Глава 25. Суд да дело

Данко в неволе откровенно маялся. Тяжко было, и душно, и непонятно, чем дело кончится. Надсмотрщики только еду носили, ни о чем не говорили, да и не знали они ничего. Миряныч больше не приходил. Пробовал Данко просить встречи с боярином, что его в поруб определил, или ещё с кем – всё напрасно. Когда сказали, что суд-де завтра – он обрадовался. Попробовать надо слово взять да оправдаться – но что сказать, чтобы за оправдание сошло? Ведь он, как ни крути, виноват и признался… Может, родичу Горынычей чудки простили бы? Но кто же ему поверит! Посмеются только. Да и не хотелось Горынычами прикрываться, они его и теперь знать не хотят – кроме Некрасовны. Да и Некрасовна не пошутила ли над ним? А сбежать если? А волховские уменья ему зачем? А ещё бы на суде змеем обернуться и в небо улететь – вовсе было бы весело. Только он ведь не умеет змеем быть! И не желает, раз Забава тут… Придёт ли она посмотреть, как его судить будут?.. А вот что он сделает – предложит князю такую чудку, какую ни один чудельник ещё не делал! Пусть он виноват, так отработает! Что предложит – да всё равно что, раз уж он корабль полететь заставил, то больше ничего не боится… Пусть князь что хочет, то и назначит! Данко и впрямь чувствовал теперь, что нет для него невозможного. Ночь он не спал. Под утро задремал ненадолго, и привиделось ему, как летит он среди серых туч, тучи кругом, и внизу тоже, обступают со всех сторон, а голубое небо наверху, и ещё вдали, между тучами проглядывает. И надо лететь выше и дальше, иначе никак. Вот и старается он, летит изо всех сил, и очень хочется ему до этого неба голубого долететь, а то всё тучи да тучи! А ещё землю увидеть хотелось сверху – он ведь повыше теперь, чем поднимался его летучий корабль, и увидит куда больше. А ещё море, в котором и плавать можно, Кутырыч об этом толковал. Проснулся Данко и не сразу понял, где он. Душно, тюфяк соломенный… Это, значит, он во сне себя змеем увидел, летучим змеем. При том, что знать не знает, как эти змеи выглядят со стороны, кого хоть похожи! Неужели на змею с крыльями? А хорошо было в небе, вольно, и дышалось радостно – хоть и лететь долго и далеко, но ему нравилось. На утреннюю кашу он и смотреть не стал, воды только выпил – на счастье, вода свежая была, колодезная, холодная. Когда его на суд повели, стражи вокруг было столько, словно он, Данко – главный тать и вор на весь Вышеград. Не дивно ли? А идти пришлось через площадь, на которой его корабля уже не было. Удивился этому Данко, как камень тяжёлый на душу лёг. Как корабль смогли увести, неужели кто-то слова нужные знал? Или на вальках оттащили? Суд вершил толстый боярин, тот самый, который Данко обвинил и в поруб определил, рядом с ним ещё двое сидели, такие же важные. День тёплый – а на них кафтаны дорогие, серебром шитые, шапки бобровые. Сидели они на стульях из резного дуба, а рядом, за столом – писцы. Тех, кого на суд привели, набралась толпа целая, человек двадцать или более. Их стража окружила, с пиками наперевес. И зевак тоже немалая толпа набежала. Данко всё искал взглядом знакомые лица, и на него смотрели, чуть ли не пальцем показывали. Ни Забавы, ни няньки не было, а вот Фатилу он увидел, обрадовался. Фатила ему рукой махнул и отвернулся сразу. Вот наконец и началось… Первым перед судьёй поставили конокрада. Зачитали обвинение и быстро приговор вынесли: розги и соляные копи на три года. Следующий подсудимый у соседа ночью кошель серебра из дома вынес – этот тоже не отпирался, но обошлось без каторги и даже без розог. Ему присудили штраф заплатить да перед соседом повиниться. Потом вдова просила рассудить её с пасынками, которые не желали честно