Глава 11

Оля

— В чём проблема? — спрашиваю я. — Боишься маленького свидания?

— Не понимаю, почему ты согласилась. Обычно ты скорее выколешь себе глаза ложкой, чем пойдёшь на свидание вслепую.

— Обычно да. Но это звучит интересно.

— Наши родители выбрали нам пары.

— Ну, дай мне самой решить, нравятся ли они мне.

— С каких пор ты интересуешься свиданиями?

— Не интересуюсь, — уклоняюсь я, хотя не уверена, что это полностью правда. — Меня больше волнует использование этого как учебного опыта.

— Тебе не обязательно делать это ради меня.

— Да ладно! Во время твоего ужина с любительницей бабочек мне пришлось сидеть за столиком одной и подслушивать, как ненормальная. На этот раз я буду в центре событий и смогу лучше дать тебе советы и помочь.

— Ладно. Я не хочу идти.

— Мы идём.

Правда в том, что сегодня днём мне позвонил папа и спросил, не хочу ли я пойти на двойное свидание. Как одолжение ему и Марку. Поскольку я была должна папе за тот случай, я не могла отказать.

Похоже, Екатерина Алексеевна Онегина думает, что нашла женщину, которая действительно может стать той самой для её сына. Это вызывает у меня одновременно любопытство и нервозность, и, эгоистично, я слишком заинтригована, чтобы сказать «нет» такому предложению.

Взамен мой отец выбрал симпатичного парня, которого я смутно знаю по новогодним вечеринкам родителей. Он привлекает меня не больше, чем палочка от мороженого, но, опять же, это не про меня. Ради науки мне нужно заставить Марка пойти.

— Я хочу пойти. Я взволнована, Марк, — говорю я ему, и в этом есть крошечная доля правды. — Давай просто посмотрим, что будет. Скажи своей маме, что я согласна. Если, конечно, ты не отступаешь.

— Я уже сказал «нет».

— Твоя мама не принимает «нет» за ответ. В следующий раз, когда она позвонит, скажи, что мы будем. Когда это?

— В субботу вечером. Это будет катастрофа.

— Нет, не будет. Обещаю, — говорю я чуть мягче. — Произойдёт одно из двух. Либо женщина, которую выбрала твоя мама, будет великолепной и умной, и вы поладите… либо она будет скучной и ужасной, и ты получишь хорошую практику для встречи с той самой.

Вторая часть моего утверждения звучит неубедительно, потому что мы оба знаем, что его мать не выберет скучную и некрасивую женщину в качестве будущей невестки. Если Екатерина Алексеевна выбрала женщину для своего сына, это наверняка будет блестящая, красивая дама, способная сразить Марка наповал.

Я говорю ему это — в точных словах.

— Никто не снимет с меня штаны, — бурчит Марк без энтузиазма. — Я не сплю с женщинами на первом свидании.

— С каких пор?

— Больше не сплю.

— С каких пор?

— С Киры.

— Кира было десять месяцев назад, и ты переспал с ней на первом свидании. Если я правильно помню, второго не было.

— А я не видел, чтобы ты с кем-то встречалась после Дмитрия.

— Суббота вечером, — цежу я сквозь зубы. — Можешь оставить штаны на месте, Марк Онегин, но пусть начнётся очарование.

***

— Это будет катастрофа.

— Конечно, с таким настроем точно будет.

Я указываю на свободное парковочное место на Краснопресненской набережной.

— Паркуйся здесь.

— Почему бы не оставить машину на парковке у «Москва-Сити»?

— Хватит спорить, паркуйся.

Марк сворачивает и паркует свой новый элегантный чёрный «Ауди» на место. Машина дорогая, но неброская — чисто Марк. Он купил её на этой неделе, потому что, как сказал, «может пригодиться». Вот такие деньги у Марка.

Я выскакиваю из машины и вставляю свою карту в паркомат.

— Я заплачу, — говорит Марк, обходя машину.

— Поздно, — отвечаю я. — К тому же ты можешь оплатить ужин. Но если бы это было начало свидания, ты не можешь позволить девушке платить за парковку.

— Я не хотел, чтобы ты платила за парковку! — рычит Марк. — Я сказал, что заплачу.

— Ты сегодня раздражительный, — оцениваю я его, и он выглядит прямо-таки угрожающе. — Что тебя гложет?

Он только хмурится, что раздражает, потому что при этом он выглядит как киноактёр. Только Марк Онегин может быть одновременно злым и пугающим, но при этом заставлять некоторые части тела трепетать у любой женщины поблизости.

Мы шагаем к ресторану, Марк идёт на пару шагов впереди, и я остаюсь позади, наблюдая, как несколько голов поворачиваются в нашу сторону — в основном женщины, бесстыдно пялящиеся на Марка. Некоторые, наверное, гадают, почему я чуть ли не бегу, чтобы не отстать.

В хороший день я не успеваю за Марком, а этот день я не назвала бы хорошим. На мне туфли на каблуках, которые поднимают меня почти до подбородка Марка, и облегающее чёрное платье с тонкими бретельками до середины бедра. Это лучшее, что я могла надеть, чтобы хорошо выглядеть с моим ростом и фигурой, и я этим горжусь. Но Марк, похоже, считает, что я оделась как стриптизёрша, и ведёт себя обиженно.

— Марк, подожди! — кричу я. — Неужели это из-за платья? Я носила куда меньше одежды, и ты никогда не жаловался. Что изменилось на этот раз?

— Оля… — в его голосе звучит предупреждение.

