Глава 8. Данко

Домой Данко отправился с обозом купеческим. Сговорился, что возьмут его бесплатно – за знахарский пригляд, да за то, что нежить* лесную будет по ночам от стоянок отваживать. Он всегда так делал, хорошо получалось. Когда можно заработать – нечего бездельничать. Пока ехал, маялся, тяжко было на душе. А ведь раньше, бывало, только радовался, домой же! И соскучиться успевал, и родных хотелось повидать – родителей, братьев, и другой родни ещё пол-улицы. А теперь Данко академию закончил. Дома ждут, что его в Вышеград пошлют, на княжий двор и на хорошее жалование. Это отцу сам Травян Миряныч сказал, когда прошлым годом к ним проездом завернул и погостил пару дней. Отец потом гордился, очень был доволен. А почему на душе тяжко? С любимой не простился, вот поэтому. Но скоро уже они увидятся. Вместе быть, вместе беды развести, что на них свалились – и долг это был и счастье. Как же истомила Данко за прошедшие годы эта любовь! Сперва казалось, что её лишь терпеть, пока не пройдёт – ведь даже смотреть на него не желала боярышня Забава! Хотя нет, не так. Она и смотрела, и говорила с ним, и шуткам смеялась, и привечала – вместе с другом Яршей. Ближе не подпускала. А ему разве это было нужно? Как ни старался Данко её привлечь, заговорить, подарками задарить – понимал, что далека она, как птичка в небе. А прямо объясниться – знал, что надо, но не мог, горло как замком запирало. Понимал, что вот скажет она, что иди, дескать, своей дорогой, Данко-сапожник – и надежды совсем не останется. Вот и запер Данко любовь к Забаве куда подальше. Отвлечься хотел, с девицами другими заговаривал, видел же, что он многим нравится. Но не нужны они были! А теперь вдруг да всё получилось! Так что змея хулить Данко не желал, напротив. А что Забава обручье просила обратно … Когда целовались они в тесной зелейне, обоим это кровь зажгло. И хотелось следующий шаг сделать, и следующий. Теперь им только и идти, по этой дорожке да вместе. Не вернёт он обручье Забаве… Заболотье-городок, где родился Данко, не мал был, не меньше Угорска. И болотца имелись рядом, старики говорили, что раньше они были куда больше. Слободка ремесленная, где двор отца Данко стоял, Стояна Незлобыча, как раз к лесу и болотам лежала близко. За лесом лешие смотрели – Данко их сам видел не раз, двоих, один был как будто молодой, а второй совсем старик. Когда шли за грибами-ягодами, или дерево рубить, или просто хворосту набрать – надо было лешему поклониться и подарочек отнести какой-никакой, а то кабы чего не вышло. Подарки все носили, но чтобы леших видеть – никто больше в том не признавался, так что и Данко раз-другой об этом сказал, да и замолчал. Кикиморы тоже чуть не по улицам ходили в иные ночи, и болотниц он даже на торгу встречал ранним утром. В Угорске про это шутили только, а чтобы в городе нежить встречать – не видал такого Данко. А в Заболотье – бывало… Дорога вышла долгая, чтобы и подумать, и поскучать, и выспаться вдоволь. Под конец пути то и дело подарок наставника Травяна Миряныча, вспоминался – рад был Данко, что обратно пойдёт он по тайной звериной тропе и одним днем до Забавы доберется. Так надоело в повозке трястись, что хотелось сейчас же выйти на дорогу да сломать ту иголку. Но на один раз ведь чудка, другой не будет. Надо разузнать, где ещё достать! Да научиться самому их делать – вот это по нему задачка! Вот, это тоже зарубка – что ему нужно. Он ведь только начал цели свои собирать! Так что придётся ему змея Ветряныча победить, жить ведь надо, есть для чего! И Забаву любить надо, долго-долго, и детей с ней растить тоже надо, потому что отступиться и кому-то её отдать –даже думать об этом Данко было невмоготу. Так что погибать