отдавать ей вдовью долю. И с этим делом судья долго не возился. А потом как раз наступила очередь Данко, нежданно – он-то себя, в мыслях, напоследок оставил. Вывели его вперед, поставили против судей. И тут же кругом народ сначала загалдел, а потом поутих, как будто Данко особо ожидали. Судья кивнул, писарь встал и стал читать: – Данко Стоянов сын из Заболотья, обвиняется в злостном недозволенном использовании чудельного мастерства… Перечислил чудки, которые упоминались в доносе. О корабле ни словом не помянул. – Подсудимый вину признаёт и снисхождение не уместно, – строго сказал боярин и брови насупил. – Потому постановляю… – Позволь, сударь, важное сказать, – прервал его с поклоном Данко, потому что ему явно слово давать не собирались. Судья надул щеки и краснеть стал, как рак варёный, но тут… – Важное я скажу, – услышал Данко позади себя голос Забавы. – Тут кое о чём сказано не было! Забава вошла – перед ней расступались. Красивая она была и нарядная – как никогда, в Угорске и по праздникам так не одевалась. Венок с цветными ряснами, летник из узорного шелка с пуговицами жемчужными, рукава наручьями подхвачены, а то до пола были бы… – Ты чего это, девка, себе позволяешь? – рыкнул боярин, вставая. – Выслушай меня, сударь Тур Буянович! – сказала Забава ласково, как ручеек по камням зажурчал. Стоя перед боярином, она сняла с шеи подвеску на шнурке, да шнурок и разорвала, за спину его кинула, не глядя. Все, кто близко был, вздохнули разом. Данко ничего и не понял – для него Забава осталась прежней, а вот Фатила – тот рот от удивления раскрыл. Совсем другая девица стояла теперь перед боярином! Подошла невзрачная, птичка серая, никакая, а стала… Забава поклонилась, руку к сердцу приложив – не низко, а так, больше голову наклонила. Боярин картинно руками развёл, заулыбался: – Ох ты ж, радость-то какая! Княжна пресветлая Градислава Брагомировна к нам пожаловала! Как солнышко ясное из-за тучки! Пора, пора, соскучились мы уже по тебе… Боярин теперь улыбался, как кот, которому под морду плошку со сметаной сунули… – Изволь меня выслушать, боярин Тур Буянович, а то суд будешь вершить неправедно! – сказала Забава… Градислава?! А она продолжала: – Чудельнику Данко, Стоянову сыну из Заболотья я приказывала! Я ему чудки делать велела! И иголки, и сапоги семье в подарок, и другое ещё. Очень он мне угождал, пока учились, вот и решила я его близких пожаловать! Разве права не имею, боярин? – Ну как же, княжна! Имеешь, кто спорит! Ты, да не имеешь? Знаю я, что тебе это князем позволено! Так если мы бы это знали, никто твоего чудельника ни о чем и не спросил бы! – Неправда это! – крикнул Данко, как за язык кто дёрнул… Забава… ему велела… он – её чудельник… это его-то Забава… Вот это всё как ножом ранило! – Как я говорю, так оно и есть! – повысила голос Забава. – Чудельник этот малость глупый, вот и спорит, прости его, боярин… – Да что его слушать, княжна, – охотно согласился боярин. – Я бы ему розог прописал за то, что тебе перечит… – Не надо. Вели его из-под стражи освободить! – строго сказала Забава. – Как скажешь, княжна моя, как скажешь, – и боярин в ладоши хлопнул. – Освободите! А ты княжна, позволь, под белы ручки тебя проводят… – Ну конечно, боярин, а меня под белы ручки, – со смешком согласилась Забава, разом став совсем похожей на себя прежнюю. Тут выступили откуда-то несколько боярынь, окружили Забаву. А она на Данко оглянулась, впервые с тех пор, как сюда пришла. Разок посмотрела – и всё. Ушла она с боярынями куда-то за ряды уже другой стражи. А Данко так и стоял, как будто его чем по голове ударили… – Пойдём, чудельник, – его кто-то за плечо крепко взял и в сторону отвёл. – Ну всё, очнись. Кончено