— Ты мне не папа, насколько я знаю, так чего тебе не всё равно?

Марк редко теряет самообладание, но, когда это происходит, оно наступает быстро и внезапно. Я понимаю, что зашла слишком далеко, в тот момент, когда его рука обхватывает моё запястье и резко тянет меня с тротуара. Он ловит меня, держа за плечи, и направляет, пока моя спина не прижимается к кирпичной стене ближайшего здания.

Его руки мягкие, но глаза горят, когда он встречается со мной взглядом.

— Я никогда не жаловался раньше, потому что ты носила эти нелепые наряды только при мне, — шипит он. — А не выставляла напоказ перед каким-то незнакомцем.

— Я не выставляю напоказ! Мой партнёр — человек, которого знает папа. Мы уже встречались.

— Ты встречалась с ним?

— Видела его на вечеринке. Неважно; это свидание не про меня, оно про тебя.

— Я вообще не хотел идти.

— Ты причина, по которой я здесь.

Марк наклоняется ближе, его глаза блестят, и он смотрит прямо сквозь меня. Его взгляд так пронзителен, что я вздрагиваю, и наконец он отступает.

Моя грудь вздымается от его близости, от интенсивности Марка, которую я так редко вижу. Когда он рядом, он обычно максимально расслаблен; я вижу его в те часы, когда он сознательно откидывается назад, скрывает стрессы работы и сосредоточивается на жизни вне её.

Сила, с которой он дышит, говорит, что я не единственная, кого задело наше слишком близкое соприкосновение. Ирония в том, что у нас не находится слов, судя по наступившей тишине.

После нескольких минут тяжёлого дыхания я смотрю на своё платье и поправляю его, чувствуя себя неловко.

— Я правда так ужасно выгляжу? — спрашиваю я тихо. — Если я похожа на проститутку, я пойду переоденусь.

— Я никогда не говорил, что ты похожа на проститутку.

— Ты сказал, что моё платье слишком короткое, декольте слишком низкое, а бретельки слишком тонкие.

— Это не значит…

— В чём твоя проблема, Марк? — я кладу руку на его плечо. — Ты весь вечер злишься на меня. Что я тебе сделала? Если хочешь, чтобы я ушла, я уйду.

— Нет.

— Ну?

Он проводит рукой по лбу и слегка качает головой.

— Прости.

— И всё? Мне не нужны извинения. Мне нужен ответ. Что я сделала, чтобы тебя так задеть?

— Ты прекрасна, — взрывается он, его яркие глаза режут меня. — Ты выглядишь невероятно, и я злюсь, что ты потратила это на меня.

Я моргаю, осмысливая.

— Прости, что?

— Ты спросила, что ты сделала, и я говорю, что ничего…

— Нет, нет, эту часть я поняла, — я делаю пируэт под его взглядом. — Ты думаешь, я красивая?

— Да, Оля. Конечно.

— Большое спасибо, — я заканчиваю пируэт неловким па, из-за чего спотыкаюсь и падаю на Марка.

Одна моя рука на его пиджаке, другая на рубашке, и пальцы прилипли к нему. Я чувствую себя как человек-паук, взбирающийся на Марка Онегина.

— Извини за это.

Марк смотрит в небо, на мерцающие звёзды, затянутые чёрным слоем и клочком облака. Мои руки всё ещё крепко прижаты к его груди, и, не хочу признавать, но мне нравится, как они там ощущаются.

Его грудь крепкая, рубашка мягкая, и сочетание заставляет меня гадать, каково было бы, если бы мои руки скользнули под рубашку и коснулись кожи. Я, должно быть, прикусила губу, но не замечаю этого, пока не проходит несколько секунд, в которые Марк бесстыдно смотрит на мой рот.

Когда я понимаю, что моё лицо искажено гримасой, я тут же отмахиваюсь от звёзд в глазах и выдавливаю более-менее нормальную улыбку.

— Значит, этот наряд нормальный? — спрашиваю я, разглаживая платье. — Потому что ты выглядишь отлично. Идеально. Супер горячо. В смысле, для парня. Для мужчины — парня, которого… ну, она оценит.

— Ты думаешь, я.… — он останавливается с ужасно самодовольной ухмылкой. — Супер горяч?

— Ты думаешь, я красивая, — огрызаюсь я, отдёргивая руки от его тела. — Пошли, придурок, пора есть. Ты платишь за мой ужин.

— Это должен делать твой партнёр.

— Неважно.

Я топаю вперёд к ресторану и называю своё имя хостес. Конечно, меня нет в списке, потому что резервацию делала мама Марка. И, конечно, под именем Марка.

— Правило номер тринадцать, — огрызаюсь я. — Делай свои собственные чёртовы резервации. Не позволяй маме делать это за тебя.

Марк качает головой, вежливо говорит с хостес и сразу даёт ей чаевые. За это нам дают лучшие места и бесплатный бокал вина, который приносят, как только мы садимся.

— Правило номер четырнадцать, — говорю я. — Убедись, что твой партнёр уже здесь, прежде чем начинать пить. Не выглядит хорошо, если твой партнёр приходит, а ты уже навеселе.

Марк поднимает бокал красного вина.

— Я не был навеселе с тех пор, как твоя мама подарила нам бутылку «Белуги» на Новый год, когда мы были слишком молоды, чтобы покупать алкоголь.