от змеева меча нельзя ему никак! Конечно, в свой срок прибыли они в Заболотье. Как повернул обоз на постоялый двор, Данко с телеги слез и со старшиной обозным попрощался. Теперь суму за спину – и домой, да задворками, чтобы путь сократить. Стояна Незлобыча двор, отцовский, вполне просторный, в который уже раз мал показался – привык Данко к широкому жилому двору с теремами, где в академии жил. Однако ж это место было всех милее, потому что мальцом ещё здесь бегал. И пёс кудлатый, Вырько, запрыгал, радостно залаял – этот всегда первый встречал и здоровался. Потрепал Данко его по загривку, погладил. Мать вышла на крыльцо, руками всплеснула. Данко подошёл и поклонился, потом обнял. – Наконец ты приехал, мы так ждали, – мать вздохнула радостно. Морщинки вокруг глаз легли, и походка потяжелела. Улыбка та же, и глаза блестят. Диляна Ждановна. Матушка… Отец за работой сидел, тоже вышел во двор. Данко и ему поклонился, поздоровались. Стоян Незлобыч не менялся, только седины в бороде прибавилось. Лучший мастер-сапожник во всем Заболотье! Ветлянка выскочила на крыльцо, жена Ляшко, второго брата. Покраснела, рассмеялась. Красивая, стройная, как молодая березка, но талия округлилась под вышитым фартуком – ребятёнка затеяли, значит. Данко ей подмигнул, улыбнулся. Молодец, братец, времени не терял. Старший брат Желан несколько лет как отделился, поставили ему дом все вместе, здесь же, в слободке, на другой стороне улицы. Данко дом тот не строил, но денег послал из Угорска – как же, дом брату всегда дело общее. Данко зарабатывал и в деньгах не нуждался, помочь было чем. Как в дом вошли, Данко сразу стал сумы разбирать. Своего там было – рубаха и штаны на смену, остальное подарки. Инструмент отцу и братьям, редкой остроты и крепости, такой лишь один купец возил в Угорск, а откуда возил – про то молчал. Кожи дорогой выделки тоже купил, не удержался, нет в Заболотье такого товара. Матери и невесткам тканей набрал в лавке, на наряды праздничные, у того же Миродима. Данко ему несколько замков зачаровал – чтобы только хозяин мог открыть. Вообще, нельзя то было, чудельникам девять лет после академии не позволялось работать вольно, а только в княжьих мастерских. Но это правило строго не соблюдали, если понемногу нарушать – можно… Расстались они с Миродимом довольные, и ещё кусок дорогого бархата купец подарил, густого чермного* цвета – сверх того, то было куплено. Мать даже руками всплеснула, разглядывая богатство. На Данко посмотрела загадочно, взяв тот самый бархат: – Знаю, знаю, кому подаришь. Шубку заячью им покроет, будет красоваться, пусть завидуют. Ах, как такой подарок увидит – ещё пуще полюбит тебя лапушка! Данко не понял ничего. Посмотрел на мать: – Я вам это вёз, больше никому дарить не собираюсь. Себе шубу покрой, матушка, красивая будет. Тебе к лицу, не сомневайся. – Куда мне, старухе, такое! – зардевшись, мать рукой махнула. – Люди скажут, что с ума сошла баба сошла, последнего сына женила и рядится, как молодуха! Лапушке, говорю, в самый раз… – Брось, матушка, – заулыбался Данко. – Последнего сына ты когда ещё женишь! Невесте ещё подберу подарок, будет время. Тут всё только для вас. – Да какой же потом! Не потом, а теперь всё и сладим! Уж такая краса ненаглядная выросла, промедлишь – уведут, потом корить себя станешь, локти кусать… Вот теперь до Данко и дошло, что мать пытается ему сказать. Как бы не присватать ему кого-то захотела? – Да куда, матушка, красе ненаглядной меня-недотёпу? Рано о лапушках мечтать. Я в сторонке постою, погляжу, – пошутил. Мать отложила бархат и растерянно посмотрела: – Да что ты такое говоришь, сыночек? – Дурачком прикидывается сыночек твой, – пробурчал отец, пробуя на куске