дело. Мужчина это был, средних лет, крепкий и жилистый, одетый, как боярин. – Пойдём в трактир, посидим, – сказал он. – Ты ведь после поруба не очень сытый, правильно? Я Сила Молевич, ты с моей сестрицей Драганой знаком, она при княжне состоит. Уразумел? И не дурак вроде, так за словами следил бы! «Неправда это!» – передразнил он. – Девица ради тебя от всего, чем дорожила, отказалась, а тебе «неправда это»! – Как же так, – пробормотал Данко. – Ничего, вот поедим, и легче станет… – Возьми вот, это тебе, она велела отдать, – Фатила, оказывается, тоже подошёл, и протягивал он Забавин перстень. Тот, который не только перстень, с камнем, как грозовое небо. Данко перстень взял, надел на мизинец. – Пойдём в трактир, – повторил боярин. В трактире он спросил всего – гуся жареного, пирогов и кулебяк, каши и прозрачного, как слеза, хмельного меда. Налил Данко целую чашку, тот разом выпил. Как воду. Полоз говорил, помнится, что змеев хмель не берёт. Вот и поглядим, кто тут змей. – Всегда она была Забавой, сколько помню, – ответил боярин на немой вопрос. – Забава – имя домашнее, а Градислава – родовое княжеское. Для своих она Забава, о как оглашать, или вот, к примеру, сватать – тогда она Градислава Брагомировна. Прабабка её тоже была Градислава, имя это в их роду повторяется. Так же у её сестёр, дома одно имя, а в грамоте писать – уже другое, настоящее. Ты ешь гуся, чудельник! Хорош гусь… – Много у неё сестёр? – спросил Данко. – А ты что, решил другую княжну в жёны просить? – хохотнул боярин. – Да зачем мне другая… – Тогда гуся ешь, говорю же! Пять дочек у князя… А в Заболотье, родном городе Данко, в это самое время творились дела не менее занятные… По крайней мере, даже деды седые такого не помнили. День поначалу был как день, дождик прошёл, а потом распогодилось, солнышко засветило вовсю, и радуга встала над рекой, над лесом да лугами… И словно из этой радуги выплыл и пошёл к городу на всех парусах летучий корабль. Лилейка-дурачок, конечно, сразу завопил о нём на всю округу, и те, кто поднимал взгляд, были привычные и ничего не ждали в небе увидеть – но видели… На самом деле в небе летел корабль, и летел он прямо к ним, в Заболотье. То есть мимо, конечно, он летел, как иначе! Но прямо над ними и пролетит, вот скоро уже! Уже не только Лилейка-дурачок оповещал соседей об этом диве – много кто кричал, и собаки поддержали, лаяли хором, и даже петухи орали во все глотки, хотя им вроде уже было не положено, не их ведь время… Все, кто смог, дела побросали и на улицу высыпали, с корабля глаз не сводили. А корабль-то летел вовсе не мимо, потому что стал снижаться. Всё ниже и ниже… а значит, направлялся он прямо в Заболотье. Тут и сел, да не на торговой площади, и не возле хором посадника, а прямо на улице в ремесленной слободке, против дома старика Ждана Луканыча – в том месте и улица пошире была, и пустырь, так что хватило места. Сам дед Ждан сидел на завалинке и корзину плел, и увлёкся видно, на шум-гам внимания не обращал. Но уж когда летучий корабль увидел прямо против своих окон… Уронил он корзину и встал, за стенку держась и в глазах своих сомневаясь. А с корабля тем временем сдвинули сходни, паруса приспустили, парни забегали в синих кафтанах, под руки свели с корабля боярыню, следом за ней двое несли сундук. Боярыня была преклонных лет, во вдовьем платке. А вот лицо её было знакомое. Только не казалась она прежде боярыней! Вокруг народ уже подтянулся, дочка Ждана Луканыча, Диляна, прибежала и мужа привела, и внуки подошли с невестками. Боярыня на всех смотрела с улыбкой. Сказала: – Здравствуй, Ждан Луканыч! И вам, люди добрые, здравствовать! Видишь, Луканыч, я тебе вено привезла, за