Глава 5. Размолвка с другом и ветер в лицо

Гесс

Я смотрел ей вслед и не мог оторвать взгляд. Какое-то колдовство. Не мог отказать ей. Хотелось бесконечно пить её запах и, кажется, это становилось зависимостью. А прошло не так уж и много времени. Всего несколько часов, если судить по здешним меркам.

Я назвал её красивой и не покривил душой: кровочмаки никогда не лгут. У неё горели глаза, пылали щёки, а лицо… вдохновенное, живое, яркое. Словно наконец-то вырвалась она из душных оков навязанных правил непонятных приличий, что сдавливали её изнутри и не давали раскрыться.

Пальцы зудели – хотелось притронуться к золотистым локонам, убрать упавшую прядь с глаз и ощутить шелковистую тяжесть – я помнил очень чётко утреннее прикосновение. Оно жило во мне, цвело ярко, как незнакомый цветок.

Мозг упрямо приказывал убраться, отстраниться, успокоиться и заняться более важными делами: устройством в этом мире и поиском портала. А тело не слушалось. Инстинкты не подчинялись. Чувства обострялись до звона, до дрожи, хотя на это никак не мог пожаловаться ни один кровочмак на Зеоссе.

Наверное, я менялся, подстраивался под этот мир, вбирал из него нечто новое и неизвестное, а мисс Пайн вплелась, вписалась в незнакомые ощущения. Я воздействовал на неё. Совсем немного, чтобы приглушить её тревожные мысли о заживших мгновенно царапинах, о выросших внезапно кустиках мимеи. Сглаживал всё, что вызывало у неё сомнения и растерянность, во что она не могла поверить.

Ей незачем знать о другом мире. Лишняя информация ни к чему. Пусть лучше будет непонятная легковерность необъяснимым явлениям. Возможно, когда я уйду, она забудет обо всём с той же лёгкостью, с какой поддавалась моему незримому внушению. На какой-то миг стало грустно.

Я очнулся, заслышав её торопливые шаги. Наверное, если бы постарался, то мог слышать её дыхание даже там, в доме. Мог слышать её голос и шорох одежды. Ощущать её нетерпение и радостное возбуждение. Кажется, я пожалел, что задумался и не попытался напрячься. А так мне достались лишь лёгкая, почти летящая поступь и отличный здоровый румянец.

Рени запыхалась, дышала шумно. Я замер, разглядывая её рот. Приоткрытые розовые губы – чувственные, полные, красивой формы. Не идеальные – вон, маленький шрамик на нижней губе, почти в левом уголке, но в этом – особая привлекательность.

Строгая блузка застёгнута от горла до талии рядом мелких круглых пуговок-горошинок. Ладные брючки мягко облегают бёдра и прячут за широкими штанинами стройные ноги. Маленькие ступни надёжно спрятаны в тяжёлых ботинках с широкими устойчивыми каблуками. Шнуровка доходит до середины икры и завязана аккуратными бантиками.

У Рени красивые руки. Я уже любовался тонкими запястьями, когда лечил царапины, а сейчас с удовольствием оглядываю ровные пальцы с овальными ногтями, срезанными под корень. Женщины в этом мире предпочитают отращивать коготки – это я выудил из воспоминаний пьяницы, но Рени никак не вписывается в образы местных дам. Слишком другая, будто не отсюда.

У неё и руки в шрамах – белёсых чёрточках, и я хмурюсь, пытаясь понять, почему. Кто-то заставляет такую нежную девушку тяжело работать?

– Вы готовы? – спрашивает нетерпеливо, прерывая мои размышления и созерцание.

– Знать бы ещё к чему, – бормочу под нос, вглядываясь в тёплые карие глаза с золотыми искрами.

– К приключению, конечно же! – радостно заявляет она, стремительно передвигаясь по помещению. – Ловите! – бросает в меня каким-то предметом.

Я плотоядно улыбаюсь. Наверное, она хотела застать меня врасплох. Наслаждаюсь её приподнятыми бровями. Я её впечатлил отличной реакцией. Детские игрушки. Смешно. Позабавила. Кручу в руках предмет, пытаясь понять, что за штука.

