Глава 49. Крис

Бесконечный звук. Непрекращающийся. Он в мыслях стоит круглосуточно, фоново… Что бы ни делала, где бы ни находилась, он только и делает, что проигрывается в голове постоянно, что уже не различаю, когда он в действительности звучит, а когда это просто воспоминания. Пятерное пиликание мелодии ИВЛ аппарата. «Подъехал, Крис, жду тебя.» Читаю от Яра смс. Вечер уже поздний, за окном слышен звук удара об карниз редких капель, после затяжного дождя, машины, проезжающие мимо больницы и разливающие по асфальту глубокие лужи, а я всё сижу и смотрю на больничную кровать. Изо дня в день ничего не меняется. Она не шевелится даже, если это вообще когда-нибудь произойдёт. Мне и не нужно здесь находиться, прогнозов никаких не дают. Мама не придёт в себя. Ни сегодня, ни завтра. У неё часть черепа отсутствует, надеяться… Боже мой. Лицо закрываю руками и долго и упорно тру его, тру, тру и тру. Ненавижу этот звук, ненавижу. Я так его ненавижу… Он все мысли выжег буквально. Давит и мозг раздражает, но этот звук – единственное, что оставляет её здесь, рядом с нами. Я бы всё на свете отдала, чтобы сейчас слышать ещё один, но… «он» один. У нас даже этого чертового звука больше не осталось от папы. Его просто нет. – Крис, – неожиданно звучит голос Яра, открывающего дверь, а я спешу слёзы пролившиеся с лица стереть, чтобы он их не увидел. Он не заходит, так и остаётся в проёме, кивая в сторону коридора. – Давай, Крис, пойдём, поздно уже. Не хочу. Не могу. Ненавижу, что отсюда уходить надо. Здесь хоть этот звук есть, а там… вообще ничего. Я, Яр и Мир, и бесконечное, затянувшееся невыразимое чувство скорби. Непрекращающийся кошмар, из которого просто нет выхода. Не просыпается никто из нас уже вторую неделю. Суета дома, Яр у Евы пропал, не отвечает, Мир ходит злым, я слышала из своей комнаты, как мама говорила ему, чтобы он успокоился. – Что? Разве я неправду говорю? Он как с ней по новой связался, мозг снова только у неё дома. Или у неё между ног… – Мирослав! – с ошарашенным вдохом обрывает его мама. – Что ты такое… Но Мир даже слушать не стал, не пристыдился, а вновь перебил маму. – Да пошло оно всё, – не криком, но я прекрасно распознала, сколько обиды и непонимания было в его голосе. – Отвлечь вы его боитесь, мало ли, он же не где-то там… а аж с Евой! Царица, мать его… – Мирослав, – жалостливо просит мама, но дальше только следует хлопок входной двери. Тишина, не знаю, что происходит какое-то время, а потом: – Что я делаю не так, Олег, что от разговоров со мной все мои дети сбегают? Я не слышала, что папа ответил маме, ее ответное только: – Да, да, надо, согласна… иначе… И снова пробел из приглушенного голоса, потом шаги и тихий стук. Никто не закрывает в нашем доме на замок двери, а я первый раз закрыла свою. – Кристин, милая, мы… мы поехали, такси ожидает. Я позвоню вечером. А я лишь в мыслях ей отвечаю: «Вот и скатертью дорога, хоть два дня можно будет отдохнуть от неё…» Звонок. – Кристина Олеговна? И начинается ад. – Ты можешь ехать, Яр, я… я попозже сама приду, не переживай, – голос пытаюсь держать совершенно обыденным. Ничего ж не происходит. Все мы притворяемся, будто всё нормально у нас. Разве что, весь наш мир раскололся на части и терпит крушение. Во всем. Я не понимаю, как ещё держится Яр, – единственный, кто может хоть что-то из нас делать, – с учётом того, что он в один момент лишился родителей, девушки, которую пол жизни любил, и лучшего друга. Хотя Мир тоже делает – бунтует. Против кого, непонятно. Против самой жизни? Смерти? Ощущение, что против нас с Яром, учитывая, что страдаем от его выходок только мы. И я… которая просто не может выйти из этой палаты. Я не хочу отдыхать от неё. Не хочу. Я хочу их обоих каждый день видеть. Хоть на что ведь согласна, чтоб вернули мне их, только не меняется оно уже ни на что… – Ладно, – звучит примирительно, после вдоха, а потом Яр заходит в палату, тихо прикрывая за собой дверь, будто может разбудить маму громким звуком. – Что… Яр плюхается рядом