Моя дерзость немного утихает, когда передо мной всплывает яркое и радостное воспоминание. Канун Нового года, я и Марк Онегин под ёлкой, впервые пробующие мир водки. Всё шло замечательно, пока я не решила, что три рюмки подряд — лучшая идея в мире. Марк наклонился под ёлкой, его великолепные глаза такие же яркие и милые, как сейчас, и пошёл за поцелуем.

Я же увернулась и обильно блеванула на его туфли.

Это был последний раз, когда он пытался меня поцеловать. И той же ночью я, пьяная, сказала ему, что люблю его, и попросила жениться на мне. Возможно, это то, о чём я упомянула, когда Ирина спросила, давала ли я ему знак.

— Может, в этом твоя проблема, — говорю я, откидываясь на стуле и грозя ему пальцем. — Когда ты в последний раз делал что-то немного безрассудное?

— Оля…

— Заметь! — я прерываю его ещё одним резким взмахом пальца. — Я не сказала глупо опасное, я сказала немного безрассудное. Знаешь, что-то на грани.

— Я это перерос.

— Поправка: ты никогда в это не врастал.

— Я был безрассудным.

— Нет, Марк, ты всегда делал то, что от тебя ожидали. Я не говорю, что это плохо, потому что это не так. Это потрясающе; ты невероятный врач, отличный друг, хороший сын… — я подмигиваю с насмешкой. — Обычно довольно хороший сын. Но как насчёт чего-то для тебя? Ради чистого веселья?

— Это не про меня, — говорит он, наклоняясь на локтях. — Я не безрассудный тип.

— Правило номер четырнадцать: Ты должен…

— Ты уже говорила четырнадцать.

— Правда? — я хмурюсь в замешательстве, глядя на свой бокал вина и находя его умеренно пустым. Я киваю на него. — Когда это произошло?

Марк смотрит на часы.

— С тех пор как мы ждём полчаса.

Похоже, мы болтали и обменивались историями тридцать минут, и я не заметила, что мой партнёр ещё не пришёл. Как и партнёрша Марка, так что в этом мы равны, хотя я не уверена, что это говорит о моих наблюдательных навыках. Или о том, что я веселюсь больше, чем думала.

— Номер пятнадцать? — подталкивает Марк.

Мне нужно время, чтобы вспомнить, о чём он. В итоге до меня доходит, и я решительно киваю.

— Правило пятнадцать: влюбляясь, нужно быть немного безрассудным.

— О, я не согласен… — начинает Марк, но его прерывает блондинка, которая подтягивает стул рядом с ним и кладёт руку на его.

— Я полностью согласна, — говорит новенькая, её ресницы сверкают серебристым блеском, когда она смотрит на меня. — Ты доктор Марк Онегин, верно? А ты, значит, Оля?

Она поджимает губы и кивает каждому из нас по очереди. Меня больше поражает уверенность, с которой она подошла и влилась в разговор, чем что-либо ещё. Только после того, как я киваю и пожимаю ей руку, я могу рассмотреть весь её образ. И какой же это образ!

Её волосы такие светлые, что почти серебряные, и собраны в высокую элегантную причёску. Платье облегающее, бордовое, и, хотя оно струится до самых шпилек, у неё открыто больше кожи, чем у меня, и прилично больше. Просто вся открытая кожа у неё — сверху.

Я невольно пялюсь на её грудь и гадаю, как у такой худой женщины могут быть груди такого размера. Я почти хочу спросить, настоящие ли они, но в голове уже формулирую «Правило номер шестнадцать»: «Не спрашивай у женщины на первом свидании, настоящие ли у неё груди».

Когда я возвращаюсь к разговору, наша новая подруга, Елизавета, уже представилась Марку. И под «представилась» я имею в виду, что она уютно устроилась почти у него на коленях. Она каким-то образом проскользнула под его руку и заставила его положить её на спинку стула позади себя, а её рука покоится на его бедре.

Я поднимаю брови и отворачиваюсь, сдерживаясь, чтобы не спросить, не нужно ли им уединиться. Меня останавливает только убийственный взгляд на лице Марка.

Оставив их обниматься — или что там, они шепчут, — я начинаю писать «Отрицательное правило номер один» на бумажной салфетке. Тихо подсовываю её Марку.

Он бросает взгляд на листок, и едва заметно одна бровь ползёт вверх. Он поднимает глаза на меня, и в этих шоколадных глазах горит огонь, посылающий разряды тока по моим венам.

Я пожимаю плечами и забираю салфетку. «БЕЗ СЕКСА НА ПЕРВОМ СВИДАНИИ», — кричит она. При таком раскладе Марку будет сложнее, чем он ожидал; его партнёрша готова начать прелюдию прямо за ужином.

— Согласен, — говорит голос за моей спиной. — Но почему у тебя отрицательные правила?

Я замираю, на сто процентов униженная. Наверное, на сто пятьдесят процентов. Настолько униженная, что заказываю ещё бутылку вина у проходящего официанта, прежде чем обернуться и увидеть своего партнёра — Антона Хромова — стоящего позади меня.

— Может, не будем упоминать это моему папе? — говорю я, вставая и неловко обнимая Антона. — Не хотелось бы, чтобы это всплыло на нашей следующей новогодней вечеринке.

— Что не всплыло бы? — спрашивает Елизавета, мурлыча и глядя через стол на Антона. — Какие правила?

Антон тянется через стол и передаёт записку Елизавете.

— Отрицательное правило номер один.

— Ох, — говорит она с надутыми губами. — Не вижу ничего плохого в сексе на первом свидании.

