Глава 9. Некрасовна

Вернулся Данко домой, и отцу с матерью ничего говорить не стал. Прав, наверное, дед, самому сначала надо всё осознать. Что бы ни случилось тогда – а уже двадцать лет прошло… Менять для себя Данко ничего не хотел – всё ему в жизни нравилось, всем был доволен. Заполучить бы Забаву, отогреть, от всех напастей избавить, и чтобы полюбила. Вот и хватит… А потом пошли мысли всякие. Если бы мать вдовой домой вернулась – и одежда на ней была бы вдовья, и волосы ей состригли бы. Дед сказал бы об этом. И кем она была, меньшицей? Или вовсе женой законной не была? Как ушла, почему? А вдруг сбежала? Чему надо радоваться, за что Богов Светлых благодарить? И главный вопрос – кто отец, почему мать выкрали у родителей? Не по-людски это. Жён в семью надо брать честно, открыто, с уважением. А тут что вышло? Сам отец такой тать*, или мать к нему через чьи-то руки попала? Мать в дорогую кунью шубу была одета, по словам деда, а он не перепутает куницу с зайцем. В куньей шубе в самый раз боярыне щеголять. Но ехать куда-то одной в обозе купеческом? Куда же её занесло, и почему вернулась? Ясно, что не жить теперь Данко как раньше… Мать с Ветлянкой большой ужин готовить затеяли, чтобы вечером собраться за столом всем вместе, а Данко взялся с отцом работать. Стали они кожу кроить на сапоги, что решено было шить для ярмарки. Отец про их раздор не вспоминал, и недовольство не показывал, зато мать вздыхала про Лисаву-голубушку. Что ж, повздыхает и перестанет. И тут постучали в ворота, и старуха зашла незнакомая, на клюку опиралась. Поздоровалась, поклонилась, ей ответили, и мать выглянула – старуха и ей поклонилась. Взглянула старуха на Данко, да прямо нему и подошла. – Не ты ли будешь Данко, Стоянов сын, что из Угорска приехал, из княжеской ведунской академии? – Так и есть, я это, – ответил тот, хотя удивился. Только он дома появился, и нате вам… – Сказали люди, что можешь помочь. В долгу не останусь, серебром заплачу, – пообещала гостья. – Скажи сначала, что надобно, тогда и решим. Пойдём присядем, матушка, – проводил Данко старуху к завалинке, усадил. – И кто тебе про меня сказал-то? Гостья была одета в одежонку ветхую, в лапти разбитые – бедная совсем, пообносилась. Если пустяком каким ей помочь, до Данко и денег не стал бы брать. А на вопрос она не стала отвечать, сразу к делу перешла. – Видишь, лапти у меня не годятся, – показала она на свои лапти. – Сплети мне, Данушка, другие. Только не простые сплети, а чудесные! Чтобы я год их носила, по лесу и по болотам, и сносу бы им не было. И по болоту чтобы я ходила, как посуху! Заплачу хорошо… – Э нет, матушка, ты уж прости, чудки я не делаю, – покачал головой Данко. – Хочешь, поршни* тебе сошью? Не чудесные, но хорошие, довольна будешь. – Лапти-скороходы, значит, не сплетёшь? – огорчилась старуха. – Не сплету. Нельзя мне. Без княжьего приказа не могу чудки делать. – Ну ладно, – не стала старуха настаивать. – Делай поршни. Чтобы хороши были, из толстой кожи. И как я в них к вашей яге пойду по болоту, ты подумал? – Это же тебе идти, тебе и думать, – ответил Данко. – А к яге я провожу, если позволишь, тоже к ней надобно. В обход пойдём, минуем болото. – Шей поршни! – повторила старуха. – Только шнурки потолще делай, крепкие. – Не сомневайся, лучшие будут… – Дай за руку тебя подержать, легка ли твоя рука? – и гостья без спроса стиснула его запястье. Пальцы у нее оказались жесткие, сильные. Данко от них освободился поскорее. – Ты не шути, матушка. Ладно у меня с руками. – И впрямь, вижу, хороши руки. Ты шей, а потом ещё работу тебе задам. Да позови хозяйку, попросить её хочу кой о чём. Позвал Данко мать, а сам к отцу ушел, дело продолжать. Размер ноги старухиной, для поршня, он уже прикинул. А мать поговорила о чем-то с гостьей, да ночевать её оставила. В дом позвала – отдохнуть перед ужином. Когда гостья уходила за матерью – опять на Данко оглянулась… Большое вечером получилось застолье. Принесли столы и скамейки, мать помощниц позвала, и старшая невестка, Росава, пришла с маленьким сыном. Снеди наготовленной оказалось столько, что Данко невольно подумал, а не хранился ли у матушки Диляны Ждановны скатерть-самобранка в дальнем сундуке? Чудка