толстой кожи новые ножички и шильца. – Чтобы в девятнадцать лет обалдую жениться не хотелось? Вон какой вымахал. Всё ему хочется, а вот зачем виляет, хотелось бы слышать. Что ж, раз слышать хотят… – Я выбрал уже себе невесту, – сказал Данко как есть. – И обручье у неё взял. Вот, – приподнял рукав, показал обручье Забавы. – Она ведунка, тоже в этом году академию закончила… – Так, – отец всё отложил и сел на лавку, руки за пояс заложил. – Без родительского разрешения, значит, девку присватал и обручье взял? И кто же такая твоя наречённая, и откуда? Какого отца дочь, чем он живёт? – Она, батя, зовется Забава, Милонегова дочь. Говорю же, ведунья, из лучших в академии. Одно дело будем делать… – Да мне её имя не больно важно знать, – отец нахмурился. – Я спрашиваю, с кем ты нас роднить собрался? Дочь она чья? Какого роду-племени? – Она дочь боярская, – признался Данко понимая, что дальше разговор легким не будет. – В Вышеграде до академии жила. – Что-о-о? – отец даже с лавки привстал. – Боярин из Вышеграда? Признавайся, мать, ты этого дурачка в детстве с лавки не роняла? Мать только рукой махнула. – Да что же, батюшка мой, в этом дурного? – попробовал возразить Данко. – Мы оба в академии отучились. Дорога у нас одна. Отец Забавы нам не указ… – И я не указ, да? – сверкнул глазами Стоян Незлобыч. – И что же, принял тебя боярин Милонег Какойтович женихом для дочки? Благословил? –Не благословил пока, – признал Данко. – Мы только меж собой решили… – А, ну тогда всё не так плохо, – продолжал отец, – тогда ладно. Боярин тебя палками со двора прогонит, и дойдёт до дурака, что рукавицы по руке выбирают, а не по красе! – Покуда не прогнал, чего об этом говорить? А прогонит ли он меня, нам неведомо… – упрямо возразил Данко, но отец только больше распалялся. – Если боярин-то в разуме, то и говорить с тобой не станет! – крикнул он. – Ты представь такую напасть, что отдаст он тебе дочку. Что с боярышней делать станешь? Нет, что с бабой ночью делать, ты, как понимаю, знаешь уже. А кроме того? Как с ней жить, с боярышней-то? Ты что, боярин? У тебя что, терема с кучей челяди? Или боярышня твоя сама станет полы мыть, щи да кашу варить, лён да шерсть по вечерам прясть? Детишек как твоя боярышня будет тебе рожать да за ними смотреть, если ты к ней толпу чернавок не приставишь? Ну? Ответь-ка мне! А свекрови как с ней обходиться, с боярышней твоей?! – Оставь, батюшка. Рано об этом решать, – пробовал Данко отговориться, он уже пожалел, что разговор этот вообще начал. Вот же незадача. – Ждешь, что ей боярин всё даст, и тебе заодно? Примаком станешь? Чтобы в глаза тебе кланялись, за глаза смеялись? Вон, дескать, боярский зять безпортошный! Да и зачем ты сдался боярину, при таком-то раскладе? Что ли порченая девка, которую даже тебе отдать не жаль? – Да что ты, батюшка, говоришь,? – Данко обиделся даже. – Она у отца любимая дочь… Знать этого не знал, но отчего-то был уверен. Забава, да не любимая дочка?! – Тогда опять спрошу – зачем ты боярину сдался?! Не знаешь? Вот то-то! Всего-то ждать, пока тебе отворот дадут, невелико дело. Да только сговорились мы с Дагомыслом, купеческим старшиной, что ты возьмешь за себя его младшую, Лисину. И денег он мне одалживал, чтобы я с его обозом товар отправил. А ты вот… Разве должна девка ждать, пока тебя твой боярин погонит? А девка краса, всем взяла, ручей звонкий, а не девка, всё в руках горит… – Стоян Незлобыч дух перевёл и на младшего сына тяжело посмотрел. – И так желает Лисава-голубушка в Вышеград ехать с Данко, так желает…. Уж собралась… – робко добавила мать. Вот оно что. Беда, откуда не ждали. – А много ли ты батюшка, денег взял? Убыток, что ли, получился? – ухватил Данко