Глава 10. Дела приворотные

Утром Данко проснулся не рано – выспался вволю. Все уже и делами занялись, а его будить не стали. Невестка одна, Ветлянка, у печки возилась, прянички печатные из пода вынула и медовой глазурью покрывала, связав метёлку из гусиных перьев. – Утречка тебе! Угостишь? – улыбнулся Данко. Пряники он любил, а Ветлянка мастерица была их печь – на меду, и пряности заморские ради такого дела покупала. Вот и лежали на столе, золотисто-тёмные, душистые. – Это если хорошо попросишь! – заулыбалась она ответно и подвинула ему пряник. – Вот этот бери, самый вкусный! И этот. Они подсохли уже! На пряниках дивные птицы были отпечатаны. – Может, Данушка, доску мне новую смастеришь, пряники печатать? А то муж занят, корабль строит, а ты вроде нынче вольный? Раскололась у меня старая доска, – показала она доску пряничную, что на две половинки распалась. – Сделаю, а ты для меня испечешь побольше! – сказал Данко, а Ветлянка закивала и довольно рассмеялась. Нравилась Данко братняя жена, как сестрёнка меньшая. Что за труд – доску печатную для неё вырезать? Поел он каши, запил душистым взваром, да и засобирался в лес. На лапти лыко надобно было запасти. Пряник он с собой захватил, один из Ветлянкой подаренных. Во дворе откусил, потом еще раз… И не понял. Вкус был малость не тот, что всегда у ветлянкиных пряников. Не понравилось Данко, ещё раз кусать не стал. Глянул он с сомнением на пряник, да и закинул его с размаху в ведро, куда мать варево слила, чтобы поросятам отнести. И в лес пошёл. Подумал: сказать надо Ветлянке, что не то она сегодня натворила. Сказать он позабыл. День в работе прошёл: лыко надрать, обработать его, заклинание составить, потом заклинание переделать, потом ещё раз поправить, и отцу помочь с шитьём сапог – заготовок нарезали столько, что до зимы с ними сидеть, а ярмарка скоро уж. На Некрасовну Данко поглядывал, но та день целый была с матерью, с делами ей помогала. А мать, завидя сына, разговоры заводила про Лисавушку-лапушку – уже и отцу надоело, на неё фыркать начал. Понятно, что и он хотел бы с тем купцом родниться, но понимал, что так они хуже сделают – не слишком послушен у них младшенький. На следующее утро Данко проснулся оттого, что мать ругала работника – куда смотрел, лентяй окаянный, что кабанчик из загона сбежал? Да как он мог сбежать-то? Свин у них был красавец, огромный, жирный, с полосками по спине – родич тем, что в лесу жёлуди рыли. Работник взял веревку и пошёл искать. Нашёл и привел, где толкая, где приманивая, да как следует запер. К вечеру свин опять сбежал, и не заметил этого никто… Работник опять привёл глупую животину и запер, и бревном подпер, и изгородь поправил. Наутро опять свина на месте не было. Чудеса, да и только! Отец руками разводил, мать сердилась. А работник возьми и скажи, что сбегает свин в одно место, что через две улицы, а именно во двор купцу Дагомыслу Браватичу, и покуда его палками не прогонят, норовит лечь у терема его дочки и хрюкает, а выйдет купцова дочь – за ней бежит. Гонят его – всё одно не отходит от того двора. И люди на той улице, дескать, уже смеются, а сам купец ругается уже всякими словами и жаловаться грозит … Мать ахнула, руками всплеснула, а Данко с отцом переглянулись. – Пойдём-ка, сын, поглядим, – решил Стоян Незлобич. Не успели они сходить. До ворот не дошли – ввалился во двор сам купчина, хмурый как туча, с ним четверо работников. Подбежал он к хозяевам, кулаками потрясая, и вот тут они тоже поняли, что купчина этих самых слов всяких-разных знает в достатке… – Я найду, ведун, где на тебя управа! – рычал купец, буравя взглядом Данко. – Думаешь, дочку мою можно позорить, и с тебя спросу не будет?! – Не знаю, сударь, в чем меня винишь, и в мыслях дурного не держал… – начал было Данко, да купец и слушать не хотел. – Сегодня челобитную подам! Мы к тебе с дорогой душой, а ты насмешничать?.. – ревел купец, всё больше распаляясь. – Ты, Дагомысл, меня не сегодня узнал, чтобы