На это Антон плюхается на стул рядом со мной и заказывает ещё третью бутылку вина для стола, выглядя весьма заинтересованным в женщине, напротив. Гости здесь всего семь минут, и уже Марк прав. Всё катастрофа.

К счастью, Антон приносит приятное отвлечение за ужином. Отвлечение — это он сам. Похоже, его отец работает в сфере развлекательного права в гуще киноиндустрии, и Антон сам подумывает о такой карьере. Что он подробно объясняет, упоминая каждого клиента, которого когда-либо видел его отец.

— Уверен, мой папа был адвокатом по наследственным делам самого Артура Лермана, — говорит Антон, откидываясь через полчаса. — Не помню деталей.

— О. Мой. Бог, — говорит Елизавета, будто это одно слово. Она повторила это не меньше сотни раз за вечер. — Расскажи ещё.

— Пожалуйста, не надо, — говорит Марк.

Я пинаю его под столом, хотя полностью согласна. Вопрос, который мучает меня последний час, — как, чёрт возьми, мой папа подумал, что этот Антон может мне подойти. Если только всё это не было подстроено, чтобы помочь Марку — это должно быть так.

Я всё ещё гадаю, как Елизавета вписывается в представления Екатерины Алексеевны Онегиной о будущей жене для её сына, и единственное, что приходит в голову, — они никогда не встречались. Ни за что бы уважаемая Екатерина Алексеевна не выбрала Елизавету для своего сына. Елизавета, может, и милая, но она явно не собирается поступать в мединститут в ближайшее время.

Я витаю в мечтах, когда замечаю, что Елизавета извиняется, чтобы пойти в дамскую комнату. С хихикающим смехом она покидает стул и машет пальцами Марку. Я смотрю на сиденье рядом и вижу пустое место.

— Куда делся Антон? — спрашиваю я, замечая его отсутствие. — Как я пропустила уход моего кавалера?

— И это я должен у тебя учиться? — спрашивает Марк. — Его нет уже минут пять. Не знаю куда — в уборную, наверное.

— Это не настоящее свидание для меня. Для тебя — да.

— Это практика для меня. Не по-настоящему.

Я наклоняюсь через стол.

— О чём думали наши родители?

Марк качает головой.

— Напомню, я сказал, что это будет катастрофа.

— Да, ну, я и не спорила.

— Я даже не могу слова вставить, — говорит он, ёрзая на стуле. — Как мне практиковаться?

— Спроси у Елизаветы что-то о ней. Попробуй заставить её открыться о чём-нибудь — о чём угодно — кроме желания слушать байки Антона.

— Неважно, она мне не интересна.

— Понимаю, я понимаю, но ты можешь поработать над тем, чтобы её узнать. Что если там есть что-то больше, чем кажется?

Марк не выглядит убеждённым. Он поднимает бокал к губам, но останавливается и протягивает его мне.

— За ужасные свидания.

Я поднимаю свой бокал и обнаруживаю его пустым.

— Ой, — говорю я, наливая ещё один. — Давно я не была на свидании, которое требовало трёх бокалов, чтобы пережить.

— Четырёх.

— Это третий. Сколько ты уже выпил?!

— Я нянчусь с половиной порции, — говорит Марк, покручивая микроскопическим количеством красной жидкости в бокале. — Я сегодня на дежурстве. И не то чтобы я считал, но это твой четвёртый, — добавляет он с хитрой улыбкой. — Не жалуюсь. Твои щёки мило розовеют.

— Мило?! — я хлопаю себя по лицу, разливая вино, и достаю телефон. — Может, поэтому Антон больше разговаривает с Елизаветой, чем со мной. Я не стремилась к милому, я хотела быть сексуальной.

— Разве нельзя быть и тем, и другим?

— Не знаю. — Я замолкаю, когда глаза Марка едва заметно скользят к моему декольте в очень нехарактерном для него стиле. Не знаю, что на него нашло, поэтому я машу рукой перед его лицом. — Алло, Марк. Ты на свидании с Елизаветой? Не пялься на мои груди.

Его глаза резко возвращаются к моему лицу, и у него виноватое выражение, когда он наконец делает глоток и передаёт мне бокал.

— Возьми мой; я всё равно не собирался пить.

Антон и Елизавета возвращаются к столу как раз когда приносят наши блюда. Наш стол разделён по выбору: у меня и Марка стейк с картошкой фри и овощами, у Елизаветы — куриный салат, как и у Антона.

— Я вегетарианка, — говорит Елизавета, откусывая огромный кусок салата с ухмылкой. — Но твой стейк пахнет невероятно.

— Эм, там… — начинает Марк, но я успеваю пнуть его под столом, прежде чем он закончит мысль.

Я знаю, куда он клонил: он собирался указать, что на курином салате лежат огромные куски бекона, и Елизавета съела минимум три с первым укусом. Их невозможно не заметить. Салат называется «Беконно-голубой сыр с курицей». Я просто пытаюсь научить Марка меньше комментировать выбор еды женщины.

«Правило номер семнадцать, — думаю я. — Никогда не комментируй пищевые привычки женщины. Хорошего исхода не будет. Укажешь, что она много ест, — может развиться комплекс. Скажешь, что ест мало, — это раздражает». Я записываю это для Марка и передаю записку.

Антон и Елизавета не замечают, так как вернулись к болтовне о киноиндустрии.

Я наклоняюсь и шепчу Марку:

— Помнишь, о чём мы говорили? — я добавляю большой кивок в сторону Елизаветы. — Узнай её.

— Итак, Елизавета, — говорит Марк в первой паузе разговора. — Чем ты занимаешься?

