Глава 28. Бесконечное расстояние

Гесс

Невыносимо. Немыслимо. Больно. Куда больнее, чем полосы лжи. Моё мучение – рядом. Стоит протянуть руку – и всё изменится. Расстояние глубиною в пропасть. Расстояние длинною в жизнь.

В её просьбе – упрямство и беззащитная ранимость. Невозможно отказать и нельзя согласиться.

– Рени, – встаю я с кровати и делаю шаг ей навстречу. Она качнулась в мою сторону, как магнит, который не может бороться с притяжением. О, Старбог, я чувствую то же самое. Даже больше: вижу тонкие нити, что оплетают нас невесомой паутиной. Это то, чему не сопротивляются, но я пытаюсь. Плохо – знаю. Потому что не могу развернуться и уйти, скрыться или избежать.

Всего один раз. Ещё немного её присутствия. Провожу ладонями по волосам. Зарываюсь пальцами в пряди. Умираю от её запаха. Возрождаюсь, касаясь её лица. Почти невесомо очерчиваю скулы. Любуюсь каждой чёрточкой, крохотным штришком. Шрамиком на губе. Пушистыми ресницами. Карими глазами, что смотрят взволнованно. Ловлю её дыхание – частое и неровное. Чувствую, как бьётся её сердце в трепещущей жилке на изящной шее.

Я дышу ею до головокружения. До темноты в глазах. И не смею прикоснуться. Сделать то, что она просит.

– Нет, Рени, – произношу одними губами и не узнаю собственный голос. Как у меня только язык не отсох сказать то, что её обидит?

– Нет?.. – повторяет она растерянно. Взмах ресниц. Слёзы в глазах. Блестят, но не прорываются. – Почему нет? – ей и здесь нужны объяснения.

– Потому что не остановлюсь, – пугаю своей откровенностью. – Потому что есть границы, которые нельзя пересекать.

– А я думала, ты сейчас прочитаешь мне лекцию, что порядочные девушки так себя не ведут, – прячет Рени свою горечь за улыбкой. Наверное, она должна быть насмешливой или презрительной, а получается трогательной и печальной. – Тогда я пойду. До свиданья, Гесс.

И я не нахожу в себе мужества ни кивнуть, ни ответить. Прячу взгляд за ресницами. Стою, не в силах пошевелиться. И тогда она протягивает руку и касается моего лица. Почти так же, как только что делал я. Подушечки пальцев у неё немного шершавые. Не нежные ручки праздной девушки, но от этого ещё острее её притягательность. Вот в этой неидеальности. В этой непосредственной бесхитростности, когда не играют, а искренни до нюанса, до верно звучащего аккорда.

Её губы на моей щеке – лёгкие, как крылья мотылька. Ей не страшно от собственной дерзкой смелости. Ей не важны условности, потому что она так чувствует и хочет подарить эти ощущения мне.

А затем Рени уходит. Неслышно выпархивает из комнаты, и я не сразу понимаю, что её больше нет. Прихожу в себя от воркованья голубей за окном. До боли стиснуты челюсти и кулаки. Деревянное тело и воронка в груди – пустая и бесконечная.

«Так лучше», – твердит разум.

«Что ты наделал?» – вопрошает сердце.

Я падаю на узкую кровать, и тёмное отчаяние заливает меня с головой, как глубокие воды океана. Хочется рычать от боли. Разбивать кулаки в кровь о стены. Мечтаю исчезнуть навсегда. Сейчас. Сию секунду. Но продолжаю лежать неподвижно, глядя в потолок. Я отдал бы жизнь, лишь бы она была счастлива. Я готов умереть, понимая, что всё равно делаю её несчастной своими словами и отказом.

Я не знал, что бывает так. Посмеивался, когда другие рассказывали об этом. Не верил. Считал это выдумками и блажью. Легкомысленно отмахивался: может быть, когда-то. В далёком будущем. Но не точно, не наверняка. Да в это и нельзя поверить, пока не почувствуешь. А сейчас нет сомнений: это оно, то самое, настоящее. Навсегда.