винить не подумавши, – вступил отец. – За такое сам с тебя спрошу! Сын у меня княжий ведун, за ведовские непотребства головой может ответить, ты пустых слов не бросай! – Сударь Дагомысл Браватич, всем клянусь, что моей вины нет, – сказал Данко. – Об этой беде я даже не знал. И на слово мне не верь, разбираться будем. Сами не сумеем, так к волхвам пойдём! Давайте сперва борова поймаем?.. – Да поймали уже нечестивца, и заперли, – рявкнул купец. Тут Некрасовна подошла, рядом с матерью встала. Данко на неё глянул – старуха усмехалась. И сказала: – А нечего, Данушка, свинок пряничками потчевать, не по ним такое баловство! В мыслях у Данко как свет вспыхнул… Точно, пряничек был невкусный, он его свиньям и бросил. Для него, для Данко был тот пряник, и вот кому достался. Это заместо Данко боров за Лисавой ходит… – Понял я всё, сударь, – тихо сказал он. – Давай-ка в дом зайдём, поговорим там. Моей вины нет, меня к дочери твоей приворачивали, а это на поруб тянет, и на виру большую. Не кричи себе на бесчестье… – На бесчестье мне? Да ты в порубе сгниёшь! – начал было опять купец, но что-то понял и заморгал, недоумённо на Данко глядя… Зашли-таки в дом, поговорили. Объяснил Данко про приворот в прянике. Кто это затеял? А точно ли почтенная купчиха о том не знала? Тут уж и мать, заплакала и призналась. Обе они с купчихой сговорились, и невестке пособить велели, добавить в пряник травку заговоренную, а она Лисаве подруга, она с радостью… А кто у знахарки травку брал? Да обе матери разом решили, да и сходили к знахарке. Детям счастья хотелось да довольства, и Данушке, и Лисавушке… Вот так, значит. – Приворот, я мыслю, легкий, недолгий. Не из тех, что на силу завязан – поразмыслив, сказал Данко. – Уберем его скорее, да и всё, никому вреда не будет. – Это верно, – поддержал отец. – Нам друг на дружку жаловаться резона нет, так давай, друг Дагомысл, сами сор приберём. Бабы смуту затеяли, а у них волос долгий, а ум нет… – Сыну твоему, Стоян, вреда никакого! – сердито заявил купец. – А дочке моей? За что её ославили, она, что ли, виновата? А ну как её свиной невестой звать станут? Мою дочь-красавицу! Твой сын должен сватов прислать! Да уж, привалило им дельце! И не чаял Данко, что к нему девку станут привораживать. Сказал он всем, что приворот простой – потому что сам на то понадеялся. А привороты и опасные бывают. Да и запрещено привораживать! За это – в суд! О чем только матушка думала? Данко с приворотами дело имел только на занятиях с Радуной Военеговной. Всё равно, академия позади – теперь и станет ясно, ведун он или название одно. Отец с другом-купчиной всё-таки договорился, чтобы не ссориться, мать, пряча глаза, быстро собрала на стол и принесла мёда – совместную чашу выпить, в знак того, что ссоры нет. Вот и хорошо, хоть под ногами мешаться не станут. Сам Данко за чашей мириться не стал, и отца довольно будет, а ему волховать, чистая голова нужна. Отворотное зелье решил он сварить потом, а пока обойтись волховством – труднее, но быстрее. Отозвал мать и напомнил тихонько, что он человек княжий и в себе не волен, обручаться ни с кем не намерен, жениться тем более, и пусть не думают отцы вновь о том разговор начинать. И есть у него, опять же, невеста. И сейчас он идёт приворот злосчастный снимать – мешать не надобно. Мать вздыхала только и кивала, и глаза пару раз вытерла. На прощание не удержалась: – Какая тебе невеста, если от её родителей согласия нет? И от нас нет… – Ни на ком тогда не женюсь, – ответил Данко. Знал, что матушку не переспорить, пока сама не потеплеет. Но и он такой же, в матушку! А та, другая матушка его, что Дариной звали – какая была? Эх, деда надо бы поспрашивать! Некрасовна Данко его дожидалась. – Пойдём, дорогой, поглядим, что там с кабанчиком сотворили. – Пойдем, сударыня, – не стал он спорить. – Знала ты про приворот, выходит? И молчала? Не ты ли мать на глупость надоумила? – не удержался, высказал. – Не я, – бровью не повела