Глава 6. Спасение утопающего

Гесс

Удивительно: я мог передвигаться быстрее этого железного, резко пахнущего монстра на двух колёсах, но получил удовольствие – сумасшедшее и – уверен – запретное.

Она вроде говорила, что создала его сама? Необыкновенная девушка.

Я ехал, раскинув руки, и ловил ветер. Жутко мешали шлем и очки, но снимать на ходу ненужные вещи не хотел. В следующий раз просто не надену.

Гкхм… в следующий раз? Я, наверное, окончательно сошёл с ума. Но в любом случае, нам придётся возвращаться обратно.

Мы покинули город и очутились где-то там, на сохранившемся островке природы. Луг и травы, запах цветов, и река ворочает тяжёлыми водами в отдалении.

Из головы не выходил незадачливый ухажёр Рени. Так и подмывало расспросить, что за самодовольный осло припёрся с букетом цветов. Вместо этого задал другой, терзающий меня вопрос. Она обещала превратить красавчика в крысу. Не удивлюсь, если умеет.

Всё оказалось гораздо скучнее. В этом мире если и есть магия, в неё не верят. Странный мир, к которому придётся приспосабливаться.

Вода притягивала. Манила. Я решил не сопротивляться.

– Мне нравится ваша река. Хочу её покорить.

Наверное, не стоило смущать девушку, но меня раздражала чужая одежда и собственное тело в ней. Когда ещё представится такая возможность?

Я спустился к берегу. Вряд ли с того места, где мы лежали, хорошо просматривается местность. Не учёл только одного: Рени увязалась за мной. Не сразу. Я почувствовал её присутствие, когда полностью разделся и собрался войти в реку.

Придушенный писк. Испуганная мышь в предсмертной агонии. Ну да, вряд ли благопристойная девушка видела обнажённого мужчину. Пришлось поспешить.

Вода оказалась ледяной. Бытует мнение, что кровочмаки не чувствуют холода, жары, не способны ощущать ничего, кроме голода, имя которому – жажда. На самом деле всё не так, но наш род предпочитает не развеивать байки, что сочиняют и рассказывают по ночам люди. Пусть страшатся и рисуют в головах своих ужасные картины. Так проще ими манипулировать.

– Гесс! Что вы творите! Здесь очень глубоко и слишком быстрое течение! – Рени разволновалась не на шутку, бегала по берегу, как пугливая джеленья[1]. Она забыла добавить «мистер», и мне это понравилось. В её устах часть моего родового имени звучала по-особенному.

Течение здесь действительно бурное. Но что для кровочмака холод, глубина и стремительный бег воды? Детские игрушки. Нужно лишь приспособиться. Я чувствовал себя прекрасно. Не знаю, почему захотелось пошутить? Этот ненормальный мир действовал на меня странно.

Я нырнул и погружался всё глубже и глубже. Ничего интересного на дне реки. Рыжеватая вода, тонкие водоросли местами ковром, проплешины песка, мягкий ил. Рыб, наверное, я распугал. А может, в этом месте их нет.

Я увлёкся, разглядывая чужую реку. Забылся. Очнулся, только почувствовав неладное. Ближе к берегу вода стала мутной и что-то подозрительно белое маячило впереди.

Ситуация, когда говорят, что сердце встало.

Шаракан. Эта ненормальная сиганула в реку вслед за мной.

Рени тонула. Ей хватило ума снять ботинки, но одежду – нет. Она ещё барахталась, но куда ей бороться со стремительным течением – оно побеждало.

Думать было некогда. В этом облике мне не хватало скорости. Кажется, она и так уже нахлебалась ледяной воды, поэтому низшая ипостась – то, что нужно.

Раз – и я превращаюсь в мелкое, уродливое лохматое создание. Два – оказываюсь рядом с девушкой. Три – выношу её на берег. Три мига – три секунды. Хорошо, что она ничего не видит: лишние вопросы сейчас ни к чему, потому что нельзя ни лгать, ни говорить правды.

Все эти смены ипостаси жрут много энергии, но как-то я не был готов начать своё пребывание в другом мире со смерти девушки.