Я и иномирная девушка. Я и простая смертная. Опутаны, оплетены, привязаны друг к другу. Но, наверное, ещё можно что-то сделать. Пока не свершилось окончательно, пока не проросло из одного тела в другое. Разорвать связь, чтобы не мучить её. Стереть воспоминания, чтобы забыла, а если и вспоминала, то как друга.

Я буду по ней скучать. Невыносимо. Но лучше умереть от тоски, чем лишить её привычного мира и родных. Впервые за то время, что я находился здесь, мне хотелось плюнуть и не искать портал. Не возвращаться назад. Остаться. Но что я мог дать ей, ни живой ни мёртвый? У нас даже детей не может быть.

Кровочмаки не стареют. Она будет меняться, а я останусь прежним. Одинаковым. Можно, конечно, поддерживать личину, внешне стареть вместе с ней. А потом она уйдёт, а я окажусь один, в чужом мире, где мне нет места. Где я превращусь в тень, когда её не станет…

Мысли, одна мрачнее другой, рождались в моей голове. Я сгущал краски, изводил себя, но так и не сумел найти убедительные аргументы, что всё делаю правильно. Разум хладнокровно атаковал, наносил смертельные удары, а сердце принимало боль и не хотело сдаваться. В нём вопреки всем доводам жила надежда.

Измученный, растерзанный, я метался и не находил выхода из лабиринта собственных запретов. Я то видел свет, то погружался во тьму. Кровочмаки не болеют. Но сейчас я чувствовал жар во всём теле. Словно в лихорадке цеплялся за обрывочные мысли и начал терять связь с окружающей действительностью.

Умом я понимал: это истощение. Последствия «умирания» от смертельных пуль. Невозможность нормально восполнить энергию. Мне нужна была кровь, но я настолько подавил жажду, что она стала слабой, как и я сам. Сердце не хотело жертв. Особенно в этот момент. Сердце хотело, чтобы Рени была рядом. Не секунду и не час, а всегда.

Не знаю, что со мной случилось. Может, я впал в забытье. А может, меня настиг сон. Тело боролось и искало пути восстановиться. Я нуждался в передышке, и я её получил. Пусть и ценой провала в небытие.

Рени

У меня даже не хватило сил на него сердиться. Не было и обиды – между нами происходило что-то такое, отчего всё остальное отбрасывалось на второй план. Он не мог лгать – теперь я видела это ясно. И не знаю, кому из нас было больнее. Честно: я его даже жалела.

Я вернулась в свою комнату – больше не путалась и не боялась заблудиться. Почему-то ориентироваться стало легко: я мысленно представляла, куда хочу попасть – и находила путь. Всё тот же огонёк внутри, тоненькая нить, которая вела меня к цели. Оказывается, так я могла найти не только Гесса.

Дверь открывала не дыша. Я безропотно приняла бы взбучку от Герды, но моя дуэнья всё так же мерно посапывала в кресле. Здорова она спать, однако. Когда миссис Фредкин работала домоправительницей, мне казалось, что она никогда не спит. Всегда пунктуальная, всегда при параде, всегда в курсе всех новостей и сплетен. Впрочем, она и здесь своего не упускала. Иногда я думала, что у неё глаза на затылке. А уж её проницательность кого хочешь обескуражит. Однако мой дерзкий побег она проспала. Не могу сказать, что меня это огорчило.

Пока я размышляла, погружённая в невесёлые думы, не заметила, как Герда проснулась. Подняла в какой-то миг глаза и наткнулась на внимательный взгляд. Вы не поверите, но мне показалось, что она видит меня насквозь. Тут же захотелось виновато потупиться, завилять хвостом, как нашкодивший щенок, и признаться во всех грехах. Но я выдержала.