— Занимаюсь? — она тупо смотрит на него. — Занимаюсь…?

— По работе? Карьера, учёба или…?

Марк тонет и смотрит на меня за помощью.

Я пока не помогаю ему — пока. На настоящем свидании ему придётся выбираться из таких ям самому, и меня не будет рядом, чтобы разгребать его промахи.

— По работе? — повторяет Елизавета, будто сам вопрос её озадачивает. — О, знаешь, я помогаю управлять компанией родителей.

— И чем они занимаются?

Она смотрит на Марка.

— Они владеют клубом.

Клуб. Слова оседают как камень, и мой взгляд на миг пересекается с Марком. Всё вдруг становится ясно. Елизавета, может, и не гениальный хирург, но она из княжеских кровей в кругах Онегиных. Это был бы брак по расчёту как в классических романах: блестящий доктор и прекрасная светская дама.

Как владельцы клуба, её семья, должно быть, знает всех, кто хоть кто-то. И, вероятно, они богаты. Екатерина Алексеевна Онегина наверняка это учла.

— Это здорово, — говорит Марк. — Какие дела ты для них ведёшь?

— Веду? — повторяет она. — Для кого?

— Для родителей.

Я чувствую, как Марк начинает терять терпение в этом разговоре, что зарабатывает ему ещё один быстрый пинок в колено. Марк просто не может позволить себе провалить это свидание, как обычно; на этот раз всё иначе. Слухи дойдут до его матери, и с ней будет куда сложнее справиться, чем с пятном вина на рубашке.

— Занимаешься финансами? — спрашивает Марк, заставляя себя звучать вежливо. — Или организацией мероприятий?

Елизавета закатывает глаза.

— Уф, никогда. Ненавижу всё такое. И детали. И планирование.

Марк смотрит в свою тарелку, похоже, не находя слов.

— Я местный шопоголик, — говорит Елизавета с ухмылкой. — Я управляю кредиткой.

— Ты делаешь покупки для клуба? — Марк цепляется за крупицу, которую она дала. — В смысле, мебель, вещи, припасы…

— Туфли, может, — говорит Елизавета, вытягивая ногу в сторону стола и выше, чтобы мы все видели каблук с красной подошвой. — Я получу наследство от родителей. Я не дура; зачем мне работать, если не надо?

Марк издаёт сдавленный звук в горле, и я собираюсь пнуть его снова в колено. Я делаю это ради него, правда. Мне лично всё равно, уйдёт ли Марк домой с Елизаветой или заставит её убежать в слезах, но его мать точно будет против, и она сделает жизнь невыносимой для нас обоих. Лучше закончить всё на вежливой ноте или, ещё лучше, чтобы Елизавета сама всё закончила.

Но мои планы рушатся. Из-под стола рука Марка выхватывает мою лодыжку на середине пинка. Он ловит меня и крепко держит, оставляя мою ногу в неловком положении, пока довольная ухмылка расплывается по его лицу.

— Понял, — говорит Марк Елизавете, всё ещё держа мою лодыжку в плену. Щелчком большого пальца моя туфля падает на пол. — Это мило.

— Да, — мурлычет Елизавета. — Впрочем, я одна из светских дам. Женщины из нашего круга никогда не работают.

— Конечно, нет, — говорит Марк, явный знак, что он не слушает ни слова. — Это логично.

Я немного извиваюсь и пытаюсь выдернуть ногу, но она крепко застряла в его руке.

— А ты? — Елизавета поворачивает взгляд на меня и выбирает именно этот момент, чтобы впервые за вечер заговорить со мной. — Чем ты занимаешься?

— Я, эм… — я издаю стон, пытаясь выдернуть ногу, но безуспешно. Я улыбаюсь Елизавете, одновременно ударяя ногой в сторону паха Марка. — Я воспитательница в начальной школе.

Марк слишком быстр и отводит удар так, что он отскакивает от его бедра. Его хорошо очерченного, очень мускулистого бедра.

— Фу, дети, — говорит Елизавета. — Не для меня.

— Ты не хочешь детей? — Марк поворачивается к Елизавете, таща мою ногу с собой, когда его тело смещается. — Я хочу шестерых.

Я знаю, что Марк врёт; мы говорили об этом, и оба согласны, что трое — идеальное число. Не то чтобы это важно, совпадаем ли мы в таких деталях. Мы же не обсуждали детей… вместе.

— Шесть? — Елизавета морщит нос и поворачивается к Антону. — А ты что?

— Пока не интересуюсь детьми, — говорит Антон с широкой ухмылкой. — Я сосредоточен на карьере.

— Правда? — бормочет Елизавета, наклоняясь через стол. — Расскажи больше о том, что ты делаешь.

Пока Антон запускает ещё одну историю, я отодвигаю стул как можно дальше, но рука Марка сжимается сильнее, теперь поднимаясь по моей икре. Он тянет так сильно, что мне приходится придвинуть стул обратно к столу, чтобы не опрокинуть всё.

Затем руки Марка начинают двигаться. Сначала я слишком ошарашена, чтобы что-то сказать, так сижу и жду, что будет дальше. Его пальцы мягко впиваются в мою икру, и это одно из самых невероятных ощущений. Массаж ноги. Почему у меня никогда не было массажа ног?

Я откидываюсь, скрестив руки, изучая Марка. Не уверена, во что он играет, так что не хочу показывать, как это приятно. Но это бесполезно, потому что его рука поднимается выше и сжимает так, что я чуть задыхаюсь, привлекая внимание Антона.