Развожу ей в стороны руки, ритмично нажимаю ладонями на грудь. Вдыхаю воздух в рот. Замечательный способ коснуться её губ! Но в тот момент не до трепетных дум, тем более, я не её восторженный воздыхатель.

Ещё три энергичных нажатия – и фонтанчик воды вырывается наружу. Девушка кашляет. Открывает глаза.

– Вы голый, – какие ещё слова она могла сказать, вернувшись с полпути до Небесного Тракта?

Рени

Только полный кретин с ватой вместо мозгов мог, раздевшись догола, полезть в стремительные воды Мельты. Голый! Вот абсолютно! В чём мать родила! Вопиющее бескультурие! При девушке! Но какое тело, Господи, какое тело…

Кажется, я немного засмотрелась. Ну, так. Совсем чуть-чуть. Одним глазиком. Да какое там – во все глаза пялилась, рот раскрыв. Когда сообразила и зубами клацнула, прикусила язык. Видать, высунув, как собака, свесила до земли. И уши развесила, ослица ушастая! И пискнула, кажется, как та самая крыса, о которой мы вели высокоинтеллектуальные беседы недавно на лугу.

А ему хоть бы хны – шёл, поигрывая мускулами. Поджарый, тонкий в талии, с вот такенными плечами – здесь можно руки пошире расставить. Так мой батюшка делает, рассказывая, какую рыбу он упустил, когда раз в год выбирается на рыбалку.

Папа и рыбалка – это та ещё история, достойная отдельной главы. Скажу лишь, что это единственное его увлечение, кроме науки. Единственный отдых, который он признаёт. Но улова мы отродясь не видели. Для отца, наверное, важнее сам процесс, чем результат, но рассказывать о несовершённых подвигах – святое дело, поощряемое церковью и государством.

В общем, вернёмся к нашим баранам, хищникам то есть. Беспардонный мистер Гесс, не слушая мои вопли о ледяной воде и быстром течении, о коварстве Мельты именно в этом месте, вошёл в воду, как гладиатор на арену. Ни звука, ни крика, только рёв восторженной толпы за спиной. Мой придушенный писк то есть.

Плавал он отлично. А я бегала по берегу, как взволнованная дева, что ждёт в шторм, когда любимый рыбак в утлой лодчонке вернётся домой. Всё было отлично до того момента, как мужчина нырнул.

Я вдруг поняла, что сжатые в кулаки пальцы занемели. Не помню, кажется, я считала секунды, а может, – удары собственного сердца, что набирало ход, как паровоз.

Не знаю, на каком десятке сбилась. Вспоминать не стала – начала расшнуровывать ботинки. Не понять, что мною руководило: плаваю я так себе. И даже если бы родилась русалкой, вряд ли смогла бы найти и вытащить на берег бездыханное тело мистера Гесса. Но в такие мгновения логика вместе с мозгами отключаются, а из ушей наружу лезут сплошные эмоции.

Я девушка приличная, поэтому раздеваться не стала, что и стало, собственно, ошибкой. Одежда мешала плыть, брюки отяжелели и потянули вниз. Но кроме этих неприятностей были ещё два важнейших фактора, с которыми трудно спорить – течение и холодная вода.

Меня сносило в сторону. Я шла на дно, пытаясь барахтаться. Бесполезно – всё равно что выбраться из закрытого сундука. Хотя там шансов и преимуществ больше: есть воздух и возможность задействовать подручные средства.

Последнее, что помню – лохматый шар. Шерсть мягко колышется в воде – красиво. Наверное, точно так плавно и медленно шевелились мои волосы, обласканные Мельтой. А затем невероятно горячие ладони. Откуда? Додумать мысль уже было не суждено.

Очнулась на берегу. Небо голубое. И лицо Гесса. Хищное, с резкими чертами. Тёмные мокрые волосы торчат во все стороны, как шерсть у собаки. Прядь падает на глаза. На груди – капли воды.