– Какой замечательный воздух на Цилии, ты заметила? – спросила она, сладко потягиваясь. Абсолютно недопустимое поведение по её же собственным меркам, но в комнате, кроме нас, никого нет, вероятно, поэтому она допустила подобную вольность. – После всех треволнений сон – лучшее лекарство. А может, это ещё та сонная дрянь внутри бродит.

Герда зевнула, прикрывая рот пухлой ладошкой, и огляделась вокруг.

– Я смотрю, ты даже вещи не разобрала. С другой стороны, и ни к чему, раз мы завтра снова отправляемся в путь. Тебе бы отдохнуть, моя дорогая. Очень ты бледненькая.

Мне вдруг захотелось выплакаться на её груди. Пожаловаться на Гесса. Сказать, что… нет, я об этом ни за что ей не признаюсь.

– Столько всего навалилось, – оправдывалась я, улыбаясь. – Постоянно думаю и переживаю.

– Ни к чему это, моя девочка. Всё в этой жизни случается для чего-то, – вещала моя мудрая опытная Герда. – Ниспосланные испытания – всего лишь часть тягот, которые нужно вынести на своих плечах. А зачем – станет ясно позже.

– А если не будет этого «позже»? – не выдержав, задала я мучающий меня вопрос. – Если вдруг – раз – и нет ничего?

Герда пожимает плечами, складывает губки бантиком, отчего на её щёчках проступают очаровательные ямочки.

– От судьбы не спрячешься. Она настигает, как убийца в подворотне. Нужно просто жить и не думать о таких вещах.

Она похлопала меня по плечу. Сочувственно так, по-матерински. А затем прижала-таки к груди. Но я не расплакалась, нет. Перевела дух. И стало легче.

Остаток дня прошёл, как в тумане. Мы что-то ели, о чём-то разговаривали. Орландо так и не вернулся даже к ужину, но я о нём не переживала. Почему-то была уверена, что ничего с ним не случится.

Ночь навалилась неожиданно – придавила темнотой. Плотное небо без единой звёздочки – я выглядывала в окно, чтобы подышать свежим воздухом, но стояла духота. Видимо, природа решила не упрощать нам жизнь – задумала отыграться грозой. Но пока ни молнии не сверкали, ни гром не гремел. Тягостная тишина и беззвёздная тьма.

Герда давно уснула, а я всё ворочалась, не могла найти себе места. На душе было тревожно. Мне казалось: с Гессом что-то случилось. И чем дольше я думала об этом, тем больше металась. В какой-то момент я перестала бороться с собой, оделась и выскользнула за дверь.

Это сумасшествие. Безумие. Неслыханная дерзость. Я понимала: мне нет прощения, но ощущение того, что поступаю правильно, придавало сил. Я не чувствовала угрызений совести и не собиралась терзаться ненужными сомнениями.

Джако возле дверей Гесса не было. И это показалось мне хорошим знаком. Я тихо вошла внутрь комнаты. Темень. Почти ничего не видно. Всё так же открыто окно. Я ступала осторожно, стараясь не натыкаться на предметы. Их немного – я помнила, поэтому шла на ощупь. На звук голоса. Гесс что-то бормотал – слов не разобрать.

В кромешной тьме мне чудом удалось отыскать лампу и зажечь её. Хорошо, что днём я запомнила, где она стоит. В замке всё по старинке, никаких модных новшеств. Прогресс в эту глушь, наверное, ещё нескоро докатится.

Гесс лежал на кровати. Странно неподвижный и очень бледный. Свет лампы обманчиво играл на его потной коже: мне чудились радужные блики, словно его местами мерцатель измазал. Я подошла и присела рядом. Прямо на кровать. Лампу пристроила на пузатой тумбочке в изголовье. Притронулась к мужчине и запаниковала: горячий, очень горячий!