– Это шлем, – терпеливо поясняет Рени. – Надевается на голову. Вот так.

Она держит в руках похожую штуку. Её волосы заплетены в аккуратную косу, что покоится на плече тугим золотым канатом. Уверенным движением Рени натягивает шлем, завязывает завязки. Ей идёт, но выглядит она странно.

– Ну, же. Не бойтесь, – подбадривает меня девушка, и я тихо хмыкаю, чтобы не рассмеяться. Кожаная штука на голове вряд ли способна меня напугать. Разве что удивить. Слегка.

Надеваю, чётко копируя действия Рени. Она удовлетворённо кивает и приближает руки к моему лицу. На миг перестаю дышать. Вообще-то кровочмаки могут долго обходиться без воздуха, но сейчас иной случай. Она ведёт себя неправильно. Скромные девушки не позволяют подобные вольности, но от этого мир становится острым, как край плотного бумажного листа.

Её пальцы прикасаются к шлему уверенно. Щёлк – и верхняя часть лица плотно закрыта странными круглыми очками – массивными, с прозрачными стёклами. Хочется немедленно содрать сие счастие с себя, но она подобную штуку опускает и на своём шлеме и превращается в смешного головастика с огромными стеклянными глазами. Я, наверное, выгляжу так же, но возмущаться не смею, боясь попасть впросак: чужой мир, неизвестные правила и явления. Лучше молчать и посмотреть, что из этого получится. А снять эту штуку я всегда успею.

Рени натягивает на плечи кожаную куртку и деловито щёлкает заклёпками. Маленькие руки прячет в толстых перчатках, доходящих ей до локтя, а затем подходит к металлическому чудовищу на двух колёсах. Наклоняется и, поднатужившись, выводит его из гаража. Я иду за нею вслед, как приклеенный. Смотрю, как она перекидывает ногу и садится сверху.

– Садитесь за мной, – командует уверенно, и её деловитость раздражает. Я не успеваю ничего сделать – на дорожке появляется высокая фигура, что направляется к нам широким уверенным шагом. Мужчина. Зеленоглазый красавчик-брюнет. Широкоплечий, хорошо скроенный. В руках у него – огромный букет цветов.

– Рени!

Стискиваю челюсти до звона в ушах. Вот как. Не мисс Рени, не мисс Пайн, а Рени. Это ещё кто такой?

Рени

В дом я прокралась как вор-воришка, мчалась на цыпочках, чтобы бдительная миссис Фредкин не поймала с поличным. Не хотелось объясняться и отвечать на расспросы. А что они будут, я не сомневалась: слишком хорошо знала Герду и её умение исподволь выпытывать секреты и тайны.

К слову, миссис Фредкин не сплетница. У неё рот на надёжном, как стены городской тюрьмы, замке. От домоправительницы не услышишь осуждения соседей или последние новости. Что знала – хранила в себе, как религиозный фанатик – божественную святыню. Точно так же оберегала она спокойствие нашего не очень благочестивого семейства.

Но у Герды была слабость: умение держать язык за зубами сочеталось в ней с любопытством. Я уверена: она знала всё, что творилось в близлежащих окрестностях. А ещё она мастерски выуживала сведения из меня. За много лет я так и не научилась сопротивляться её напору и прозорливости. Поэтому сейчас таилась в коридорах и прижималась к стенам, чтобы не попасться ей на глаза.

Переодевалась быстро, как могла. На парадном зелёном платье порвала шнуровку, но особо не огорчилась: не первый и не последний раз. Все эти новомодные штучки не для меня.

Удобные повседневные платья без всяких пышных юбок и оборок, с рядом пуговиц спереди – то, что надо. А ещё лучше – блузы и брюки, но в таком виде я рисковала бродить только по поместью или вот как сейчас: куртка, шлем и очки скроют лицо и фигуру, а скорость моего ЖМОТа не даст рассмотреть, кто это мчится по городу в неприличном для юной девушки виде.