На такой торс можно смотреть не отрываясь. Иногда так делает Монтифер, когда ныряет взглядом в вырез моего лифа. Делает он это не из-за моих прелестей, а из желания позлить, но пауза в долгом томном взоре достойна пера великих поэтов.

– Вы голый, – твёрдо говорю я, чтобы оторваться от созерцания его мышц. Это вместо извинений и благодарности. И тон обвинительно-суровый, как у постной матушки Агнессы – вечного кошмара всех учеников начальной школы при райнелютской церкви.

У него смягчаются черты – удивительное преображение. Мистер Тидэй становится почти милым. Тёмные глаза лучатся светом. Красивые губы приоткрываются, но вместо ответа летит в меня смех – довольный и по-мужски глубокий.

Великолепные зубы, смею заметить, – так бы и любовалась, как делает это местный цирюльник – мистер Сойтер, когда любовно заглядывает в рот пациентам.

– Вы бесподобны, Рени! – искренне, но без восхищения. Весело скорее. Он забавляется. – Закройте глаза, пожалуйста, я оденусь.

Угу. Можно подумать, это возможно: течением нас отнесло достаточно далеко от того места, где он разбрасывал свои вещи. Не хотелось его огорчать, но он и так вскоре всё понял. Завораживающее зрелище – наблюдать, как он запускает длинные пальцы в шевелюру. Растерян, но сколько грации, какие движения, как играют мускулы под смуглой кожей!

– Я подожду вас здесь, – говорю, поднимаясь с мокрого песка, и отворачиваюсь. Сажусь спиной к реке. Обхватываю себя руками – мокрая одежда облепила тело, майский ветер холодный, хоть и солнце светит вовсю.

Волосы висят сосульками. В них – песок. Я, наверное, сейчас сама похожа на крысу – дрожащую и несчастную. Грандиозный апофеоз – финальная сцена моего дня рождения. Зрители бешено аплодируют стоя, отбивая ладони и срывая голос, скандируют «Браво!».

Лучше бы я сидела дома и пила чай миссис Фредкин, глотала слёзы и куталась в клетчатый плед, грея руки у камина. Хотела приключений? Получила их сполна.

Осталось только заболеть и тихо истаять в белой кровати. В одиночестве, ибо миссис Фредкин не считается, а батюшка обязательно забудет обо мне, в очередной раз увлёкшись каким-нибудь важнейшим проектом или изобретением.

Гесс вернулся подозрительно быстро. А может, рисуя сцены собственной смерти и отчаянно жалея себя, я увлеклась и потерялась во времени.

– Раздевайтесь, Рени, – приказал мне этот субъект, – и я задохнулась от возмущения. Ещё чего! Я приличная девушка, а не какая-то там непонятно кто! – Раздевайтесь, Рени! – в его голосе почти угроза. Он стоит босиком, в одних штанах, держит в руках остатки своей одежды и мои ботинки. – Наденете мою рубашку, она сухая, Или хотите заболеть и умереть всем назло?

Я подозрительно на него уставилась. Он что, мысли мои читает? По лицу его ничего не прочесть, увы. К тому же мистер Гесс отвернулся, и я поспешила, отбивая барабанную дробь зубами, стянуть мокрые вещи.

Рубашка нагрелась на солнце. После мокрого и ледяного она показалась мне восхитительно уютной. И ботинки кстати пришлись. Хоть какое-то тепло. Герда всегда говорила, что тёплые ноги – залог долголетия и здоровья.

Я распустила косу, отжала волосы и попыталась вытрясти из них песок. Напрасный труд. Может, позже, когда подсохнут. Локоны превращались в спирали и завивались в кудряшки – скоро я стану похожей на овцу. У меня нет с собой расчёски, поэтому выгляжу, небось, как огородное чучело.

Упав на дно собственных переживаний, я абсолютно забыла о несносном мужчине. Откуда он только свалился на мою голову? Ничуть не стесняясь, он подошёл к моим мокрым вещам, сгрёб их, деловито отжал и разложил на прибрежном песке.

Я пискнула. Никогда не подозревала, что умею издавать подобные звуки. Хотелось провалиться сквозь землю, спрятаться в кустах, забежать на край света и никогда не возвращаться.