– Гесс, – позвала тихо, не ожидая, что он отзовётся. Это скорее от отчаяния. Но он услышал. Открыл глаза. Моргнул. Схватил меня за руки. Ни о чём не спрашивал, только целовал ладони, словно в этом было его спасение. Я чувствовала его сухие горячие губы и хотела плакать.

Я погладила Гесса по щеке. Он рывком сел и зарылся лицом в мои волосы. Знакомо, остро – до дрожи внутри.

– Посиди так немного, Рени, – пробормотал, крепко обнимая меня за плечи. – Пожалуйста, не уходи.

Никуда я не собиралась уходить, раз пришла. Но не стала отвечать ему – пусть помучается. Иногда словами можно только всё испортить. Где-то в голове засела мысль: я открою рот – и он снова выгонит меня. Очнётся и укажет на дверь. Я сомкнула руки у него за спиной. Прижала к себе. Слушала, как он дышит, как успокаивается. Всё ещё невыносимо горячий, но внутри росла уверенность: ему легче. Потому что я рядом. Потому что нужна ему.

Я сама нашла его губы. Сама прижалась своими – неловко, но смело, как смогла. А затем услышала его стон – и провалилась в водоворот ощущений. Гесс целовал меня жадно, неистово, отчаянно, словно от этого зависела его жизнь. Губы его горячечно касались моего лба, век, волос, ушей, висков, щек, подбородка…

Я повернула голову и подставила под его губы свою шею. Гесс замер, а затем осторожно коснулся жилки, где сейчас зашкаливал мой пульс.

– Не делай так больше. Никогда, – прошептал он, целуя меня за ухом.

– Только с тобой, – ответила, когда смогла перевести дух.

– Особенно со мной, – продолжал настаивать этот несносный мужчина. Я отстранилась и посмотрела ему в глаза. Получилось так себе: его лихорадило, и выглядел он плохо. – Я не тот, кому безропотно подставляют шею, Рени. Я пью кровь вместо еды, понимаешь?

Он сказал и обессилено упал на подушку. Я прислушалась к себе и поняла, что не испугалась его признания. Может, чего-то подобного я и ждала. Вампир? Я наморщила лоб, пытаясь вспомнить, что знаю о этих существах. Опасные. Боятся солнечного света. Это не мой Гесс.

Я помню, как трепетно он обращался с Битом. Помню, как вытащил меня из быстрых вод Мельты. Как дважды спасал от смерти Орландо. И сейчас он хочет сказать, что перегрызёт мне горло? Пусть пугает этим кого-то другого.

Я встала и сняла шаль. Повесила её аккуратно на спинку стула. Отвернулась, чтобы он не видел. Но Гесс всё же следил за мной.

– Что ты делаешь? – спросил он не выдержав. Я повернулась, стягивая платье с плеч. Увидела его взгляд, прикованный к моей груди. Я думала, сердце прорвётся наружу и прыгнет до самого потолка – я ничего не слышала, кроме его оглушающего стука.

– Раздеваюсь, – собственный голос показался мне чересчур спокойным. Я себя так не чувствовала, но останавливаться не собиралась.

Он молчал. Следил лишь за каждым моим жестом. У него нет сил, он не сможет отказаться. Именно на это я и рассчитывала.

– Остановись, Рени. Пожалуйста, – всё же удалось ему выдавить из себя. Поиграть в благородство.

– Нет, – не знаю, откуда во мне столько смелости. И тогда он оказался рядом. Не поднялся и не встал с кровати. Миг – и вот он почти касается меня. Нависает грозой, что так и не прорвалась ещё сквозь вязкую духоту. Опасный. Натянутый до предела. Я вижу, как напряжены его мускулы. Я вижу, как заострились скулы. Но в глазах плещется нежность. Я выскользнула из платья, оставшись только в тонкой сорочке.

