Глава 33. Преображение

Гесс

Мы работали, как проклятые. Орландо оказался неплохим организатором: темпераментные цилийцы и фрейцы слушались его беспрекословно, лишних вопросов не задавали и действовали, как выносливые быки. Пахали с утра до ночи, подвозили нужные вещи, выполняли грязную работу. Впрочем, мы тоже не отставали.

Вначале на Рени смотрели с подозрением, пренебрежением и превосходством. Мужчины без конца оглядывались на хозяина. Они не могли смириться, что ими руководит бойкая девица. К чести Орландо, он никому не давал спуску и не позволял обижать девушку.

Со временем мы притёрлись, и уже работали слаженно: на глазах вырастали длинные, как ноги гигантских цапель, лестницы. Под руководством Рени соорудили механизм, позволяющий поднимать вверх тяжёлые бочки с маслом.

Она лазала, как обезьянка. Забиралась на неимоверную высоту. Ощупывала руками каждое уродливое сочленение. Смазывала детали. Заражала своим упорством и примером других. Я не отставал от неё ни на шаг, но что для выносливого здорового кровочмака высота и некоторые физические нагрузки? Создавалось впечатление, что внутри хрупкой девушки живёт вечный двигатель. Горит неугасимый огонь.

Через пару дней после начала работ по оживлению Фолионто я понял, что древний уродец слушает только её. Не подпускает близко других, словно жадный скряга или закостенелый ревнивец.

– Я слышу его, – призналась она, когда я пошутил по поводу склочного нрава старого интригана. – Не понимаю, о чём говорит, но он всё время бубнит, меняет тональность. То сипит, то хрипит, то ворчит. Иногда он урчит, как Бит. Или кот.

Догадка ударила молнией так, что я какое-то время стоял ослеплённый. Как до этого я не замечал? Где уснуло моё отлично развитое чутьё? Может, потому что я изначально не чувствовал в ней это? Не смог разглядеть искру, которая сейчас превратилась в робкое пламя?

– Гесс? – когда она тревожится, сжимая губы, сдвигая брови, я теряю разум. Внутри скачет радостный мальчик – и ничего не могу с собой поделать.

Провожу раскрытыми ладонями над её головой, очерчивая контур. Спускаюсь к шее, плечам, талии. Прислушиваюсь. Слабо, но есть, есть! Рени смотрит на мои движения с испугом и напряжением.

– В тебе живёт магия, Рени, – отвечаю на немые вопросы. – Как я сразу не догадался? Кем, ты говоришь, была твоя бабушка? Доброй волшебницей?

– Мне превратить тебя в крысу? – хитренько щурится она и смеётся в голос. – Перестань, Гесс. Ну, эта шутка устарела сто лет назад. И ты не дурашливый Эдди в конце концов.

– Я никогда не лгу, – напоминаю без тени улыбки. – Именно поэтому ты слышишь этого ворчуна. Фолионто полон магии, Рени. Не знаю уж, откуда она взялась на Иброне, но предположительно магическая сила способна жить где угодно. Где-то её много, где-то совсем чуть-чуть. Если её никто не видит, это не значит, что магии нет. Если в неё не верят, тоже не значит, что она отсутствует.

Рени недоверчиво покачивает головой.

– Мой папа – ярый материалист и практик. Мне тяжело верить в чудеса. В то, что не вписывается в научные рамки. Я понимаю. Вижу. Ты другой. И многое в тебе необъяснимо, но дай мне время привыкнуть к этому. И, может, я пойму: и во мне есть то, во что я не верю.

Мы больше не возвращались к этой теме. Пусть. Не так уж важно, что она об этом думает, но я знаю: Рени исключительная, единственная, необыкновенная, созданная для меня – как я раньше этого не замечал? И пусть больше никто не видит этого – ревниво нашёптывал во мне собственник, не желающий делиться золотой аурой обычной ибронской девушки.

Но они замечали. Все. Орландо ходил вокруг неё кругами, как кот на мягких лапах. Смотрел влюблённо, восхищёнными глазами. Постепенно недоверчивые цилийцы и фрейцы оттаяли. Всё чаще оборачивались ей вслед. Спрашивали её мнение. Советовались.