Не такая уж я и юная теперь. Но что вздыхать об этом.

Мистер Гесс никуда не ушёл, и я перевела дух. Боялась, что не дождётся и улизнёт, но нет, не в его стиле, я так подозреваю, отказываться от брошенного вызова. Ещё бы с такими маскулинными данными.

Он оглядывает меня не таясь. Немного неловко под его пристальным взглядом, но во мне нет ничего, что он не видел. Достаю шлем и с наслаждением швыряю его в мужчину. Самое время проверить, на что он способен.

Хищная улыбка, отличная реакция, гибкое тело, которым хочется любоваться. Я готова восхититься, но не позволяю себе поддаться его первобытному обаянию. Ещё чего, обойдётся. Но где-то внутри тоненько вибрирует свирель удовольствия.

Я помогаю ему натянуть защитные очки, надеваю куртку, перчатки, и мы наконец-то выходим из гаража. Я вывожу ЖМОТ, наслаждаясь металлическим холодом под руками, ловлю лицом лучи солнца. Мистер Тидэй идёт следом.

И всё бы хорошо, ещё немного – и ветер засвистит в ушах.

– Садитесь за мной! – приказываю мистеру Гессу, и тут все планы, как пепел из камина, летят в трубу.

– Рени! – кричит Эдди Монтифер и победно размахивает огромным букетом цветов. Явился не запылился, друг сердечный! Вспомнил о моём Дне рождения и даже снизошёл, чтобы имя моё сократить. Только я не собиралась млеть и падать к его ногам, прощая, как и в детстве, «невинные шалости». В этот раз Эдди заигрался.

Он очаровательно улыбается – и на щеках у него появляются ямочки, от которых слабонервные девицы падают в обморок. Есть от чего, поверьте. Эдди высок, статен, подтянут, к тому же при погонах. У него твёрдый подбородок и пронзительно-зелёные глаза. Брови, нос, губы указывают на хорошую породу. Но вот эти ямочки на щеках и улыбка способны размягчить мозги женской половине в возрасте от пяти до ста лет. Он забыл лишь об одном: у меня за годы нашей дружбы иммунитет выработался против его магнетизма.

– Дай угадаю! – жизнерадостно скалюсь ему в ответ. – Ты воспользовался служебным положением и обнёс клумбу возле церкви? Нет? Тогда в цветочном магазине сегодня распродажа? Мистер Шульциман вынужден поскорее сбыть цветы, что завянут уже завтра, и ты решил поддержать жуликоватого, но славного старикана!

– Рени, – на миг может показаться, что Эдди смущён. Вон, даже румянец на щеках выступил. Кто этому поверит – тот распоследний наивный простак. Такого манипулятора ещё поискать нужно, – только не говори, что ты обиделась.

Ха! Он думает, если вытаскивал жука из моих волос в начальной школе и помогал через забор перебираться с ворованными яблоками за пазухой, когда мы удирали от разъярённого мистера Шмейсона, то я по умолчанию обязана ему всё прощать?! Ну уж нет!

– Извини, Эдди, но мы спешим, – терпеливо пояснила я и покосилась на застывшего на месте мистера Гесса. Интересно, что его так поразило в офицере полиции Эдди Монтифере? Погоны? Военная выправка? Или букет в руке, что жалко висел, как поникшее собачье ухо?

– Значит, обиделась, – притворно вздохнул друг детства, не желая понимать, что на этот раз всё серьёзно.

– Запомни раз и навсегда, – выпалила я, наставив указательный палец Эдди в грудь, – есть вещи, о которых не забывают! Есть вещи, над которыми не глумятся и не пытаются свести к шуткам! Детьми мы были беспечнее и беззаботнее, но ты всегда помнил о моём дне рождении.

На миг Эдди теряет насмешливую снисходительность. На лице – тень раскаяния, но мне не хочется его жалеть и прощать. Не сейчас, когда я завелась, как пламенный мотор.