твою дочь Дарину. Хоть не мой сын увёз её из родного дома, но была она ему женой и дитя принесла. Жаль, что мы того не знали, но теперь пора пришла ошибку исправить. Твоему меньшому внуку придётся войти в отцовский род. Прошу, прими вено и своим словом отдай нам дочь и внука. А дед боярыню узнал, конечно. Старуха Некрасовна! Да все узнали, много кто видел её на этой улице, только тогда она одевалась, как странница перехожая. И вдруг – такое! Вот зачем народ смущать? Да разве же так на свете бывает?! – Это Данко, что ли, вам отдать?! – закричала Диляна. – Моего Данко? Даринки давно на свете нет, а сын – мой с первого дня, не отдам никому! – Что ты, – Некрасовна укоризненно на неё глянула. – Как будто я его в узде с твоего двора сведу! Кем был, тем и останется. Он ведь вырос, за твой подол уж не держится, все вы ему родичи. Но другой он, кровь в нём другая, ты замечала ведь? Глаза Диляны неистово блеснули: – Что в нём не так? Что боярышню какую-то себе в жёны выбрал? Так он молодой и глупый ещё! То, что его учиться забрали от нас? Чудок наделал нам? Так и что же в том? Муж её за плечи обнял, утешая. – Понятно всё, сударыня, – сказал он Некрасовне. – Случилось то, чего не ждали! Но дело такое, зарекаться нельзя. Не сердись ты на Диляну. Мы ведь забыли давно, что Данко – не сын нам, а сестрич. Так сыном и останется, за это не взыщи. Тут среди народа шумок пробежал – соседи, и верно, не помнили давно, что Данко безотцовщина и сын от младшей сестры, а многие и вовсе этого не знали. – Понимаю, сударь мой Стоян Незлобыч, – кивнула Некрасовна, – так и будет, но откупные за сына прими, и нашу благодарность, что вырастил. Небось придумаешь, куда серебро деть? Добрые люди всегда себе добрые дела найдут… Незлобычу было куда потратиться. Сыновья в артель вложились – летучий корабль строить, да главный артельщик со всей казной сбежал! О том уже и посаднику челобитную подали. А корабль-то начали строить хороший, закончить бы теперь, хоть на реку его спустить! – Благодарствую, сударыня, – поклонился он, в такие подробности не вдаваясь. Некрасовна рукой махнула, и парни в синих кафтанах споро притащили ещё один сундучок, по виду тяжёлый. – Что ты вено за Дарину привезла, это хорошо, это нам и чурам честь, – заговорил молчавший до сих пор дед Ждан. – За честь спасибо. Только сказать ты позабыла, как тебя звать-величать, и кто твой сын, который отец Данко? И жив ли он теперь? – Зови меня, как прежде звал, а так-то я зовусь Изломой Некрасовной, мой сын сидит князем в городе Хворостене. Жив и здоров, слава Светлым Богам, Данко его третий сын. Вот это уже кто расслышал – не поверили… – Так скажи, что отдаешь дочь, и внука с ней! – Отдаю! Всё правильно, всё так и надо, – закивал старик. – Он с нами рос, но таким, как мы, не стал. Он – орлёнок в вороньем гнезде, пора ему по своим делам лететь. Научит его твой сын летать по-орлиному? – По орлиному ли – не знаю, но как-то научит, – улыбнулась Некрасовна. – Спасибо, Ждан Луканыч, что уважил! – и поклонилась ему низко, а дед ей поклоном ответил. Тут как раз посадник городской подъехал со всей малой дружиной – выяснять, что случилось. А как разобрались, то решили, что такое дело отпировать надобно! Сначала на всю улицу пир собрался, а потом, потихоньку-полегоньку – на весь город Заболотье. И князю, конечно, гонца послали в Вышеград – наутро, как только… И корабль летучий утром поднялся и улетел куда-то в облака. Данко с боярином Силой ещё в трактире сидели, тогда, после суда, когда ему передали приказ князя идти на знахарский двор – там ему работу определят с жалованием и угол выделят. И про Молевну они тогда же узнали, что её удалили от княжьего