Рени приучала Фолионто к людям, как дикое животное. Вначале только я был исключением, кого он подпустил сразу же. Постепенно механический замок позволил и другим прикоснуться к себе. Как она этого добилась – не знаю. Возможно, уговорила: моя Рени часто беседовала с неуживчивой, враждебной сущностью этого непростого места.

Фолионто походил на паралитика с выкрученными ревматизмом конечностями: стены его бугрились трубами, гигантскими шестерёнками, какими-то не совсем понятными нагромождениями сочленений, связанных друг с другом грубыми огромными болтами. Я никак не мог уловить закономерность общего механизма. Думаю, никто не видел в нем ничего прекрасного. Кроме Рени.

– Он восхитителен! – делилась она со мной, пробираясь под сенью ночи в мою одинокую комнату – полупустую и безликую. И как только она появлялась – всё вокруг оживало, наполнялось её светом, согревалось в лучах её энергии. И я чувствовал уют, будто наконец-то очутился дома, там, где мне хорошо. – Он необыкновенен! Стройный, красивый, почти совершенный!

Она пела оду механическому чудовищу – ржавому и гнусному, а я – каюсь – почти не слушал дифирамбы, потому что внутри меня зрели возвышенные стихи одной-единственной девушке, что сидела рядом с сияющими глазами и розовыми щёчками. Хотелось касаться её. Целовать. Пить её запах, наслаждаясь. Хотелось растворяться и отдавать. Всё, до последней капли.

– Ты не слушаешь меня! – сердилась Рени, а я смущённо улыбался и прятал лицо в её шершавых ладонях. Целовал каждый бугорок, трепетные жилки на запястьях. Лечил ссадины и порезы.

Я желал, чтобы никогда не заканчивалась эта сумасшедшая работа. Хотел, чтобы время растянулось и никогда не сделало решающий виток. Потому что чувствовал: как только Фолионто распахнёт свои двери – всё изменится. И я пока не знал как: в лучшую или худшую сторону.

Рени

– Ты удираешь, когда миссис Фредкин засыпает? – спросил меня Гесс, как только я появилась у него во второй раз.

– Нет, – лучезарно улыбнулась ему, – Герда дала нам своё благословение. Предупредила лишь, чтобы без глупостей. Страшным-страшным голосом. Как думаешь, поцелуи – это не совсем глупость?

– Нет, – уверенно и без сомнений произносит Гесс и завладевает моими губами.

Это похоже на тихую радость, о которой хочется громко петь. Кричать, разрывая небо на клочки, как лист бумаги. Это как жажда, когда невозможно напиться досыта. Хочется ещё и ещё, но я не смею. Беру только то, что даёт мне он – мой самый желанный и непостижимый мужчина. Мой хищник, мой властный и неуживчивый Гесс, способный запугать кого угодно, кроме меня.

Он умеет слушать и понимать. Умеет предчувствовать и отвечать на невысказанные вопросы. Он умеет молчать, когда я хочу подумать. Он никогда не мешает мне – постоянно хочу ощущать его присутствие. Быть рядом, чтобы видеть его, дышать одним воздухом.

Не знаю, почему никто не замечал то, что открылось мне. А потом догадалась: Фолионто не всем показывал свои секреты. Я знала, как дать ему вторую жизнь – запустить гигантский и на первый взгляд неповоротливый механизм.

– Он похож на огромные часы, – рассказывала я Гессу, положив голову ему на колени. Там каждый винтик, каждая деталь не лишние. Все эти трубы – его вены, а где-то внутри спрятаны органы. У Фолионто есть сердце, и оно бьётся, живёт, иначе он бы замолчал навеки.

Наше утро начиналось одинаково: мы шли на штурм замка, как воины, что верят в победу. Наверное, вначале в неё верила я. В меня верили Гесс и Орландо. Постепенно нам удалось заразить своим примером всех остальных.