со мной на диван и запрокидывает голову на его спинку, глаза прикрывает, словно неимоверно устал. Хотя… устал. Больше меня или Мира. На нём всё. – С тобой посижу, – отвечает Яр в потолок. Бесцветно, без злости и осуждений, что никак не может вытащить меня отсюда с первого раза. Сижу и смотрю на него, вновь задумываясь, сколько Яр взял на себя в последнее время. Меня хватило только на первые сутки. Не знаю, что это было: шок или отрицание, но я держалась нормально, даже когда сообщали, что папу не удалось спасти, а потом день за днём точно батарея садилась. У меня нет истерик, веду себя вполне нормально. Завтрак сготовить, погулять с Лекси, собакой Евы, которую Яр когда-то обманом завёл ради неё, а сейчас забрал у Кайманова, после того как она тоже бросила нас, вещи какие-то перевезти из дома в квартиру, – функционирую. Но я будто делаю все, чтобы потом у меня было больше времени провести здесь. С утра до ночи почти что. Мы папу хоронили, а я только и думала о том, чтобы быстрее здесь оказаться. Здесь есть этот звук, она ещё с нами, а вот его нигде нет. У меня вообще ощущение, что мы с Яром остались одни в этом мире. Или в подобие мира, собственного какого-то, вокруг которого жизнь продолжается, а вот мы не живем. – Езжай домой, Яр, тебе поспать надо, – не отступаю, хотя даже голос не повышаю. Не могу, здесь слишком тихо, что эту тишину нарушать очень страшно. А мне Яра «выгнать» надо, он с утра до ночи разгребает все обрушившиеся проблемы: срыв открытия ресторана, сотрудники, не понимающие, что делать, юрист, который посоветовал пока не совершать никаких заявлений громких по поводу аварии, в которую попали родители, едва успев отъехать от дома, пока решится, что дальше будет с родительским бизнесом. Кто что займёт, как нам быть, кто всё подписывать и решать будет. Мама жива, все счета на ней, обязательства… и это только малая часть, в которую я постаралась вникнуть, пока Яр не сказал, что сам со всем разберётся. Я не могу потерять и его. Не могу позволить ему уставать ещё больше, потому что до маниакальности боюсь покидать эту палату, чтобы не пропустить ни одной секунды, пока она ещё здесь. А он даже слышать ничего не хочет, днём сюда заезжает, если получается вырваться, обедать вытаскивает, вечером тоже сразу в больницу, и без меня отказывается ехать домой. Яр с глубоким выдохом голову поднимает, сам смотрит на маму, когда говорит: – Успокойся уже, бестия. Хочешь ещё тут побыть, значит, побудем, не сложно, – и всё без давления, что даже непривычно видеть Яра настолько уступчивым. Я сама перевожу дыхание, всё равно это бесконечный круг: Яр не оставит одну, а я не дам ему перегружать себя ещё больше. Поэтому я сдаюсь сразу. Удивительно, как быстро мы научились не разжигать споров и во всём идти друг другу навстречу. – В магазин надо, – говорю Яру, что тоже как-то неожиданно стало слишком привычным, – у Лекси корм заканчивается уже. Яр поднимает вверх левую руку и смотрит на часы, а потом безнадёжно выдаёт: – Блин, снова не успеем в нормальный зоомагазин. Ну… надеюсь она нас не проклянет, что ей ещё придётся довольствоваться розничным, – и даже усмехается вполне весело, переводя на меня взгляд: – Идём? А то, боюсь, она точно от нас сама переедет, если мы ещё и в супермаркет не успеем заехать. Я тут же киваю. Яр встаёт первым и из палаты выходит, точно знает, что мне потребуется ещё время, чтобы пересилить себя и оставить её. Наклоняюсь и подхватываю с боковушки дивана куртку, а сама взгляда отвести не могу от мамы. Она и на себя то непохожа. Побрита и перемотана: голова, нога, рука… – вся правая сторона, на которую пришёлся удар. Водитель жив, отделался сотрясением и перелом ключицы, хотя машину буквально пришлось разрезать, чтобы достать из неё всех. А вот папа, сидящий на переднем пассажирском сидении, получил травмы несовместимые с жизнью. У мамы дела чуть получше, но неутешительные совсем, потому что даже если выживет, врач так и сказал: готовьтесь, что к ней и речь внятная может не