени, – сказал я на третий день и безропотно сменил измученную девушку у кровати миссис Фредкин.

Никогда первородный кровочмак не падал ещё так низко. Впрочем, это уже было, так что «никогда» – устаревший термин. Кровочмак, отжимающий женское бельё, запросто может выносить горшки с рвотой и менять компрессы на благородном челе достопочтимой матроны.

Зато мне благодарно улыбалась Рени. И от этих тихих эмоций успокаивалось моё раздражение. И миссис Фредкин резко перехотелось умирать.

– Вы благотворно действуете на меня, молодой человек, – бесхитростно признавалась Герда, не зная, что я, незаметно от всех, применил магию кровочмаковской крови: от меня не убыло, а женщине помогло пережить неприятный недуг. – Рано мне ещё помирать-то. Младший сын не женился, внуков не подарил, да и Рени не пристроена.

– Перестань, Герда, – фыркала непочтительно её подопечная, ничуть не смущаясь ни этих разговоров, ни маниакального желания бывшей домоправительницы разложить судьбы своих близких на понятные для неё полочки. – Нельзя управлять жизнью. Она не подчиняется.

– Это тебе не подчиняется, – поджимала губы миссис Фредкин, – потому что ветер в голове и никакой серьёзности. Вся в отца, да простит меня святой Витториус!

– Вряд ли бы что-то изменилось, будь я идеальной во всех отношениях. Всё равно случилось бы непредвиденное, – спорила Рени.

– Многое изменилось бы, будь ваш отец более собранным и ответственным, – возражала Герда. – Видели, как играет оркестр? Ни одна скрипочка не звучит сама по себе. Только хорошо выученные партии и понимание, как играть в команде, позволяют музыке звучать. Точно так звучит каждый из нас. Как тот оркестр.

– А вы, несомненно, дирижёр, – наконец-то высказал я давно возникший в голове образ, связанный с этой невероятной женщиной.

– Да! – согласилась со мной миссис Фредкин и охотно взмахнула пухлыми ручками, показывая, что ей под силу повелевать судьбами людей. И, как ни странно, я ей верил.

Кто себя прекрасно чувствовал и не испытывал неудобств, так это мерцатель. Мне показалось, морской воздух и солнце пошли ему только на пользу: паршивец стал ещё толще, радужная шкурка лоснилась и переливалась всеми цветами радуги, а мордочка сияла счастьем, если круглоухий мерзавец способен на таки чувства.

Я таскал каждый день горшок с мимеями на палубу, и матросы в минуты отдыха заворожено смотрели на бело-голубое кружево, гадая, из каких заморских стран сие чудо. Я хранил гордое молчание, отчего настроил против себя большую часть команды. Но мне абсолютно было на всё это наплевать.

На пятый день пути на палубу начала выходить бледная и немного осунувшаяся миссис Фредкин. Ещё через два дня почти очухался Орландо – пришёл в себя, хоть и пугал зелёным оттенком кожи и огромными чёрно-лиловыми кругами под глазами, что придавали ему мученический вид, а глазам – особую выразительность. Он вызывал жалость, и женщины охотно хлопотали вокруг него, как мамы-наседки над единственным, чудом уцелевшим птенцом. Орландо блаженствовал. Я бесился. Но в этом чувстве не было ничего нового.

Мы шли под парусами. Как объяснил зацелованный до черноты солнцем капитан Гвидо Чирелли, этот отрезок пути лучше пройти, доверяя ветру и течению, чем механическому зверю, что затаился в глубине судна и не подавал никаких признаков жизни.

Рени попыталась сунуть любопытный нос в механическое царство, но была вежливо и твёрдо спроважена прочь.

– Не женское это дело, мисс Пайн, – доходчиво пояснил девушке капитан, за что был награждён яростным взглядом, который, впрочем, не произвёл на него никакого впечатления.

А ещё через два дня наше путешествие обрело иной смысл.

Его нашёл я. На рассвете. Он сидел, прислонившись к мачте и, казалось, спал – один из телохранителей Орландо. Руки мягко сложены на груди. Шляпа надвинута на глаза. И сразу не поймёшь, не заметишь, что с ним не так. Но, уже выходя из каюты, я знал: случилось непоправимое. Меня вёл наружу запах крови. Орландовский крутой парень больше не дышал. С перерезанным горлом вряд ли это возможно.

Рени

Не знаю, зачем я вышла на палубу. Тем более, в такую рань. Но почему-то проснулась, словно горло мне сжала огромная рука. Так и выскочила – полуодетая, сонная, растрёпанная, желающая только одного: глотнуть свежего воздуха.

Он стоял, склонившись, словно рассматривал что-то. А потом мягко двинулся вперёд. Хищный профиль. Заострившееся черты. Ноздри трепещут, будто он принюхивался к воздуху, как охотничья собака. Он направлялся к борту, а я, зацепившись глазами, не могла оторвать взгляда от человека, который спал на палубе.

Неправильная фигура. Не на том месте. Не вяжется. Не стыкуется. Я даже не шевельнулась, когда Гесс обернулся и поймал мой взгляд. Я застыла от ужаса. Бледное лицо, искажённое гримасой. Боли? Ненависти? Страдания? Не понять в предрассветных сумерках. Плотно сжатый рот побелел – так крепко сомкнуты губы.

