Глава 22

Я послушалась. Сделала шаг вправо, два — вперед и оказалась лицом к лицу с ним. Не сбежала. Не вышло. Угодила в ловушку. Какова была вероятность, что он решит посетить академию? Я верила, что это почти невозможно. Но ошиблась. Я стояла прямо. Смотрела сквозь него. Руки за спиной в кулаки сжаты. Я не дрогнула даже когда почувствовала знакомый резкий запах его духов.

— Назовись! — снова приказ.

— Курсант Линнея Стоун, — голос мой звучал ровно. Не дрогнул. Я гордилась собой. Спина ровная, подбородок параллельно полу, как и учили, вбивая в меня правила. Взгляд прямо, плечи развернуты…

Миг и он размахнулся. Хлесткая пощечина. Лицо взорвалось болью, а потом начало гореть огнем. Я пошатнулась. Рот наполнился привкусом крови мгновенно. Похоже, щека внутри кровоточила. Усмехнулась криво. Выпрямилась. Снова постаралась придать лицу спокойное выражение и уставилась сквозь него. Судя по его шумному дыханию сквозь зубы, мне удался мой маленький спектакль, где у меня нет чувств и эмоций.

Перед глазами плясали алые точки. Но и они, как боль прошлого, таяли со временем. И лицо перестанет болеть. Боль временная. Я давно усвоила этот урок. А если чему-то есть срок, это можно пережить.

— Полковник Бризельский, что произошло? — к нам подскочил глава академии. Его лицо выражало крайнюю обеспокоенность. А я гордилась собой, что не проронила ни звука, ни слезинки. Эта гордость меня переполняла. Грудь вздымалась спокойно и ровно, даже, кажется, губы не дрожали от боли. Будто в зале осталась лишь оболочка, а настоящая я оказалась за твердым, недостижимым для Бризельского укрытием.

— Представься, курсант, — прорычал полковник мне в лицо, не обратив внимания на главу академии.

— Курсант Линнея Стоун, — повторила я снова. Твёрдо. Четко. Уверенно. И тут же получила еще одну пощечину.

Лицо онемело. Кажется, я разорвала щеку о зубы. И десны полопались, наверняка. Сглотнула кровь. И снова выпрямилась. Руки за спиной. Ровная спина. Ничего не выражающий взгляд. Лицо опухнет уже к вечеру. Даже раньше. Голова будет гудеть. Сейчас я этого не чувствовала, но точно знала, что так будет. Зубы и щеки будут болеть несколько дней… Но я вдруг осознала, что та боль, что чувствовалась кожей ни шла ни в какое сравнение с той, что я уже пережила и смогла преодолеть. Наконец, взглянула ему прямо в глаза, снова сглотнула слюну с кровью и сквозь зубы проговорила уже без его просьбы:

— Курсант Линнея Стоун, — я с непередаваемым удовольствием впечатывала каждое слово в его раскрасневшееся от ярости лицо.

— Полковник, — его руку перехватил глава академии и тихо проговорил: — это мое учебное заведение. Я не позволю избивать курсантов. Тем более без причины. На глазах у всей академии. Это неприемлемо.

— Вы хоть знаете, кто этот курсант? — развернулся Бризельский, чье лицо покрылось красными пятнами от ярости. От злости даже щеки затряслись, а изо рта при каждом слове летела слюна. Омерзительное зрелище. Как здорово, что его вижу не только я. — Это моя дочь. Абелия Бризельская. Невеста Микаэля Дастина.

Я прикрыла глаза. Вот кто женишок. Четверокурсник с этой же академии и мой заботливый ухажер. Внутри что-то треснуло. Хотелось смеяться и рыдать одновременно. Но я продолжала стоять и смотреть в глаза своему чудовищному отцу.

— Почему мне не сообщили? — рявкнул Бризельский.

— В госпиталь, курсант, — тихо приказал начальник.

Я улыбнулась, глядя ему в глаза. Не знаю, как выглядела моя улыбка на лице, которое начало отекать и потеряло чувствительность, но судя по раздувающимся ноздрям Бризельского, он понял и был в бешенстве.