— Вино кислое, — говорю я, делая большой глоток из бокала. — Продолжайте.

Елизавета смотрит на меня чуть дольше, чем нужно, но в итоге её снова затягивают истории Антона о друзьях и их авторских правах.

Я фиксирую взгляд на Марке, но уже поздно. Он знает, что выиграл этот раунд, и не собирается сдаваться. Глубоко вдохнув, я готовлюсь к контратаке, когда он вдруг наклоняется и шепчет только для моих ушей:

— Попробуй, — шепчет он. — Пни меня ещё раз, Оля.

Я тоже наклоняюсь, не замечая ничего вокруг. Его глаза прикованы к моим, горящие вызовом. Я прикусываю губу, не в силах отступить, и врезаю пяткой в его ногу.

Но он снова быстрее меня и проводит большим пальцем по подошве моей стопы. Это самое чувствительное место на моём теле. Он знает мои слабые зоны и не боится их использовать.

Я взвизгиваю, отлетаю назад. Моё колено ударяется о стол, отправляя бокал вина в полёт. Он приземляется на рубашку Марка, полностью промочив её, пока Елизавета отскакивает от стола с выражением полного презрения.

— Простите, — морщусь я. — Мне показалось, что паук коснулся моего пальца.

Елизавета смотрит на меня так, будто я не лучше болотной тины, а Антон пользуется моментом, чтобы обойти стол и убедиться, что с Елизаветой всё в порядке. Похоже, все забыли, кто с кем на свидании.

Я знаю только одно: Марк сам напросился, и я не собираюсь позволить ему это спустить.

— О, Боже! — стонет Елизавета, глядя на свои ноги. — У меня вино на туфле!

— Давай, я помогу, — говорит Антон, сочувственно цокая языком. — Мы тебя отчистим. Я возьму бумажные полотенца.

— Простите, — говорю я, морщась, пока они шаркают к уборным. Я смотрю на её туфли, но не вижу на них ничего.

— На её туфле не было вина, — просто говорит Марк, когда мы остаёмся одни.

— И ты удивляешься, почему у тебя не клеятся свидания! — Я качаю головой. — Что это было?

— Ты пинала мне колено, пока не оставила синяк, который будет болеть. А твои чёртовы каблуки больно бьют.

— Я пыталась помочь тебе.

— Пыталась сделать меня калекой, — может быть.

— Тогда ты, по крайней мере, получил бы хотя бы открытку с соболезнованиями, — огрызаюсь я, подбирая упавшую туфлю из-под стола и надевая её обратно. — Ты не можешь использовать мои слабости в своих целях, это нечестно.

— Слабости?

— Не прикидывайся дураком. Ты знал, что единственное место, где я боюсь щекотки, — это подошва моей ноги. Я не могу этого вынести.

— Это не единственное место, о котором я могу подумать.

Моё лицо пылает от воспоминания, на которое он намекает. Та самая ёлка в новогоднюю ночь. Марк Онегин наклонился, чтобы поцеловать меня столько лет назад, и его рука потянулась к моей талии. Его палец, этот великолепный палец, провёл по голому участку кожи чуть выше моих джинсов.

Это одно движение пальца возбудило меня во множестве способов. Это был первый раз, когда я почувствовала такие порывы. Я до сих пор помню этот трепет, такой сильный, что дрожу, просто думая об этом. Я дрожала тогда, и Марк это почувствовал. Мы оба почувствовали.

Пока я не блеванула.

— Ну, удачи ещё раз там коснуться, — говорю я и понимаю, что сказала это слишком громко.

По крайней мере, два соседних стола откровенно пялятся на нас, а я извиваюсь, чтобы не покраснеть от стыда и не умереть от смущения.

— Ты прав. Это была ужасная катастрофа.

— Надо было меня послушать.

— Ты был прав, — выпаливаю я. — Прости, что у меня было больше веры в тебя, чем у тебя в себя.

Марк замирает — что бы он ни собирался сказать, оборвано моим заявлением. Прикусив губу, он слегка качает головой и выглядит почти разочарованным.

— Прости, — наконец говорит он. Он смотрит на свою рубашку и слабо пожимает плечами. — Вот почему я боялся тебя вовлекать. Каждый раз, когда я привожу женщину в романтичную ситуацию, всё идёт кисло. Похоже, ты не застрахована.

— Забудь, — говорю я, маша рукой. — Ещё одна рубашка пала. Давай посмеёмся над этим.

— Это не…

— Смотри, что я прихватила, — я наклоняюсь за сумочкой и вытаскиваю запасную рубашку, которую принесла в шутку. — Хочешь переодеться?

— Я думал, ты веришь в меня, — тихо говорит он.

— Я верю. Верила. Это с прошлого раза.

С наклоном головы вбок он долго изучает меня. Я чувствую, как он оценивает — мои волосы, лицо, губы, потом снова глаза.

— Спасибо. Я переоденусь, когда они вернутся.

Я киваю в знак согласия. Мы ждём больше пятнадцати минут, пока я кручу пальцами и допиваю вино. Марк ковыряется в остатках своего стейка, и мы почти игнорируем очень долгое отсутствие наших гостей.

— Можно оплатить счёт? — наконец спрашивает Марк, когда официант предлагает десертное меню. — Я оплачу за всех четверых.

— Не обязательно…

Один взгляд от него заставляет меня замолчать. Марк оплачивает счёт, а я оглядываюсь, проверяя, не оставила ли Елизавета сумочку. Ни её, ни вещей Антона здесь нет, поэтому я встаю и жестом зову Марка на эвакуацию.