двора. Удалили, правда, со щедрой наградой и под предлогом благовидным – надо ей отдохнуть и братцу помочь, в его хозяйстве давно пригляда женского не было. Боярин, надо сказать, это одобрил. – Всё верно, – покивал он. – И сестрице отдохнуть не вредно, и тебе, чудельник, не след из Вышеграда уезжать. Думаю, надо тебе видеть, что тут дальше будет. Слухи ходят, что другие корабли скоро прилетят. Как такое пропустить, а? Данко кивнул. Не станет он пропускать, это ясно. И Забава здесь, пусть за стенами, пусть за стражей, пусть он ей больше не надобен… Она ведь об этом и твердила, и обручье назад требовала. Давно, правда. А потом он даже поверил, что она его полюбила. Или, хотя бы, не была равнодушной. А сегодня… Отдать Забаву другому он не мог, от одной этой мысли в груди пекло. И бабка Некрасовна обещала, что если он с Забавы заклятье снимет, то она – его назначенная, и некуда от него не денется. Теперь только эта мысль и грела Данко, духом упасть не давала. Сила Молевич сказал, что она ради него от всего, чем дорожила, отказалась. Четыре года к этому шла, и ещё всего год остался, да не дали ей этого года! Потому что… Князю Брагомиру нужна защита границ своих с моря. Разбойники грозят нагрянуть ещё перед зимой, многими кораблями – Некрасовна об этом, помнится, с ягушкой Еляной говорила. Значит, не может князь дать Забаве обещанный год. А дав год, пояс получить всё равно не позволил бы. Тут выбор такой: либо половину войска зазря положить, либо дочку правильно замуж выдать, за змея, который как раз ту половину и стоит. Половину? Или сколько войска ровнять надо со змеем летучим? Сколько прибудет у князя военной силы, если на его стороне будет летучий змей? Не знал этого Данко, да и как такое измерить! И разные ведь бывают змеи! И Горынычи, должно быть, меж собой не во всём схожи… Вот это Данко, размышляя, боярину и выложил. Мёд выпитый голову не туманил – наоборот, яснее всё стало казаться. – Понимаешь, значит, что к чему, – усмехнулся боярин. – Это хорошо. Душу себе не терзай, живи. Девок много встретишь. На княжеских дочках не сошёлся свет клином, сам потом это поймёшь. Ты ведь лучший чудельник? – Жаль, что змей я никакой, – вздохнул Данко. Вот ему и змеем уже захотелось стать? – Это ты хватил, парень! – расхохотался боярин. Потом подвёз он Данко до знахарского двора, и распрощались, а Фатила с ним уехал. Данко уже ожидали, место ему указали в общей горнице, где жить и спать, и место где работать. Работы старший знахарь выше головы пообещал – дескать, хороших чудельников у них всегда мало! И корабль свой Данко заприметил, он прямо на знахарском дворе стоял, в дальнем углу, и охрана вокруг. Значит, и он туда доберётся… – Везучий ты, – сказал Данко старший знахарь. – И в поруб не попал, и от розог увернулся. Благодари пресветлую княжну Градиславу! Добрая она, тебя пожалела. Только гляди, у нас не забалуешь! Вот я уж к тебе присмотрюсь… Повели Данко в кладовые и выдали целый короб чудок нечарованных – зачаровать-де надобно. – Это для княжей ближней дружины, – пояснил старший. – Защитным заклятьем чаруй, потом проверю каждую! Заодно взбодришься, а то больно ты смурной! Вот же, ему бы плясать от радости, а он сидит с такой рожей, что лягушки дохнут! Принялся Данко чудки чаровать. Работа несложная, заклятье это слушники ещё на первой ступени вдоль и поперёк изучили, таких, кто бы не умел – не было. Несложно, однако собраться было надо, грустить уже не получалось. А потом Миряныч явился. Он Данко издалека кивнул, а со старшим знахарем поздоровался, о семье спросил да вручил ему что-то из рук в руки – тот отвечал радушно, подарок принял и за стол позвал, хлеба-квасу отведать… Потом Миряныч к