вернуться, взрослая и уравновешенная психика, способность ходить. А если и вернётся, то это не один год на восстановление. Сиделка, реабилитационные центры – тяжёлое время нас ждёт. Если, если, если… не одного обещания, хоть какого-то понимания, хотя бы слов, что надежда всё равно есть. Я заставляю себя начать двигаться к выходу, самое сложное – преодолеть ночь. Уснуть почти невозможно, а надо, чтобы быстрее наступило утро и снова можно было бы вернуться сюда и понять, что этот звук всё ещё есть у нас. – Не думала, что пора возвращаться в колледж? – спрашивает Яр, заезжая на парковку у многоэтажки. Мы переехали в мою квартиру, нам родители ещё год назад, на совершеннолетие Яра подарили каждому по отдельной, чтобы всегда имелся свой уголок. Подстраховались, пока была такая возможность, а сейчас это даже пугающе всё осознавать, как они нам пригодились. В дом Яр возвращаться не хочет. Там Ева недалеко, Кайманов – те, кого он даже видеть не может. Моя просто находится ближе всех к больнице, где находится мама. Одна остановка, всегда рядом. Да и самая большая, как девочке приоритет: студия плюс три комнаты. Район не самый центральный, например, как у Яра, но всё же магазины, вся инфраструктура – всё это ближе, не нужно вызывать такси, чтобы закупить продукты мне, у кого нет ни водительского удостоверения, ни машины, если бы мы остались в посёлке. А вечно дёргать Яра я не хочу. – Больше двух недель прогуливаешь, Крис, сейчас нам точно не по карману такая роскошь, – продолжает он. Вновь не осуждающе, но когда достаёт пакеты из магазина смотрит с давлением. Документы Мира он уже забрал, сказав, что даже не собирается его уговаривать, если он игнорирует все попытки поговорить об учебе. – Я уже направила письмо, чтобы меня отчислили, – говорю спокойно, как бы между делом, но в глаза Яру больше не смотрю, доставая последний пакет из багажника, и сразу отхожу, понимая, что сейчас будет. – Ты что… – прилетает в спину. И вот сейчас Яр точно больше со мной не сюсюкается. С трудом сглатываю и наконец останавливаюсь, так как Яр за мной не идёт. Это было сложное решение, правда. Мне осталось учится полгода, но я не могу ни на чем сосредоточиться, кроме мамы. Да и… реабилитация? Кто-то должен на себя это взять. Яру это точно будет уже не по силам. Мир ничем подобным заниматься не будет. Плюс в связи со всеми обстоятельствами, все только будут рады, если я пропаду из колледжа. Выдохнут, можно сказать. Сейчас я не готова одновременно обороняться и выносить всё случившееся с нашей семьёй. Я набираюсь мужества и говорю: – Не обижайся, Яр, но я даже не хочу спорить. Мне есть восемнадцать, и это моё решение, – всё твёрдо, уверенно, однако без своей привычной дерзости. Нет ни сил, ни желания с братом бодаться. Нам не до ссор сейчас. Поэтому добавляю чуть мягче: – Давай не будем ругаться, пожалуйста, я просто сейчас не могу ни о чем думать, придёт время, тогда и поступлю уже в универ. Кто бы мне сказал ещё две недели назад, что, оказывается, можно и без давления договариваться и говорить о своих чувствах? Необязательно прогибаться, я решительно выражаю намерения, но при этом сама же и показываю, что мне сейчас очень важно, чтобы он понял меня и уступил. Уступает. По взгляду его вижу, как из «брони» он смягчается до понимания и сочувствия. Яр и сам не хочет поднимать пустых ссор. – Если так решила… – Спасибо, – выдаю раньше, чем грудную клетку затянут до основания чувства. Господи, я даже не знаю, кого благодарить, что в тот вечер Яр был у Евы. Что не слышал звонков, и не он был за рулём, хотя именно Яр и должен был везти родителей в аэропорт. Как представлю, что вообще могла остаться одна… Меня душит пытающийся вырваться отчаянный звук – вопль боли, что держу в себе постоянно последние дни. Кричать хочется, до раздирания лёгких, насколько этот мир оказался несправедлив к нам. Но я не срываюсь. Если сдамся хоть на секундочку, не соберу себя, Яру дам повод переживать ещё за меня. Вот, где действительно роскошь непозволительная – сдаваться. Поэтому проталкиваю всё обратно, собираюсь и, отворачиваясь, иду к подъезду. Пока раскладываю продукты, Яр с Лекси уходит гулять, а потом вместе начинаем на скорую руку ужин готовить. – Ты Мира сегодня вообще видел? – с осторожностью интересуюсь, как бы между делом, ставя посуду в раковину. Не хочется на себя негатив перетягивать, в последнее время братья не ладят от слова совсем, после того как Мир выкинул номер, обвинив во всём случившемся Яра, и целые сутки не появлялся, стащив ключи от его машины. Знаю, они потом сильно ругались. Мир до сих пор ходит с желтеющим синяком за не самые лестные слова в адрес Евы. Не то чтобы здесь я была против позиции Мира, и всё же слова младшего брата, точно наждачка прошлись в тот момент по вскрытой до самого «мяса» раны. Я не могу поддерживать его, даже если считаю, что сказал он чистую правду. Никогда бы так с Яром не поступила, Ева для нас теперь в принципе не существует. Не вспоминаем, не говорим, делаем вид, что такого человека никогда не было в нашей жизни. И Лекси всегда была нашей собакой. Ни Кайманова, ни Коваля, ни даже Рима. Их просто для нас нет. Никого. Яр и я. Врачи и больница. И где-то постоянно пропадающий Мир. – Нет, Крис, – встаёт следом Яр и, наклоняясь через меня, тоже ставит тарелку. – Звонил ему, когда за тобой ехал, а он и тут полез в задницу, раза с третьего только соизволил ответить. И то, чтобы послать меня. Все произносит так же, как я, словно между делом, даже злость в голос не пропуская, будто уже давно с этим смирился. А затем попутно щёлкает меня по пучку волос, отходить начинает, добавляя: – Немудрено, опять под чем-то, похоже. Тусуется, у этого… вашего… – Яр тормозит, оборачиваясь, и с несколько секунд не может подобрать слово: – Скворца? Что?.. – Воронец? – догадываюсь, о ком брат, а он пальцем указывает на меня. – Во, точно! За городом где-то кутёж, – добавляет, снова углубляясь в гостиную, – сказал, чтобы в ближайшие дни даже не ждали. Что-что-что? И это я далеко не про несколько дней. За городом? У Андрея? Они не общаются с тех самых пор, как Воронец обвинил Мира, что он виноват в том, что тот подсел на крючок Даны из-за глупого спора. Идея которого изначально принадлежит мне. Я следую прямо за Яром. – Что значит кутёж за городом? Брат косит на меня весьма говорящий о моих умственных способностях взгляд: – Тебе как? Определение из Википедии или своими словами тоже подойдёт? Мне вот не до шуток сейчас. – Яр, я серьёзно! А он даже на повышенный голос не ведётся. – Я тоже, слово есть такое «кутёж» – обозначает попойку. Это слово то тебе знакомо, надеюсь? Стараюсь оставаться спокойной, я всё ещё помню, что с Яром не ссорюсь из-за ерунды. – Перестань, пожалуйста, поясничать, Яр, и ответь нормально. Ты уверен, что Мир у Андрея? – Если ты про Скврца, то да. Этот дегенерат так и заявил мне дословно с пометкой, чтоб не мешали ему отдыхать. Божечки. Точно изваяние же замираю на месте. – А что? Есть проблемы? Несколько секунд в непонимании смотрю на Яра. Есть. И серьёзные. Единственное объяснение вечеринки у Андрея, его родители опять за бугром. Потому что его очередь для группы наступает по факту их не скорого возвращения. А значит, там вся группа. Группа, которая меня ненавидит. И Мир, которого Андрей считает виноватым, что из-за него он так встрял. – Нет, всё в порядке, иди спать, – говорю Яру, но он только присматривается внимательней. – Если есть, что сказать, говори, Крис. Я отрицательно мотаю из стороны в сторону головой, стараясь выдавить улыбку. – До меня неожиданно дошло, что меня больше никуда не зовут. Верит ли мне Яр? Не особо, однако не заостряет на этом внимания, наверное, принимая мою реакцию за ущемление гордости. – Ладно, – а выдаёт с чётким сомнением, – я спать, Крис, если что… Нет никаких «если что», Яру давно пора уже идти отсыпаться. С утра его снова ждут одни сплошные проблемы. – Спокойной ночи, Яр, – отправляю его быстрее. Потому что времени у меня нет. Мира надо оттуда срочно вытаскивать.