суть. – Убыток, – погрустнел отец. – И Дагомысл проторговался, и я, но долг-то вернуть надо, мы по рукам ударяли. Такие, сын, дела. От такой девки откажешься – век себе не простишь. Женись да вези в Вышеград, и всё будет ладно. Боярин порадуется. А то ещё гони тебя, тоже ведь забота… – Я в Вышеград не еду, – сказал Данко. – В Выпью Топь меня назначили, слыхал про такое место? – Как не едешь в Вышеград? – изумился отец. – Не к князю тебя послали? И жалованье не положили, как княжьему ведуну… или как его там? – Как чудельнику? Нет, батюшка. Грамотка у меня в Выпью Топь, ведуном, могу показать. Жалованье маленькое. Глухое место на болотах. Не гожусь покамест я князю служить, – про то, что сам так захотел, он благоразумно умолчал. Стоян Незлобыч руками развёл, да и уронил их. – Как же так? Обман… – Какой обман? Жребий выпал. Кому как повезёт, – Данко руками развёл. – Прочили мне Вышеград, а досталась Выпья Топь. И вот что, вернём деньги, батюшка, ничего. Я заработаю, я же чудельник. Потом заработаю. – Эх, – отец только рукой махнул. – Вот жалость-то. А к Лисине присмотрелся бы ты, а? – А гожусь ли я ей в женихи, такой? Про моё богатство сам знаешь. В Вышеград поеду не теперь. И другая мне люба, куда хочешь за ней пойду, хоть и в Вышеград. Лисаву я даже в лицо не знаю, да и я ей зачем? Или она в Вышеграде боярыней жить собралась? Так сам говоришь, что не боярин я совсем, приеду с пустым карманом и когда ещё теремами обзаведусь… Мать на эту речь вздохнула горестно и головой покачала. И подумал Данко, что расписали его уже девице той, что сахарный пряник. И как быть теперь? Отец благоразумно о другом заговорил: – Братья твои вон что затеяли: артель, чтобы летучий корабль строить. Дело, говорят, денежное. Приезжали сюда гонцы, грамоту от князя на площади читали. Ты что скажешь? В академии тебя такому учили? – Нет, батя, такому не учили. Простой корабль строить – и то умеючи надо. А как корабль летучим сделать – я знать не знаю. – Вот. Объявился у нас знаток. Княжна, может, никому не достанется, а ценность у такого кораблика будет немалая. Верно говорю? – Так-то верно, – согласился Данко, радуясь, что хоть от невесты Лисавы-голубушки пока отвертелся. – Но надо ли это братьям? Работа большая, а полетит ли их корабль… – Эх ты, а еще в академиях ведунских обучался. Такой малости и не умеешь, – отец усмехнулся как-то даже презрительно. – Яга вон наша раньше в ступе по лесу так скакала, как тысяцкий наш на своём жеребце не скакал! – Ну, яга в ступе, говоришь, – Данко в затылке почесал, и даже рассмеялся от радости. – Ох, батя, и верно, надо к яге сходить на ступу её поглядеть. Нас такому не учили, но может и пойму, как сделано! – Вас такой простоте не учили, куда и годитесь? – продолжал ворчать батюшка. Который, к слову, никакому чарованью обучен не был, да и способностей к этому не имел. Это сын меньшой у них уродился не пойми в кого… – Деда Ждана пойду навещу, – сказал Данко родителям, и закинул суму за плечо. – Сходи, – кивнул отец. – Только не застанешь. На речке он небось с рыбаками. Глаза не видят, зато ноги ходят! – У всех старики на завалинках сидят, а нашего не найдёшь и не догонишь! – добавила мать. Не всерьез она, конечно, жаловалась, на самом деле довольна была. Разве плохо, когда старый отец ещё крепок, дом свой держит и хозяйничает? Хочется ему так, вот и пусть. Дед Ждан Луканыч, материн отец, тоже сапожничал с молодых лет, а потом ясно видеть перестал. Сапоги больше не шил, а за другие дела брался с охотой. – С конём своим нянчится, – продолжала вздыхать мать. – Жеребёнка квелого купил, а конь получился – глаз не отвести, но что за блажь на старости лет? Мы тебе писали, помнишь? Еле объездили, такой