Я развернулась и, чеканя шаг, пошла в академию. Все взгляды скрестились на мне. И мне еще предстояло пережить и этот момент. Но я все еще гордилась собой. А самое главное, ликовала в душе! Он был зол! Он был в ярости. Он вышел из себя на глазах у всех. Но он ничего не мог поделать. Избиение на глазах у всех, как признание бессилия. Как признание его поражения. Я выбрала свою жизнь, когда сбежала из дома. И сама ее строила. Он решил разрушить мою жизнь, когда заключил магический договор на брак с Мики? Я все равно нашла выход. Он многому меня научил. И продумывать варианты, шаги и решения тоже научил он. Потому даже к этой выходке я была готова. Как и к его появлению. Не хотела, надеялась, что обойдется. Боялась. Но была готова. Я буду хозяйкой своей жизни. Сама. И не позволю больше топтаться на моей душе даже ему. Собственному отцу. Который ненавидел меня только за то, что я родилась девчонкой! Еще и с магическим даром. А потому и муштровал так, как ни одного кадета в этой академии. Пощечины? Это легкие поглаживания по сравнению с тем, что я испытывала, когда не справлялась с его приказами. Я была ребенком. Маленькой беззащитной девочкой. И эту девочку уничтожил тот, кто должен был защищать. Тот, кто защищал целую империю, но не свою дочь. Девочка растворилась в боли и слезах в тренировочном зале семейного особняка. Там часть меня стала солдатом, готовым ко всему. Плети, ночи без сна, изнурительные тренировки и никакого детства. Если я жаловалась, я была наказана, если ревела, он бил так, словно мои слезы были ядом, отравляющим его. Если я не справлялась, он заставлял повторять одно по одному до потери сознания. Но за семью печатями была спрятана хрупкая девчушка, которую я берегла от этого жестокого мира. И показывала ее единственному человеку — нашей кухарке. Моей помощнице. Той, кто заменил мать. Ведь моя собственная преподала мне первый и самый жестокий урок предательства, когда не сделала ничего, чтобы уберечь меня от гнева отца. Не защитила, не помогла. Не замечала. Я ненавидела ее даже сильнее, чем самого Бризельского. Потому что она играла роль ширмы, за которой меня убивали. Все вокруг думали, что у нас образцовая семья благодаря гостеприимной, светлой и открытой Эверии, которая радовалась гостям, была прекрасной хозяйкой и великолепной женой. Слепой и бесчуственной матерью, которая комфорт и статус жены Бризельского предпочла собственной дочери. Она даже не пыталась. Пусть бы за спиной Бризельского, пусть бы в тишине комнаты, когда я захлебывалась рыданиями, уткнувшись в подушку… Хотя бы раз пожалеть маленькую Абелию, которой было нужно, чтобы ее обняли, пожалели, подарили немного тепла и ощущения, что она важна. Но Абелия была пустым местом для матери. И Абелия исчезла. Они оба стирали ее постепенно. Чему же удивляться, что она сбежала? И на месте забитой, отчаявшейся и наполненной болью Абелии появилась я, Лина, Линнея Стоун, которая все еще верила, что жизнь не может быть настолько темной и непроглядной.

Когда сбежала, была уверена, что он не бросится в погоню. Я знала своего отца. Кажется, гораздо лучше, чем он знал меня. И я была уверена, что он даст мне время. Несколько дней или даже неделю, чтобы я прочувствовала, каково жить без его опеки, без его защиты и без обеспечения. Чтобы я униженная и раздавленная приползла к нему и просила о прощении. И он всю оставшуюся жизнь глумился и напоминал мне о том, как я приползла обратно. И что я ни на что не гожусь. Потому что я ничтожество, неспособное на поступки, на решения и вообще на что-либо. Я на это рассчитывала. И не ошиблась. Потом, по моему мнению, он стал бы искать меня сам. По своим каналам, своими силами, без лишней шумихи. Конечно же, ему не нужна огласка. Иначе в верхах начнут задавать вопросы, мол, как же так случилось, что великий и ужасный Зевен Бризельский, который контролировал полк, железной хваткой держал порядок в армии, потерял собственную дочь и не способен найти. А потом бы поползли шепотки с разными теориями о том, почему я сбежала или куда я делась. Одаренная дочь из знатного рода, из династии военных… Огромная тень на безупречной репутации. И все это из-за меня… Нет, Бризельский лучше бы похоронил меня в глазах общества, чем признался в таком кошмаре, как мой побег.

Правда, я не думала, что обо мне забудут на несколько лет. Я думала, что у меня будет лишь год, после чего на порог явится отец с нюхачами… И мне придется бежать в академию. Я слишком слаба, несобранна и вообще ни на что не годилась по его мнению, а потому в военной академии мне делать нечего. Он так думал. А я считала, что лучше уж пройти пять лет обучения и два года распределения, чем еще хотя бы день провести в его доме. Уверена, он думал, что даже если я сумею поступить, то уже через неделю сдамся и вылечу из академии.

Я наивно верила, что за год смогу встретить достойного мужчину, за которого вприпрыжку выскочу замуж, и отец уже не сможет меня достать. У меня даже был такой на примете. Правда, я сильно ошиблась в нем. Но пути назад уже не было. И вот… Это встреча лицом к лицу случилась. Прямо в академии. Уверена, Бризельский уже пожалел о своей вспышке и несдержанности. Губы дрогнули в улыбке.

— Кадет? — меня кто-то схватил за локоть.

Подняла взгляд. Передо мной стоял Рассаширский. Внимательно осматривал мое лицо и с каждым мгновением все сильнее хмурился. А я, погрязнув в своих мыслях, даже не заметила бы его.

— Откуда это? — сцепив зубы, проговорил он.

Я молча смотрела на него. Все ликование растворилось в чувстве стыда, которое кипятком выплеснулось на щеки. Всемогущая! Почему мне стыдно за выходку Бризельского? Почему этот стыд разъедает душу при взгляде на Рассаширского? Почему мне стыдно именно перед ним? Стыдно за свой вид, за свое состояние…

— Я задал вопрос, курсант, — выплюнул он, не выпуская мой локоть из захвата. Не причинял боли, но и не отпускал.

— Награда полковника Бризельского за успешно усвоенный урок по умению скрываться. Это оценка «отлично», полагаю! — выплевывала я слова. Лицо болело при каждом движении. А тело вдруг начало дрожать. Меня бросило в холод. А потом резко в жар. Начало тошнить. Голова вдруг стала тяжелой и начала сильно болеть.

— Что ты несешь? — он коснулся моего лица пальцами, я лишь дернула головой, и она тут же взорволась болью.

— А может быть, папочка так был рад видеть меня, что не сдержал эмоций, — хмыкнула я и отвернулась. — Мне в госпиталь надо, — дернула руку, но это оказалось бесполезно. — Приказ командира.

Очень хотелось исчезнуть из-под пронзительного взгляда Рассаширского.