старуха. – Если тебе надо помочь, скажи. Сама мешать не стану. – А зачем со мной идёшь? – Любопытная я. Да пойдём уже! Вас не жалко, а животина зря мается. – Любовь – не маета. Это в радость, – возразил Данко, тоже из упрямства, должно быть. Потому что какая там у свина любовь, прости светлые боги? – По себе знаешь, что ли? – язвительно уточнила старуха. – Может, и по себе, – он взял из сеней веревку и пошел со двора, не спеша, чтобы Некрасовне сподручно было рядом идти. Подумал, что эта старуха, как пить дать, беда похлеще приворота. Много знает, много может, и лешие ей приятели, и к ягушке она собралась в гости. И непонятное у неё на уме. – Ты чего от меня хочешь, сударыня? – спросил он, когда за ворота вышли. – Может, прямо скажешь? Про лапти я понял уже. Только зачем тебе лапти? – Двое лаптей сделай, – закивала старуха. – Или трое. И ягушке ступу новую наладь. Дел-то много, попроси только. Но ты же княжий человек, недосуг тебе с нами возиться? – С вами? Отродясь тебя тут, в Заболотье, не видел. – Ты ещё много чего не видел. – Как Лилейка-дурачок, видит летучий корабль, а другие не видят, – вспомнил Данко материн рассказ. – Зато все навострились строить. Будет, я чую, смеху, когда настроят негодных кораблей, что и не полетят, и не поплывут. – Смотрю, не хочешь ты летучий корабль строить? Не нужна тебе княжья награда? – Некрасовна бодро рядом семенила и на Данко хитро поглядывала. – Как раз хочу. Но у меня важнее дела есть… – Нужен совет – спроси, нужна помощь – скажи, – повторила Некрасовна. – Непрошеные советы дёшево стоят. Лилейка-дурачок много всех видит и больше всех знает. Но не всё понимает. – Значит, и корабль летучий тут намедни был? Некрасовна только засмеялась. Пришли они на купцов двор. Ворота открыты, а у ворот там народ стоит и хохочет, смотрят, как холопы палками свина со двора гонят. Опять его, значит, заперли плохо. Удивительное дело! А был ведь обычный свин, это приворот, что ли, его таким настойчивым и ловким сделал? Данко в толпе встал, заклинание волховское в мыслях перебрал, вспомнил. Сотворил, получилось – руки потеплели, затылок потяжелел. Потер Данко ладони, да и смахнул с борова нежно-золотистое пятно – привязку любовную. Свин переменился тут же, как стекло с него что-то – хрюкнул и потрусил к воротам, повизгивая. Данко велел купцовым холопам вести свина домой – те бегом подчинились, хоть Данко они видели впервые. Это так всегда, после волхования даже просьбы волхва исполняют, как княжеский приказ, если силу не придержать. Данко этого сделал. Пусть… А забавно ведь. Первый раз увидел Данко любовную привязку на свинье. И было пятно чистым, не запятнанным ничем дурным – ни ложью, ни корыстью, ни скукой. Чистое яркое и бескорыстное чувство, жаль только, что от свина. И сверху лишь, тоненько, дунь – и слетит. Верно Данко понял – приворот легкий, силу не тянул, сам бы растворился через седьмицу. Только каково было бы Лисаве седьмицу эту терпеть? Вот и славно, сделано дело. Отправились они с Некрасовной обратно. Старуха заговорила: – Не приворожил бы тебя к Лисавушке тот пряник. Тебя отвязывать-привязывать – большая сила нужна. Улыбаешься, гляжу. О чем думаешь?.. Данко рассказал про чувство свина, она расхохоталась. – Всё правильно, – согласилась. – Любовь чистая и верная, да не от всякого нужна. Ты свою невесту никому не отдавай. Крепко ты привязался к ней, проросло это в тебя. Расстаться – себе душу калечить. – И не мыслю её отдавать, – улыбнулся Данко. – Скорее к ней уехать хочу, беспокойно мне. Только надо мне знать, как снять жабью кожу. Скажешь, не обманешь? Кто ты такая? Словно играешь со мной, а зачем? – Сначала поглядеть на тебя захотела, потом решила помочь, – сказала Некрасовна. – Не тревожься, всё, что надо, расскажу. Ты делай мне лапти … Данко нет-нет да и заглядывал к деду Ждану, и всякий раз заходил посмотреть на коня. Не верилось, что уедет он отсюда на этом красавце. Ветерок – так дед его назвал, но у Данко он будет