буйный, серебром объездчику платили. Седло отец шорникам заказывал – загляденье, а не седло. А зачем, кому? Брат твой, Желан, просил в соседний город съездить – не дал. Говорю ему, что продать коня надо, за него деньги дадут. А нам не до баловства! Данко руками развёл. Про дедову блажь лошадиную он знал. А зачем старику конь – да кому какое дело! Даже если чисто блажь, то и пусть. – И как бы он разумом не тронулся, – не унималась Диляна Ждановна. – Третьего дня Лилейка-дурачок видел в небе летучий корабль, и отец говорил, что тоже видел. А я в ту же сторону глядела – и не было там ничего, точно говорю! Тогда про летучие корабли разговоры пошли, вот и чудятся они всем! Может, в капище сходить да помолиться за отца? Масла, что ли, в жертву отнести и молока. Да и каравай можно затеять, отчего нет… – Можно, матушка, хоть много раз, я не против, – не стал Данко возражать. Дед Ждан, хоть и был всегда себе на уме, но не сумасшедшим точно. А что могло кому-то померещиться – дело житейское. Дед, вопреки опасениям, был дома, сидел на завалинке, как, по материным словам, старикам и полагается, и плёл из лозы лукошко. Обнялись, поздоровались. Данко и ему подарок припас, причём только ему он искусную чудку сделал, чтобы долго служила: свалял толстые, короткие шерстяные валенки, которым и тридевять лет сносу не будет, хоть танцуй в них дни напролёт. И валенки не простые, а валенки-скороходы, не быстрые, как для Миряныча сапоги, а чтобы деду в самый раз. Такая ладная чудка получилась у Данко – сам доволен был. А что нельзя чудковать – так для деда же… Валенки деду пришлись по нраву, он тут же в них переобулся. Прошёлся по-всякому, про то, как в них скороходничать, внимательно Данко послушал, да что хотел, поспрашивал. Доволен остался. Потом сказал: – А пойдём, внук, Ветерка покажу. Я его намедни из табуна забрал… Данко и рад был – интересно, что за дивный конь у деда. А конь оказался хорош. Настолько хорош, что Данко и дышать перестал. Дед коня по холке гладил, тот храпел, головой его толкал, и глазом косил умным таким, внимательным. Ну что за конь! – Нравится? – спросил дед Ждан. – Нравится, – признал внук. – На таком князю ездить, ты где его взял-то, деда? – Где взял, там больше нет. Покупал больного жеребёнка, а вышел-то вон какой! И на князя не кивай. Ты будешь ездить, твой это конь. – Да ты что, деда! Зачем? – Данко удивился. – Конь хороший, но мне такой зачем? Нет, я купил бы потом себе коня… – Зачем-зачем! – дед вдруг рассердился. – Мать твоя купить велела! Сказывала, что нужен тебе добрый конь! Вот. Лучше я не нашёл. Да она, вроде, и прямо указала! – Матушка? – удивился Данко. – Да с чего бы? Она всё удивляется, зачем ты с конём затеялся… – Диляна удивляется, – буркнул в сторону дед, – а мать твоя пришла и мне велела. В сон мой стариковский пришла, как живая передо мной встала! Так и сказала, что конь нужен, и возьми, батюшка, вон того, хилого, он-де поправится. Даринка, дочка моя младшая. Мать твоя горемычная, – и слезу дед с глаза смахнул. Данко дар речи потерял. Вот дела… – Ты о чем говоришь, а, деда? Расскажи, раз начал?.. – Расскажу, – кивнул дед. – Пойдём, сядем. Еще раз коня по крутой холке потрепал, и пошёл обратно, на завалинку, Данко за ним. Сели, дед снова плетенье своё взял, но не плёл, лозины в пальцах дрожали. – Да тут, внучек, недолгий будет рассказ. Было у меня две дочки. Диляна старшая, замуж её отдали, она двух сыновей со временем родила. Муж оказался хорош. Мы за неё радовались только. А младшая, Даринка, только в возраст вошла, понёву надела. Думали, на будущее лето её выдадим. А она возьми и пропади. С девками в лес за ягодами ушла и не вернулась. Искали, конечно. К волхвам обращались. Я