Данко подошёл. Спросил: – Ну что, поедешь со мной в Угорск? Гляди, я ведь устрою… – Премного благодарю, тут останусь, – ответил Данко. – Ну и Боги Светлые с тобой, – махнул тот рукой. – И так ведь сюда тебе была дорога. Оно и вышло. Ладно, не дурак, сам справишься. – Спасибо, наставник, на добром слове, – не удержался Данко. – В прошлый раз я был со всех сторон дурак… Миряныч усмехнулся только, да и ушёл. А потом Данко старший знахарь позвал и другую работу поручил. Сказал: – Травян о тебе отозвался хорошо. Говорят, ты учебные мечи чаровать годен, только малость руку набить. Вот и набивай. Пробуй. Эй, Вертилу зовите, пусть с этим в паре работает… Данко ничего не понял. Вертила скоро пришёл, он и объяснил. Вертила, да, тот самый, он ведь в Вышеград и был направлен. Шутил еще, что боярином там станет! Данко увидел – обниматься бросился. – И ты тут, лучший чудельник! Ну здравствуй! Так и знал, что увидимся! И Данко рад был. Близкими друзьями они с Вертилой не были, но учились вместе, ладили всегда. А Вертила-то раздобрел, щёки покруглели и брюшко наметилось, хотя времени прошло – чуть… – Это заклятья мои влияют! Ты не слышал, что так бывает? – Вертила заметил, что Данко на него удивлённый взгляд бросил. – А мне тут приглядывать за тобой велели. Не обижайся, это от старшего приказ. Я-то, сам понимаешь… – Вертила малость смутился. – Понимаю, – кивнул Данко. – Тогда приглядывай. – Ну ты ладно… – тот сильнее смутился. – Не подводи просто. Приказ ведь. – Учи, что делать надо. Оказалась, мечи надо чаровать особые, на которых молодняк учиться будет мечному бою. На них два заклинания кладётся. Первое, сложное, будет делать Вертила, а второе проще, его надо класть и при этом мечом драться, причём драться с умелым кметем и по-настоящему. Кметь, конечно, тоже подготовлен и насмерть рубить не станет, но всякое бывает. Это называется «меч учить». И так – всю связку мечей. Целый день драться ради этого придётся, бой изображать. Данко о способе таком не слыхал, но и не удивился – в чудельной работе чего только не бывает. – Я на мечах не мастак, – пояснил Вертила. – Заклинание кладу – ты так не сможешь! А вот драться… ну ты помнишь. Данко лучше Вертилы с мечом управлялся, но если с опытным кметем сравнить – тоже не мастак. Однако такой работе он как подарку обрадовался! И мысленно Миряныча поблагодарил. Точно ведь это наставник старшего надоумил – помнит, что за Данко ещё бой со змеем Горынычем остался. А он и сам рад был учиться. Да на чудках, особо для этого сделанных – точно подарок! – Я сначала готовый меч возьму, – сказал Данко. – Надо же руку набить. Отдохни пока, а там и чаровать будем. Вертила согласился охотно. – А вот скажи, я не понял, – он подошёл близко, голос понизил, – что там с княжной-то? Разное у нас говорят. Появилась, вроде, княжна как неоткуда! И сказала, что тебе велела делать чудки! Ты как с княжной встретился, где умудрился? – Случайно вышло, – ответил Данко. – Ты ведь хотел летучий корабль строить, и чудка нашлась, которую оживлять надо было, – припомнил он. – Получилось у вас что? – Негодная чудка, – грустно вздохнул Вертила. – Не оживили. А ты-то где чудку нужную добыл? – И это случайно, – вздохнул Данко и взял в руку учебный меч, потряс его, прилаживаясь… И кметь подошёл, седой, хромой, весь в шрамах, но смотрел и двигался он так, что под лавку бы спрятаться от такого… На свой корабль вечером Данко не пошёл – кметь Чурила, тот самый седой-хромой, умотал его так, что чудельник до своей лавки еле дополз. А Чурила был доволен, хвалил – дескать, не ждал столько силы в худосочном ведуне. Поработали они ладно! А сила эта – от змеиной крови была, как видно. И той еле хватило…