Он. Отжимал. Мои. Вещи! Только мускулы ходили под смуглой кожей. Я пылала, как факел. Жар опалил щёки и пополз по телу вниз. Лицо я спрятала в ладони и сжалась. Хотелось умереть. Теперь от стыда.

– Рени, перестаньте убиваться. Нам ещё назад надо добраться, а в мокрых вещах, как вы понимаете, это невозможно.

Ему хорошо говорить. Да застань нас кто в таком виде, моя репутация была бы безвозвратно погублена, а он, между прочим, пошёл бы под венец с девушкой, которую знал всего несколько часов. Рени – каков прохвост! Ну да, теперь я не мисс Пайн и даже не мисс Рени. Так низко я ещё никогда не падала!

Пока я занималась самоедством, этот странный тип продолжал возиться с моей одеждой. Вот что он к ней пристал, а? Всё равно ведь не высохнет, хоть ритуальный танец вокруг станцуй.

Но мужчина на меня внимания не обращал. Водил ладонями над разложенными, как мясо на витрине в лавке мистера Петерфайна, вещами, словно утюгом орудовал.

Наверное, я впечатлительная – от брюк, блузы, лёгкого корсета и носков повалил пар. Я моргнула. Пар никуда не делся. Что за фокусы? А может, иллюзии?

Я видела, как мужчина побледнел и покачнулся. Как выступили капли пота на лбу и висках. В какой-то миг испугалась: если он сейчас упадёт, что мне делать? И с чего бы ему падать – такому большому и сильному?

Мистер Гесс вытер пот ладонями, посмотрел на меня и улыбнулся. Я смотрела на него, как загнанный в угол щенок.

– Не бойтесь, Рени. Не пугайтесь. Вы же помните: я не отсюда. Там у нас многое по-другому. Вы же не очень удивились, когда из земли почти сразу выросло деревце? Здесь то же самое.

Он говорил, обволакивал словами, а я сидела, не в силах оторвать от него взгляд. Не знаю, в какой миг он оказался близко. Слишком близко. Опасно близко.

Я моргнула.  Мистер Гесс положил на колени сухие горячие вещи. Помедлил. Покрутил головой, словно принюхиваясь к воздуху. Красивые ноздри дрогнули. Мужчина почти отклонился, а затем, передумав, сократил расстояние и прижал свои губы к моим. Поцеловал.

Не знаю, что это было. Колдовство. Наваждение. Только я не отпрянула, а затихла, чувствуя его дыхание. У него горячие губы. Лёгкое касание, будто он пробует меня на вкус или спрашивает – можно ли?

Я молчала. Не шевелилась. Сердце грохотало в груди, толкалось в барабанные перепонки. Щекотно внутри и хочется закрыть глаза. Стыдно или страшно? Наверное, и то, и другое.

Его губы дрогнули, раскрылись, накрыли мои, закружили мягко, засасывающее, будто вели в незнакомом мне танце. Хотелось подчиниться. Сдаться.

Не хватало воздуха, а он пил и пил его, пока у меня не потемнело в глазах. И тогда мужчина отстранился. Дышала я, наверное, как взмыленная лошадь.

Мистер Гесс провёл большим пальцем по моей нижней губе и, тряхнув головой, отвернулся. Не встал, не ушёл прочь. Сидел рядом, опёршись локтём в согнутое колено. Смотрел вдаль. А я не могла прийти в себя.

Безотчётно трогала свои губы. Дурной сон – вот что это такое! И… это мой самый первый поцелуй. Самый-самый. Старую деву мисс Рени Пайн поцеловали. Да как! Такой поцелуй можно помнить всю жизнь и не жалеть ни о чём.

– Одевайтесь, Рени, – глухо сказал мужчина, поднялся и ушёл – скрылся из виду. Вероятно, чтобы меня не смущать. Хотя куда уж больше.

Полуголая, в совершенно возмутительно-безобразном виде я целовалась с почти незнакомым мужчиной, и мне это нравилось. Никогда, никогда мне не быть приличной благовоспитанной девушкой!