Я спорила с местным кузнецом – он делал по моим чертежам недостающие фрагменты, без которых невозможно было бы заставить эту махину заработать. Вскоре я научилась жестикулировать не хуже фрейцев и цилийцев. Я не знала языка – Орландо выступал в роли переводчика, но зато компенсировала своё невежество азартом.

Каждый вечер мы отползали от замка. Грязные, уставшие, но не сломленные. Масло и ржавчина въелись в кожу. Лицо обгорело и обветрилось. Герда бурчала и возмущалась. Благо, в поселении было много воды – прогрессивный и дальновидный дон Педро позаботился о водопроводе и канализации: всё простенько, но работало, как часики.

Моя преданная дуэнья отмачивала меня в ванной, втирала в кожу масло, кремы, накладывала толстым слоем на лицо и руки домашний кефир и сметану.

– Ты становишься похожей на цилийку, – нудила она одно и то же, – а ещё точнее – на дикарку. Видели бы тебя дамы Лидли – не обобрались бы мы позора!

Я скромно молчала, что нет мне никакого дела до того, что говорили бы обо мне эти надутые гусыни. Я была счастлива. Неприлично. До краёв. До кончиков пальцев с обломанными до корня ногтями.

Я жила, а не существовала. Отдавалась полностью любимой работе. Это непередаваемое чувство, когда можно отрешиться от всего и видеть, как постепенно вырисовывается моё собственное чудо – возрождение сложного механизма, чьих-то очень талантливых рук творение, утратившее с веками способность двигаться и жить. И только в моих силах было сейчас заставить его сделать первый вдох.

– Фолионто для меня как ребёнок – большой и доверчивый. Ему нужно помочь родиться заново, – откровенничала я с Гессом, просеивая его густые отросшие волосы сквозь пальцы.

– Доверчивый? – хмыкал он саркастично, за что получал локтём под рёбра. – Да более замкнутого и противного мерзавца я ещё в своей жизни не видел!

– Для меня он именно такой, не спорь! Никто из вас не чувствует его так, как я.

Гесс и не спорил. Просто продолжал тихо ревновать меня к неживой механической сущности. И мне это нравилось. Я обожала, когда он хмурился и кидал угрожающие взгляды на Орландо. Замирала, когда собственнически клал руку на мою талию. Сияла от счастья, когда он зарывался лицом и пальцами в мои волосы. Все эти мелкие штрихи, тонкие нити ещё прочнее привязывали нас друг к другу. Я готова была раскинуть руки и взлететь – не видела для этого преград. И даже ни разу не пожалела, что у меня нет крыльев. Для тех, кто влюблён, они и не нужны.

В день, когда всё было готово, когда я проверила каждую деталь, прикоснулась ко всем болтам и шестерёнкам, убедилась, что всё на месте, природа решила сыграть с нами злую шутку – хлынул ливень. Не проливной дождь – нет. Вода лилась с небес стеной. Я ещё никогда не видела такого.

Фолионто стоял прекрасный в свете молний – блестел и разве что не светился. Я была уверена в успехе, но решила не спешить. Днём раньше, днём позже – какая разница? Передышка – тоже хорошо.

Мы двигались от замка к домикам. Гесс отстал, помогая фрейцам отправить последние подводы в деревню: местные жители неизменно возвращались в деревушку после работы, ни разу не оставаясь по эту сторону барьера.

Я промёрзла до костей и спешила, как могла. Ноги вязли в непролазной жиже. Именно в этот момент Орландо решил за мной приударить – накинул сверху свой сюртук – бесполезное действо под таким-то шквалом, но ему хотелось сделать что-нибудь, чтобы попробовать согреть меня. А заодно и прикоснуться.

– Не нужно, – попыталась я увернуться, но он только покрепче сжал руки на моих плечах. Я видела, как приближаются ко мне его губы. Ещё немного – и он поцелует меня. А потом он упал, подкошенный ударом Гесса.

Всё произошло так быстро, что я не успела ничего ни понять, ни сообразить. Они поднялись с земли и стояли, готовые снова кинуться друг на друга. И тут случилось то, чего никто не ожидал.