— Стоит ли их найти? — спрашиваю я. — Кажется невежливым просто уйти.

— Мне нужно в туалет, — говорит Марк, указывая на свою прекрасную белую рубашку, теперь испачканную и бесполезную. — Может, наткнёмся на них. Если нет, думаю, они могли исчезнуть.

Я иду за ним к туалетам, решив, что могу и сама зайти в женский, раз уж здесь. Эти четыре бокала вина должны куда-то деться, в конце концов, раз они не оказались на моей рубашке.

Марк поворачивает за угол в коридор и останавливается так резко, что я врезаюсь прямо в его спину.

— Что за… — Я замираю, сначала увидев вывески «Мужской» и «Женский» на дверях туалетов, а затем заметив пару перед ними.

Антон и Елизавета сплетены в объятиях, слишком неприличных для ресторана со звёздами Мишлен. Его рука на её бедре, её платье заправлено в трусики, их языки переплетены, а серия стонов и хохота говорит о том, что дела зашли куда дальше, чем я ожидала.

— Ох нет, — шепчу я. — Это ужасное свидание.

— Не для них, — бормочет Марк. — Пойдём, Оля.

Положив руку мне на спину, он ведёт меня через зал ресторана мимо толпы любопытных глаз. Не только рубашка Марка в беспорядке, но мы явно уходим без половины нашей компании, и наша партия привлекла немало внимания.

— Не могу поверить, — говорю я. — Они что, собирались…

— Похоже на то, — мрачно говорит он. — Прости, что моя неудача со свиданиями передалась тебе.

— Я не думаю, что мне понравился Антон, — говорю я с удивлением. — Так почему меня раздражает, что он трётся об другую женщину, пока должен быть на свидании со мной?

Марк направляется к машине, но, похоже, меняет решение. Он меняет направление, его рука опускается ниже на моей спине, пока не обхватывает талию. Моя голова ложится на его грудь, пока мы ждём зелёного света на переходе.

— Куда мы идём? — наконец спрашиваю я. — Машина в той стороне.

— Пойдём прогуляемся немного, — говорит он. — Мне нужен глоток свежего воздуха. Мне нужно прочистить голову.

— Сколько вина ты выпил? — спрашиваю я. — Ты вообще можешь вести?

— Всего один глоток. Я могу вести, а ты — нет.

— И Елизавета, — продолжаю я. — Как она могла выбрать Антона вместо тебя?

Марк толкает меня вперёд, когда загорается зелёный.

— Это ты должна помочь мне понять.

— Наверное, потому что ты сказал, что хочешь шестерых детей!

— Да ладно, Оля. Дай мне передышку. Я не знаю, о чём думала мама.

— Твоя мама думает, что ты станешь царём, — говорю я, немного заплетающимся языком. — А Елизавета будет твоей царицей. Как в древних русских сказках — женились, чтобы объединить семьи.

— Какое отношение к сказкам?

Я машу рукой, чувствуя себя чуть более шатко, чем ожидала. Этот четвёртый бокал вина, вероятно, был лишним, но он дал мне приятное тепло, служащее буфером между теплом тела Марка и моим собственным.

— Спасибо, что наблюдаешь за моими свиданиями, — говорит Марк. — Я ценю.

— Это звучит как что-то извращённое, но пожалуйста. Если что, я не думаю, что ты такой ужасный кавалер, как ты считаешь.

Марк смотрит на свою рубашку.

— Правда?

— Ты смешной, красивый, милый… — Я пожимаю плечами. — Иногда ты говоришь не то, что надо. Но ты становишься лучше.

— Я никогда не думал, что должен был бы меняться ради кого-то.

— Не надо, Марк. Не надо. — Я поворачиваюсь к нему, мои пальцы бессознательно тянутся к его пальцам. — Ты идеален такой, какой есть. И правильная женщина это оценит.

— Тогда зачем вся эта помпезность вокруг первых свиданий?

— Потому что этим женщинам нужно узнать настоящего тебя. Ты заслужил того, кто узнает настоящего тебя.

— Разве они не должны хотеть узнать настоящего меня, не притворяясь кем-то другим?

— Ты не притворяешься, ты просто… — Марк прав. — Не меняйся, Марк, — тихо говорю я. — Будь терпелив.

— Я терпелив. Мне тридцать восемь. Я готов к той самой, единственной женщине.

— Ты её найдёшь. К тому же не то чтобы у тебя не было интереса раньше. У тебя было полно первых свиданий!

Марк поджимает губы и качает головой — явный знак, что он не хочет говорить.

— Ладно, но, — говорю я ему. — Но ты знаешь, как и я, что ты можешь заполучить любую женщину, которую захочешь.

Мы идём молча несколько минут, тёплый летний ветер кружится вокруг нас. Я давно скинула туфли, и Марк любезно забрал их у меня, неся в руке. Мы спускаемся к Краснопресненской набережной, где под ногами твердое гранитное покрытие, а вдали слышится плеск волн Москвы-реки.

— А вдруг я плох в поцелуях?

— Что? — Я останавливаюсь. — Это самая нелепая чепуха, которую я слышала, доктор Онегин.

— Ты сама так говорила, — спорит он. — Ты сказала, что я привожу женщин домой после первого свидания, но потом ничего не происходит.

— Ох, Марк, — говорю я со странным булькающим смехом. — Ты не можешь быть плох в поцелуях.

— Разве?