– Ну, Рени, ну, что ты… – мямлит мужчина, теряя горделивую осанку. Сейчас он напоминает долговязую бестолочь перед всевидящим оком отца-настоятеля Эразмиуса, что по совместительству наставлял нас на путь истинный и вдалбливал знания в детские строптивые головы.

– Я двадцать два года Рени, но некоторые предпочитают об этом не помнить!

Эдди умеет держать удар и преображается за секунду. Гордо вздёрнутый породистый подбородок. Молния зелёных глаз. Заносчивый прищур. Расправленные могучие плечи.

– Эренифация, вы несносны и плохо воспитаны. Не умеете прощать и…

– Превращу в крысу! – рычу я в ярости и делаю то, что должна была сделать сразу – завожу ЖМОТ. Мой конь яростно рычит, заглушая голос Эдди. – Гесс, вы со мной?

Второй раз повторять не нужно: мужчина молниеносно мягким движением садится позади меня и бросает офицеру полиции в лицо:

– Оскорбления смывают кровью, – скалится хищно, и я не совсем уверена, что он шутит сейчас. Эдди замирает от неожиданности. Я газую. А дальше… Бесплатное кино в замедленных кадрах.

Мы трогаемся с места. Гесс гибко наклоняется к Монтиферу. У этого человека что, нет костей?.. Вырывает букет из рук и с силой опускает веник Эдди на голову.

А затем мы мчимся вперёд. Скорость и ветер в лицо. Рёв мотора. Я наклоняюсь к рулю и прибавляю газ. А сумасшедший за моей спиной раскидывает руки в стороны. Я даже боюсь думать, какая сталь у него вместо мышц: мне кажется, удержаться в седле невозможно, если не держаться, но он сидит, как влитый, словно кентавр, продолжение моего драгоценного детища.

Через какое-то время его горячие ладони ложатся мне на талию. Я чувствую его тепло даже через куртку. Первое побуждение – возразить. У него есть за что держаться – есть специальная ручка, но этому мужчине, кажется, всё равно. Он всегда поступает по-своему.

А потом становится хорошо. Как будто это правильно – нестись на большой скорости, ловить ветер в лицо и чувствовать большие сильные руки, что не вцепились в тебя от страха, а уверенно поддерживают, рождают ощущение некоей правильности, надёжности и желание доверять.

Мы выехали за черту города. Я знала, куда ехать. Прочь от суеты и шума, фальши и лжи, деланных улыбок и нудных правил.

Зелёный луг пахнет травами и полевыми цветами. Я чувствую эту сочность на языке, захлёбываясь, глотаю воздух, напоённый чистотой и спокойствием.

Блеснула лента реки. Здесь она спокойнее и у̀же. Закладываю вираж и останавливаюсь. Мужчина встаёт первым, срывает шлем с головы, ерошит тёмные волосы и падает в траву. Вид у него блаженный, словно он хлебнул лишку вина.

Я могу его понять. Наверное, выгляжу также. Снимаю шлем и присаживаюсь рядом. Поправляю волосы и смотрю на реку. Какое-то время молчим, заворожённые природой. Гудят пчёлы, слышен всплеск – наверное, рыба бьёт хвостом где-то там, в переменчивых водах Мельты.

– Почему «превращу в крысу»? – спрашивает вдруг мистер Гесс, и я вздрагиваю. Удивительный мужчина: из всех невероятных вопросов он выбирает самый неожиданный.

Я пожимаю плечами, продолжая пялиться на реку.

– Мы с Эдди росли вместе. Наверное, он и близнецы Идволдсоны – единственные мои друзья. Я слишком часто говорю фразу про крысу, чтобы придавать ей значение.

Мистер Гесс срывает травинку, рассматривает с видом юного ботаника колосок, а затем пробует стебелёк на вкус. Он похож на первооткрывателя, которому всё ново и интересно.

– И всё же?

Я вздохнула. Дался ему Монтифер и моя крыса.

– Нам было, наверное, лет по восемь, когда я, осмелившись, наконец-то упрекнула отца за данное мне имя. Эренифация – так звали мою прабабку. Я не могла её знать, а в душе папы она оставила неизгладимый след. Он сказал, что мир не знал лучшей бабушки.