бычка молодого отвёл на капище, жертву творили, просили богов дочку вернуть. Тогда яга у нас другая была, старая, в своём деле искусная, бабка твоя ходила к ней узнавать, есть ли дочка среди мёртвых. Так яга сказала, что жива она. Так и оказалось… Помолчал он, Данко не перебивал, ждал. Дед снова заговорил: – В конце другой зимы вернулась Даринка. С купцами приехала, с обозом. Одета, как мужняя, хорошо одета: в кунью шубу, в меховые сапожки. И платки цветные на ней, и ожерелье самоцветное, под шубой-то. И тяжёлая сама, тобой тяжёлая, Данушка. Пока не слишком видно было. Дома она осталась. И молчала всё. Хотели выведать, что вышло да как, да чьё дитя – всё зря. Жила, да к волхве ходила, да в капище молилась. Решили, что не совсем она в разуме. А Диляна, её сестра, тоже дитя ожидала, третьего своего. Она первая родила. Двое старших у неё крепыши, а третий слабенький, жить не стал. А ты родился двумя днями позже. Здоровый, орал так, что баня* дрожала. А мать твоя умерла, не смогла повитуха жизнь её удержать. Тебя к Диляне и отнесли, у неё молоко ручьём текло, тебе оно только и надо было. Помолчал Данко, перемалывая в голове услышанное. – Ты, внучек, Диляне не говори сходу, что знаешь, – попросил дед. – Огорчится она. Тебя растила, как своего, и слышать не хотела, что ты её сестрич. – Понял, – согласился Данко. И не верилось ведь. Но как деду не верить? И слишком всё сошлось. Вот и понятно, откуда его дар! – Значит, о моём отце – совсем ничего?.. – Да зачем тебе другой отец? У тебя отец всем на зависть. – Мне другого и не надо, деда. Но что у меня за кровь и что за сила, надо бы вызнать, – Данко поднял камешек из-под ног, крутил задумчиво в пальцах. – Думали, что у меня случайный дар. А он от отца, значит. У матери моей ведь не было дара? – Мы об этом не знали, – развёл руками дед. – Я к волхве ходил, которую Даринка навещала. Думал, может, она что скажет. Нет, ничего. Упрямая девка у нас была. Как в голову что себе вобьет! – дед нахмурился и рукой махнул. – Вот как ты иногда. Пень скорее своротишь, чем обойдёшь. – Понял, – повторил Данко и усмехнулся. – Над этим, деда, подумать надо. С Мирянычем бы подумать. Это наставник мой из академии, – пояснил. Нет, он сразу решил в академию с этим не соваться. Миряныч как волкодав вцепится, не отпустит, станет выяснять, что за кровь в Данко. А ему к Забаве надо! Может, у него кровь как кровь, и впрямь случайный дар… А хорошо бы так оно и было. – Это у тебя что? – дед на руку его показал. На Забавино обручье. Надо же, рассмотрел… – Я, деда, девицу полюбил в академии. Вот с ней и обручился. – Без благословения родительского, – дед вздохнул. – Эх, куда мир катится. В наше-то время иначе было. Порядка больше. Ну да ваши порядки ведунские – чисто непорядки и есть. Кто хоть девка, какого роду? – Она боярская дочь, из Вышеграда. Забава Милонеговна. – Вон оно что, – дед затылок почесал. – Отцу и матери сказал? А то ведь присмотрели тебе невесту… – Сказал, – вздохнул Данко. – Забаву люблю. Отец и матушка слышать не хотят. Ничего, как-нибудь… – Это верно, – хмыкнул дед и ногой недоплетенное лукошко прочь оттолкнул. – Коль решил, то и ступай, не сворачивай. Ветерка, гляди, забери, на нём уезжай. А то осерчаю. – Как скажешь, деда. Заберу коня. Конь княжеский, я о таком и не мечтал. Спасибо тебе. Подумал, что, уехав на коне, он тайной тропой до Выпьей Топи не доберётся. Миряныч ведь учил, что пешком надо выйти на дорогу. Ну да ладно… *славянская традиция рожать в натопленной бане *нежить, по старославянской традиции, духи и сущности, которые «не живут» и никогда людьми не были: домовые, полевые, русалки и банники, лешие и тд. Сюда не входят всякие ожившие мертвецы и прочее.