Ветер. Конь по виду княжеский, не верилось, что Данко-сапожник сможет им владеть, что достоин. Но если мать его во сне к деду пришла и подбила жеребёнка купить, который таким конём стал… Данко чистил Ветра, воду носил, ясли сеном наполнял. Ездил размять его в день по два раза – легконогий конь быстро ему подчинился. Значит, возьмёт Данко этого коня себе и примет судьбу, в которую конь его унесёт. Волнительно было, но нет, не страшно. Слишком хорош конь для сапожникова сына, так и боярская дочь для него в невестах не в меру хороша. Замахнулся Данко на то, что высоко, чего теперь отступать? Разве примет он судьбу без Забавы? Не примет. Так и сомненья прочь, значит. – Я Ветерка в табун не отправлю, – сказал ему дед. – Знаю, что ты у нас не задержишься. И эта, как её там, Некрасовна, так и сказала – скоро ты уедешь! – Что, она и к тебе заходила? – не удивился Данко. – А нам, старикам, в радость языками почесать. Пироги приносила, от матери. Сказала вот, что дорога у тебя будет дальняя! – А ещё что сказала? – Данко спросил, но не обольщался. Ясно, что важного эта хитрая деду не скажет, зато у него выманит… – Да ничего, – махнул рукой дед Ждан. – О жизни ворили, она у нас вышла долгая, слава богам. Погоди-ка, я тебе благословение материно отдам, – он полез в сундук и достал что-то, в платок завернутое, развернул. Ожерелье, из красных камней, которые с синими перемежались. Красивое. – Это Дарины, матери твоей. Невесте подари. Платка вот не осталось. Я все вещи Даринки Диляне отдал, тогда еще, ожерелье оставил только. Пусть Диляна тебе платок для невесты даст. – Мать Забаву не желает, так что сам куплю платок, – сказал Данко. – Успеется ещё не завтра свадьба. Ожерелье он на руке взвесил, гладкие бусины погладил. Самоцветы настоящие, красивые. Забаве должно понравиться. – А чего же так? Женись да привози жену, покажитесь, дайте на вас взглянуть. Она ведь тоже там, куда ты служить едешь? Будешь кругами ходить да маяться? – Успеется, деда, – повторил Данко и улыбнулся. – Погоди, приедем ещё. Тебя с собой заберем, чтобы не скучал здесь! – Кто бы так скучал, – хмыкнул дед. – Я здесь жил, здесь и помру. Но на вас поглядеть хочу, приезжайте, ждать буду! А ежели… – и дед Ждан нахмурился, замолчал. – Что, деда? Говори, о чём подумал! – Данко догадался как будто, о чём. – Ежели узнаешь, кто был твой родной отец, мне скажи. Тоже знать хочу, кто за дочку мне вено задолжал! – с горечью сказал дед. – Обещай! И верно, догадался… – Ежели узнаю, то скажу, –пообещал Данко без особой охоты. И боги бы с ним, с тем отцом! Хотя узнать, кто он – неплохо бы. Лапти Данко сплёл, все три пары, что пожелала Некрасовна. Что там плести, если все заготовлено? Вечер просидел, а потом утро. Дольше не сами лапти плести, а заклинание в плетёнку лыковую подматывать. Одну пару лаптей сделал такими, что будут лучше сапог, и не промокнут, и не сносятся – хотите верьте, хотите нет, а такие бывают! Две другие пары проще, но пронесут и п оболоту. Силы в них влил довольно – чего её беречь, раз такое дело. И отцу хотелось помочь, раз уезжать скоро, так он сладил иглу-скорошивку. Пришлось над поразмыслить, конечно, но любо-дорого было взглянуть на эту чудку, как она кожу шьёт. Раз-два, ещё раз-два – и готов отличный поршень. Сапог немного дольше, однако ж тоже быстро. Отец только крякнул, выронив готовый верх сапога, что стачала чудо-иголка. – И много таких наделать можешь? – спросил. – Не сапог, а иголок? – Много не могу, – с сожалением вздохнул Данко, – тебе одну, и никому не показывай. До зимы послужит и сломается. – Ну ладно, – вздохнул с сожалением Стоян Незлобыч. – А хорошо бы таких иголок, да побольше! И корабля летучего не надобно! – Оно не даром всё, силы много тратится, – пояснил Данко. – Силы много тратится, если мешки ворочать, – ворчливо заметил отец. – А ты что за силу тратишь, не пойму! Как в бирюльки играешь… Данко только заулыбался. Ну конечно бирюльки. Со стороны оно такое и есть…