И тут до меня доходит, что не так. Я снова бросаю взгляд на спящего. Нет, мёртвого – больше я не сомневаюсь. Прижимаю кулак ко рту, чтобы не закричать.

– Ничего не могу сделать, – слышу хриплый голос Гесса.

Мотаю беспомощно головой, пытаясь осознать. Понять. Или нет в этом никакого понимания?

– Чем он перед вами провинился, мистер Тидэй? – спрашиваю прежде, чем успеваю подумать. Мне бы бежать, но ноги сейчас – как две вялые морковки. На его лице – безмерное удивление. Брови взлетают вверх, прямо к высокому крутому лбу. Но я не верю этому коварному мужчине. Актёр. Игрок. Как раз из таких мерзавцев и получаются самые хладнокровные убийцы.

– Нет, Рени. Ты всё не так поняла, – в голосе его – убаюкивающий рокот волн. Бесконечное движение кружевных заплаток пены. От его интонаций кружится голова. Я пытаюсь сопротивляться его спокойным интонациям. – Мне незачем его убивать.

– Однако он мёртв. И только вы стояли рядом.

Он пожимает плечами и облокачивается о поручни. Слишком спокойный.

– Раз ты мне не веришь, я не буду пытаться переубедить тебя. Но пока вокруг меня будут плясать все, кому ни лень, убийца придёт и заберёт ещё одну жизнь. Думаю, ему нужна конкретная жертва. И думаю, в следующий раз он не ошибётся.

Я не успокоилась, нет. И подозрительность моя никуда не делась, но мне хотелось ему поверить – дурацкая такая безрассудная черта характера – думать о людях лучше, чем они есть на самом деле.

– Ещё одна жертва? – спросила, словно ногой тонкий лёд потрогала.

Гесс кивнул.

– Посмотри мне в глаза, Рени. Я твой напарник. И никогда не лгу. Тот, кто перерезал этому несчастному горло, выбросил нож за борт. Поэтому я не могу ничего сделать. А то бы уже нашёл его.

Странные какие-то вещи он говорил. Не слишком логичные. Я сделала шажок вперёд. Смотрела в его спокойное лицо, думала.

– Ничего не понимаю, – честно призналась я, стараясь не смотреть на труп.

Гесс вздохнул.

– Тебе ничего не показалось странным?

Тишина. Словно все вымерли. Не слышны голоса команды. А ведь должны же шевелиться, разговаривать? Что происходит?.. И мы больше не идём под парусами – под ногами палуба подрагивает. Значит работает механическое сердце корабля.

– Ты о тишине?

– Не только. Посмотри на него.

Делаю над собою усилие. Снова смотрю на уснувшего навеки. Ничего не вижу в нём особенного. Один из сопровождающих Орландо. Их двое, и они похожи. Наверное, братья. Трудно сказать – я никогда не рассматривала их специально. Они как тени – не очень приметные, но неизменно рядом с сыном Дона Педро.

– Не видишь? – подстёгивает меня голос Гесса.

– Нет, – я всё ещё пытаюсь понять, что необычного смог увидеть мой несносный напарник. И почему я стою к нему спиной и не пытаюсь орать?

– Он одет, как Орландо. Платок на шее. Шёлковая рубашка. Шляпа.

– А сзади они и так похожи, словно одной матерью рождённые, – холодею я. – Тот же рост, манера двигаться… Боже, у них даже причёски почти одинаковые.

Я стремительно оборачиваюсь и непроизвольно цепляюсь в рукав Гесса.

– Ты хочешь сказать, они хотели убить Орландо?

– Не знаю, как «они», но кто-то один – точно. Пойдём, посмотрим, почему так тихо. «Марселла» словно вымерла.

Я шла, намертво вцепившись в Гесса. И никакая сила не смогла бы меня сейчас оторвать от него. Воображение рисовало страшные кровавые картины, где все лежат мёртвые, с перерезанными горлами. Или отравленные ядом. И не осталось больше никого – только я, Гесс и Герда: моя бывшая домоправительница точно была жива, когда я выходила из каюты. Её сладкое похрапывание я не спутаю ни с чем.

Солнце уже взошло из-за горизонта и окрасило волны красным, отчего мне стало ещё неуютнее. И кровавые реки в моей голове превратились в бесконечное море.

Реальность оказалась намного проще и приятнее: вся команда, включая Орландо и оставшегося телохранителя, спали мертвецким сном. Беспробудным и странным. Но от облегчения я готова была плакать и целовать мрачного Гесса. Целоваться, конечно, я не полезла, но на миг прижалась к нему. К единственному человеку, что стоял со мной рядом. К единственному, с кем я сейчас могла разделить радость. И он охотно принял мой порыв – обнял крепко и надёжно.

Так часто делал мой папа. От таких объятий веет спокойной уверенностью и теплом. Если закрыть глаза, то можно поверить, что ничего не случилось. А всё вокруг – всего лишь дурной сон или дурацкий розыгрыш. Но люди были живы – и это примиряло меня с действительностью. Оставалась только целая гора неудобных вопросов: кто и зачем хотел убить Орландо и куда на самом деле мы вляпались?