это редкая, Данко в академии много раз подступиться пытался её делать, но ничего не вышло. Миряныч потом признался, что и он не умеет… Как сдвинули столы и стали накрывать – ни дать ни взять свадьба. Пришли братья, соседи, парни из артели, что летучий корабль строить взялись – и соседи, знаемые с детства, и люди незнакомые. И дед Ждан пришёл. Отец хмельного меда выкатил из погреба, ароматного, золотистого. – Сынок, ты бы обручье своё снял, – попросила мать, когда пора пришла за стол садиться. – Зачем тут обручьем светить? Ты парень молодой, погуляй, себя покажи, на других погляди. На вечёрку завтра сходишь, сколько тут у нас девок красивых! И спрашивать, опять же, люди станут… – Что ты, матушка. Я это обручье трудно добывал и ни за что не сниму, – Данко засмеялся даже. – Ни за что, говорю, и не проси. – Что ты упрямый такой! За тебя радею. Вон Лисавушка, лебедь белая, с матерью пришла. Красу такую где найдёшь?.. – мать в сторону гостей закивала, что как раз во двор входили. – Скажи, Некрасовна, разве не хороша Лисава? – обратилась она к старухе пришлой, которой Данко обувку сшить обещал. Старуха теперь носила блюда на стол, и матери то и дело поддакивала. – Да, Дилянушка, таких девиц попробуй отыщи, – охотно подпела она. – Бела, румяна, в две руки и не обнять! Раз поглядеть – на других и взглянуть не успеешь! И что сказала? Данко смехом подавился и на хвалёную Лисавушку взглянул – конечно, любопытно же стало. – Я и говорю. Хороша. И красавица, и домовитая, и пряха, а как шьёт! – гнула своё мать. – Родня не нахвалится! Лисава красавицей и была. Статная, лицом пригожая, и бела и румяна – всё верно. Пшеничного цвета коса – в руку толщиной, в руку Данко, а не Забавы, к примеру. Широка, правда, девица, как две Забавы, но обнять её в две руки для Данко легко будет. А Забава, она тонкая да звонкая, её не в две руки обнимать, а в две ладони, не малы они у Данко. Прижать к себе и спрятать, не показывать никому. Эх… Соскучился он, от тоски аж в груди потянуло. Хороша Лисава, ну и что ему с того? – Сними обручье, я спрячу. Обронишь ещё, чай серебро, и работа вон какая, не на всяком торгу найдёшь, – всё мать не унималась. – Возвращать-то придётся. Чтобы не совестно было. Вернёт он, как же… Данко улыбку спрятал, мать обнял и к братьям ушёл. Зачем-то оглянулся – старуха эта, Некрасовна, смотрела как-то так, что стало не по себе. Расселись за столами, наконец. Данко поздравили, и чаши за него подняли. Он-то помнил, что приключилось с ним на прощальном пиру, поэтому мёд только чуть пригубил. Не хватало ещё тут позориться. – Теперь-то к князю, в Вышеград? – это кто-то из соседей спросил. – Я на княжьей службе, поеду, куда послали, – слукавил Данко малость. – В глушь послали. Весь* дальняя в лесу. – Неужто так не повезло? А говорили-то … А Лисава с матушкой своей обе губы поджали. Обиделись. И что забыла девица в стольном граде? – Повезло мне, – пояснил Данко. – Служба-то простая. Буду день-деньской на сеновале лежать! – пошутить он решил. – С лешими задружусь, с кикиморами болотными, много их там, будем в гости ходить… – Гляди, утащат тебя кикиморы в болото, там и женишься! – ввернул кто-то. – Оставайся дома, с нами летучий корабль строить! Вот построим, мошны серебром набьем. Заживём! Одного на княжне женим… – Не могу, мне надо князю отслужить! А у вас, значит, и сомнений нет, и про корабль, и про княжну? – У нас мастер есть знатный, он в Вышеграде самому князю корабли строил и на море их спускал! – сказал гость, что с братьями пришёл, Данко по имени его не вспомнил. – А вы ему тогда зачем? – спросил Данко. – Мастер подмастерьев и на месте нашёл бы, чем в Заболотье за ними ехать. И на море спускать – это одно. А запустить в небо? Старший брат Данко, Желан, улыбался, горделиво вдоль стола поглядывая. Наклонился к Данко, голос понизил: – Запустим, не сомневайся. Запускать дело нехитрое, хоть и в небо! Такое лишь тот мог утверждать, кто без оглядки напился меда, брат был же вполне трезв. – Может, и нехитрое, да я не умею, – пояснил Данко. – Не знаю, с какой стороны и подступиться. Вам бы за казной смотреть, не улетела бы она вместо корабля. Вы же деньгами скинулись? Многовато развелось