Гесс приподнял пальцами мой подбородок. Взгляды наши встретились. Его – тяжёлый и пристальный, полуприкрытый ресницами. Мой – дерзкий и отчаянный.

– Ты понимаешь, что это значит, Рени?

Я вспыхнула жарко – от макушки до пят. Горячая волна промчалась по телу ураганом, но я не дрогнула, не отстранилась.

– Да, – голос осёкся, засипел. – Может, ты перестанешь наконец спрашивать? Я и так потратила смелость, отпущенную мне, на несколько лет вперёд.

И тогда его руки оплели меня так крепко, что трудно стало дышать.Он целовал меня долго-долго, пока не закружилась голова. Тягуче медленно, пока внутри не растеклось волнами томление. Я подставила шею, и он рассмеялся тихо, прокладывая цепочку поцелуев.

– Так и знал, что тебя не испугать.

– Ты никогда не сделал бы этого, – погладила его по жёстким густым волосам. – Слишком много на себя наговариваешь.

А потом он коснулся моей груди – и стало не до разговоров.

Ни один мужчина не касался меня так откровенно. Я не знала, что так бывает. Что можно умирать от одних прикосновений – плавиться, терять дыхание и разум. Не помню, как мы очутились на кровати – полностью обнажённые. Теперь не только Гесс был горячим. Я пылала. Разве что не светилась во тьме.

Наверное, я должна была стыдиться. Прятаться. Конфузиться. Но ничего этого не случилось. Я жила и пела под его пальцами. Я трогала своего мужчину и упивалась наслаждением. Это было красиво. Томительно до невозможной остроты, когда кажется, тронь – и взорвёшься, рассыпешься, превратишься в радужную пыль.

В последний момент Гесс остановился. Навис надо мной.

– Посмотри на меня, Рени.

И я смотрела. Смотрела в его глаза и чувствовала, как океанами собираются слёзы. Не хотела моргать, чтобы он не подумал, что я жалею или оплакиваю своё целомудрие. Я так далеко была от этих мыслей! Это от нежности к нему. От невыносимо щемящего чувства в груди, что всходило, подобно солнцу – большому, горячему, вечному.

– Ты моя. Навеки. Навсегда, – он произнёс это как клятву, как обет. Как слово чести, от которого не отказываются. А затем мы стали единым целым.

Это было подобно вспышке. Боль мешалась со сладостью. И не хотелось, чтобы он останавливался. Я выгнулась ему навстречу, принимая до конца. Оплела его ногами, чтобы покрепче приковать к себе.

«Ты мой» – кричало сердце и рвалось к нему.

«Ты мой» – шептала душа и прятала неведомые ранее чувства.

«Ты мой» – говорило тело на своём собственном языке, отдаваясь щедро и без остатка, чтобы больше никогда не стать прежним. Кое-что потеряв, обрести. И я радовалась этому взаимообмену, потому что хотела только одного: быть рядом со своим мужчиной. С невыносимо опасным типом. С хищником. Зверем. Который умел любить и щедро отдавать себя, несмотря на угрожающий вид и свирепый взгляд.

Он двигался во мне, высекая искры. Он будил во мне дрожь прикосновениями. Он дарил неведомые острова и незнакомое небо, но мне нравился тот мир, в который мы попали вместе. С ним мне ничего не страшно. С ним я взберусь на любую вершину. Прыгну головой вниз, прокачусь на гребне самой высокой волны.

Я не знаю, что это было. В какой-то миг боль ушла, а чувств стало невыносимо много. Я вскрикнула, подчиняясь новому солнцу. Тело выгнулось дугой – ему навстречу, чтобы отхлынуть, принять дрожь, взорваться от невыносимой всепоглощающей сладости.

– Никому тебя не отдам, – прошептала я ему прямо в ухо, когда немного пришла в себя. Гесс только выдохнул и прижал меня так крепко, что заболели рёбра. Но мне было всё равно. Пусть. Это был ответ. И я его услышала.