Он вырос в её доме, когда не стало его родителей. Уверял, что более доброго человека не найти, хоть обойди весь свет. Смеясь, вспомнил, что бабуля Эри – так он ласково её называл – слыла оригиналкой и не вписывалась в местное общество вечно надутых клуш и матрон.

– Кого-то это мне напоминает, – пробормотал мужчина, но я предпочла не поддаваться на провокации и сделала вид, что не услышала его слова.

– Папа вспоминал, что Эри называла себя доброй волшебницей. Утверждала, что в ней живёт дар далёких предков и, шутя, просила отца, если у него родится девочка, чтобы непременно назвал дочь в её честь. Насколько я поняла, она вдалбливала эту мысль ему исподволь долгие годы, и когда я появилась на свет, то сразу же обрела сомнительное наследство – имя прабабки Эри.

Хищник почему-то оживился, словно я не скучную семейную историю рассказала, а поведала шедевральную легенду. Он сел и подался вперёд, жадно ловя каждое слово.

– И как связана крыса с этим рассказом? – вкрадчиво поинтересовался. Надо же: глаза горят, черты заострились, словно он почуял дичь в кустах. Жаль, поохотиться ему не суждено.

– Историю наследства слышал и Эдди. Наверное, без его поддержки, я бы никогда не решилась допрашивать отца. Эдди тогда знатно повеселился. Сказал, что бабка вместе с именем передала мне волшебный дар, и теперь я могу творить чудеса, поднимать из могил мёртвых, оживлять покойников, метать громы и молнии, превращать воду в вино. И тогда, разозлившись, я впервые выкрикнула: «Превращу в крысу!».

Как вы понимаете, ничего подобного делать я не умею, а эта фраза стала некоей привычкой. Когда Эдди меня достаёт, я обещаю превратить его в грызуна. Он привык. Я привыкла. Детская игра – не более. Но когда я произношу эти слова, как бы подаю сигнал, что Эдди зарывается, а я сержусь.

– Надо же, – о, мой Бог! Он улыбался. Причём это была не снисходительная улыбка или усмешка, а чистой воды удовольствие, словно только что он единолично слопал торт миссис Фредкин. – А вы никогда не задумывались, что в этом может быть правда?

Я моргнула.

– В чём? В том, что прабабка обладала какими-то там способностями? Или в том, что я унаследовала от неё не только имя?

– И то и другое.

Я рассмеялась. Расслабилась. Наверное, это неприлично, но я позволила себе лечь в траву – так приятно слушать, как шепчет луг, принюхиваться к запаху медвяных цветов.

– Жаль, вы не знаете моего отца. Он – прагматик до мозга костей. Рационалист и ярый материалист. Папа не верит в высшие силы, стойко переносит походы в церковь, и хоть я никогда не слышала, чтобы он хаял бога, мне кажется, он в него никогда не верил. Более приземлённого человека не найти.

Только наука, только материя – вот его девиз. Это его бог и убеждения. И ничто не сможет поколебать его уверенности. На каждое «чудо» он запросто найдёт объяснение с точки зрения физики и прочих наук. А если решения не находится, папа утверждает, что наука просто ещё не дошла до подобного уровня развития, но в будущем – он уверен – разгадают все загадки и тайны мироздания.

Знаете, что удивительно? Он верил в необычность бабули Эри. Когда я спросила, а что же за дар достался ей? Папа ответить не смог. То ли забыл, то ли не знал никогда, но это ничего не изменило в его воспоминаниях. Мой суровый гениальный отец верил в уникальность женщины, что воспитала его. Может, это не такое уж большое отступление от собственных правил. Для него она и впрямь идеальная и немножечко волшебница.

– Согласен, – мистер Гесс прихлопнул себя по коленям и, кажется, потерял интерес к моей волшебной прабабке. – Мне нравится ваша река. Я хочу её покорить.

И пока я пыталась ответить, найти слова, чтобы отговорить, этот несносный мужчина поднялся и отправился к берегу.