умельцев, чтобы корабли в небо запускать… – Ты не заговаривайся, – нахмурился брат, – не ты один умный. – Что ты. Знаю, что дурак… – Корабли летают, и наш полетит. Только волхв умелый нужен, – настойчиво продолжал Желан. – Есть у нас чудка, что корабли поднимает. В волхвом сговориться дело нехитрое. – Ну, тогда я спокоен за вас… – Данко брата по плечу хлопнул и из-за стола вылез. Грустно ему совсем стало. И Лисава эта глаз с него не сводит… Вышел Данко за ворота, на скамью присел. Стемнело, звёзды по небу рассыпались. Посидел он немного, на небо поглядывая, и вздрогнул, заметив, как светлая фигура движеется вдоль забора, к нему всё ближе. Это кто ещё? Чур меня… Подошла и рядом села, лавка скрипнула. Данко выдохнул. Старуха Некрасовна. Посмотрела на Данко и спросила: – Что, молодец, не весел, голову повесил? Данко на неё глянул искоса, и заклинание, суть открывающее, мысленно проговорил. Ничего в старухе не поменялось – значит, и впрямь Некрасовна. А то ведь и за нечисть принять можно, чего ночью бродит, да идёт со стороны леса… – Я, сударыня, и не заметил, как ты со двора уходила. – Вот ещё, – хихикнула она. – Куда тебе за старой смотреть, за столом такие крали сидят! О чём печалишься, дорогой мой? – Нет у меня печалей, чтобы тебе плакаться, – ответил Данко. – Напротив, всё лучше некуда. Видишь, академию закончил. Дел много впереди. – Академию ты закончил, а лапти мне сплести не хочешь, ведун учёный, – проворчала старуха. – К кикиморам собрался бегать, гляди-ка на него! Да у тебя перед глазами такая кикимора будет, что и леший заплачет. Ты матушку слушай да хватай Лисавушку-лапушку, пока дают! Родня уже решила сговор праздновать, а ты в кусты! – Ты что сказала, старая? –Данко глаза вытаращил. – Что слышал, то я и сказала. Про заклятье жабьей кожи и не слыхал поди? Не учили тебя в академии такие заклятья вешать? – Таким гадостям там не учат. Постой-ка… – повернулся он к старухе. – Какая кикимора будет у меня перед глазами? – Невестой её зовёшь, обручье носишь. Была краса-девка, а теперь кикимора, – посмеивалась Некрасовна. – Тебя женихом со страху назвала, от другого молодца скрыться. Не так было? – Может, и так, да ты откуда об этом знаешь? Кто ты? От нас тебе что надобно? – Да не от вас. От тебя, Данушка. Надобны мне лапти-скороходы. А я за это расскажу тебе, как жабью кожу снять. – Рассказывай, – вздохнул он, от волнения стало не продохнуть. – Лапти-скороходы делай… – Ты про нас с Забавой как проведала? Сама в Угорске бывала, или послал тебя кто? – Ох, вопросов столько, – Некрасовна руки на груди скрестила. – Бывала я в Угорске твоём, это верно. Про тебя, что чудельник хороший – люди сказали. Сделаешь, что прошу – заплачу и помогу, не бойся… Лицо Некрасовны и не поменялось вроде, но перестала она походить на старуху прохожую, что ищет ночлега и милостей. Строгостью от неё повеяло и силой, и взгляд стал такой, что по коже морозом… – Зачем мне тебе верить? – всё-таки он спросил. – Верить или нет – как хочешь. Только тяжко ведь девке жабью кожу носить. И тебе, опять же, невестой не похвалиться, тоже тяжко, – усмехнулась Некрасовна. – Откуда тебе знать змеиное волхование?.. – А ты сам-то как её избавишь, если змеиного знать нельзя? Или хочешь подождать и Ветрянычу поклониться? – Может, и поклонюсь, – пожал плечами Данко. – Не в том ведь дело… Старуха много знала – и про Ветряныча, и про полгода, но явно не про Забаву, не про то, что ту жабью кожу не видит почти никто. Не настолько Забаве тяжко, как могло бы. – Кто ты, скажи, я знать должен. Тогда сделаю, что просишь! А во дворе уже гусли заиграли и ложки застучали – и когда успели музыкантов добыть, кто привёл? – Кто я! – засмеялась Некрасовна. – Живу среди добрых людей, дар имею и волхованию училась. По капищам хожу, места силы ищу. Вразумляю, если нужно. Только мало кому мой товар надобен, им самим ума девать некуда. А тебе ведь не помешает? – Точно научишь снимать заклятье? – Данко уже решился. – Сделаю я лапти, какие просишь. Не быстрые, чтобы ты справилась, и не сносятся долго. Научишь ли заклятье снимать или сама не умеешь – не лги мне только… – Не лгу, не думай. Расскажу, что делать, – заверила Некрасовна. – А снимать сам станешь. Не сумеешь – меня не вини! – Мне будет по силам?.. – А не силам – откажешься? И то хорошо. Родителей порадуешь, к Лисавушке приглядишься, её в Вышеград повезешь, пяток лет пройдёт – у тебя в там свой двор будет с теремами. Княжий чудельник – не шутки. – Ладно, – Данко кивнул. – Годится. Расскажешь, что делать, а там я соображу. Нет таких дел, какие сладить нельзя. – Вот и правильно, вот и хорошо, – закивала Некрасовна. – И поршни сшей, как обещал, пригодятся. И к яге проводи. Уважь старушку. А я тебе, может, много чего нужного скажу. Долго гости не расходились. Данко с братьями посидел, да и пошёл спать. Устроился на ночлег в легком пристрое – не любил он летом в горнице спать. Мать с Некрасовной о своём шепталась, старуха затеяла ей зелье варить от какой-то хвори. А сыну, который ведун между прочим, мать не жаловалась. Что ж, ладно, её дело! У Данко от любопытства аж зудело – кто эта старуха? Откуда столько знает? Видно же, что непростая… Не шёл к Данко в эту ночь сон. В его пристрое было слышно, как в траве стрекотали сверчки. И как Некрасовна отказалась в доме лечь, в сени захотела. И как она возилась, укладываясь – сени были от Данко через тонкую стенку. И как говорили во дворе, а кто-то и песню заладил петь. Данко устал, но уснуть не мог. Закрыл глаза, стал Забаву вспоминать. Потом принялся составлять заклинание, чтобы в лапти-скороходы вплетать. Туда особое заклинание нужно, которое для мужских сапог – не подойдёт. Потом опять в мысли пришла Забава, без жабьего заклятья причём. Да он эту жабью кожу видел и не видел, как будто лада его лишь лицо платком покрыла, тонко-прозрачным, а под ним она была прежняя, и это ему было видно. Оттого, когда она волновалась, не противна ли стала – смешно ему было… И тут он вздрогнул, даже привстал – будто дудочка тростниковая заиграла, тихо так, еле слышно, и звуки эти дрожью по коже рассыпались. Точно, это манок волховской – кого-то непростого позвали. Делали они, слушники, такие манки в академии, Миряныч учил. Можно леших приманивать, и другую нечисть – тут всякий раз своя настройка нужна. Можно манками перекликаться, а никто и не услышит. Это кого же зовут?.. И услышал он, как за стенкой скрипнула лавка, потом дверь – Некрасовна поднялась и вышла во двор. Данко тоже… Старуха не таясь прошла мимо людей – никто на неё и не глянул. А вот Данко, который следом шёл, и заметили, и окликнули – он отзываться не стал. Шёл он за Некрасовной до конца улицы, там пустырь небольшой, на нём пень корявый. Вот из-за пня и выполз, в полный рост выпрямился, всё равно малость кривой … Леший. Данко его узнал. Давно не встречал, с тех пор, как из дома уехал. Старший из здешних леших. Данко замер в тени, стал смотреть. Точно ведь леший?.. Точно. Они стояли и говорили, леший и Некрасовна. Леший руками размахивать начал, что-то объяснял, потом повернулся и прочь пошёл – улица выходила к дороге, а дорога вела прямиком в лес. Данко подождал, пока Некрасовна мимо пройдёт, и тоже обратно двинул, домой. Шёл, и ни единой мысли в голове. Что тут думать, как понимать? К ним в дом явилась какая-то неведомая, что знается с лешими и просит у него лапти-скороходы. Да её леший проведёт по лесу так, что она ног не замочит! Хотя кто знает, что за дела у неё с лешим. А ошибиться в том, что был леший, Данко не мог. Он всегда их от людей отличал. Что ж, он сейчас важное узнал, хоть и непонятное пока. Во дворе всё по-прежнему было: костёр горел, сверчки в траве трещали, брат старший и его друзья-артельщики байки травили. Данко уже к двери руку протянул… – Что ты, молодец, ходишь-бродишь? Комарье кусает? – услышал он насмешливое. Некрасовна, стояла в паре шагов и на него с улыбкой смотрела. Захотелось спросить: «Человек ли ты?», и знак обережный сложить. Он не стал, сдержался – проверял уже. – Знаешь ведь, зачем по ночам во двор выходят, – ответил. – Ну-ну. Не затягивай с лаптями-то, умелец! Ждать буду. – Не затяну. Доброй ночи тебе. Зашел к себе, дверь закрыл и засов заложил, хотя никогда так не делал. Защиту поставил на дверь и по углам – от нечисти. Не то чтобы боялся, но почему бы не поспать до утра спокойно? * Поршни – мягкая обувь из цельного куска кожи.