— Я уверена, что ты превосходен в любви.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я.… просто знаю.

Глаза Марка останавливаются на мне.

— Как ты можешь быть уверена?

— Потому что, — говорю я ему и наклоняюсь к нему, — у тебя красивые губы.

— Научи меня.

— Что?

— Ты мой инструктор. Научи меня целоваться.

— Я не буду учить тебя целоваться.

— Это твоя работа. — Марк смотрит на меня, в глазах искорка. — И ты мне должна поцелуй.

— Ты никогда не задумывался, что у тебя нет продолжения с этими женщинами потому, что ты сам не звонил им после первого поцелуя?

Марк хмурится, но не отвечает.

— Не прикидывайся глупым, Марк. Ты прекрасно понимаешь, что, если бы какая-то из этих женщин действительно тебя заинтересовала, ты бы не упустил шанс продолжить общение. Если вторых свиданий не было, то лишь потому, что ты сам этого не захотел.

— Это… Это… — Марк обрывает ответ на полуслове.

Пока он думает, мой разум возвращается к тому, что он сказал, что я пропустила мимо ушей.

— Что ты имеешь в виду — я должна тебе поцелуй?

— Новый год, — говорит он. — Первая ночь, когда мы попробовали шампанское.

— Да, ты не захочешь вернуть тот поцелуй.

Марк улыбается.

— Как насчёт нового?

Я качаю головой.

— Нет. Не думаю, что это хорошая идея.

— Почему?

Я размышляю над этим, пока мы идём. Он берёт мою руку в свою, и это так мило, что я не отпускаю. Это комфортно — идти рядом, только луна, звёзды и плеск волн Москвы-реки слышат наш разговор.

Чувствуется почти романтично. Почти так, словно это могло быть настоящим.

Но это не так, и я напоминаю себе об этом, поворачиваясь к Марку с извиняющейся улыбкой.

— Во-первых, поцелуй требует элемента сюрприза. Спонтанности… знаешь, что-то, чтобы заставить девушку забыть обо всём…

Без предупреждения Марк роняет мои туфли на землю и заключает меня в объятия. Одна его рука крепко обхватывает мою спину, другая — под коленями, подхватывая меня и прижимая к груди.

— Вот так?

— Эм, да, вроде того, но, Марк! — Мой голос повышается от тревоги, когда Марк продолжает идти, забыв мои туфли. — Мои туфли!

— Туфли? — Он хмурится, будто забыл про туфли, которые держал в руках. — Ох, чёрт.

Обычно я не так уж переживаю за пару обуви, но зарплата воспитателя первоклашек не позволяет мне шиковать, и я копила три месяца на эти туфли. Это значит, я многое готова сделать, чтобы их не забыть. Включая отказ от ещё одного поцелуя с прославленным Марком Онегиным.

— Вернись за ними! — звучу я как взволнованная мышка.

— Я куплю тебе новую пару туфель.

— Не в этом дело!

Он возвращается к тому месту, где уронил мои туфли, и осторожно ставит меня на землю. Берёт мой подбородок большим и указательным пальцем и нежно, словно тёплый майский ветерок, наклоняет мою голову, пока я не смотрю прямо на него.

Вокруг тишина, людей нет, а наши губы в миллиметрах друг от друга, и близость так велика, что я дрожу.

— Ты замёрзла? — его дыхание касается моих губ, пахнет мятной жвачкой и лёгким намёком на вино. — Ты дрожишь.

— Нет.

— Тогда ты дрожишь от… — Он поднимает и вкладывает мне туфли в руки, чтобы освободить свои. Обхватывает меня за талию обеими руками. — Этого?

Моё платье странно обернулось вокруг талии, и Марк запускает руки под него. Его палец касается чувствительной зоны ниже пупка, чуть выше трусиков.

Мои глаза закрываются сами собой, губы дрожат с тихим стоном. Марк стонет в ответ, его палец скользит по тонкой полоске кружевных трусиков, пока пальцы не сжимают мои ягодицы и не притягивают меня ближе к нему.

— Оля… — Он наклоняется, его губы в одном дыхании от моих. — Ты сказала, что не хочешь, чтобы я снова касался тебя.

Марк проводит пальцем по тому же чувствительному месту, посылая волну трепета через мой живот.

— Ты это серьёзно?

Я не отстраняюсь.

Я задыхаюсь.

Моё тело пылает, впитывая тепло от Марка, несмотря на мурашки на груди.

— Нет.

Его рука тянется к моей голове и вытаскивает заколку, державшую пучок.

Мои волосы падают свободно и растрёпанно, пока его пальцы пробираются сквозь пряди и прижимают меня к нему.

Не знаю, то ли это дурманящее винное одеяло, а может, дело в том, что его тело кажется волшебным под моими пальцами — он весь мускулистый, сильный и великолепный. Возможно, в том, что он держит меня, как драгоценность, будто я единственное, что он никогда не отпустит в этом мире. Что бы это ни было, когда мои губы встречаются с его, это медленное горение, осторожная сказка, которая превращается в неистовство, как только его язык проскальзывает мимо моих губ.

Он исследует с новой решимостью, его руки сжимают и ласкают, пока он пробует на вкус. Я чувствую его возбуждение, прижатое ко мне, и в этот момент убеждена, что Марк Онегин — мастер в искусстве соблазнения. Я никогда в жизни не была так возбуждена, и это посреди Краснопресненской набережной в полночь, почти полностью одетая.

Марк стонет, и мои внутренности загораются желанием. Прохлада московской ночи шипит против пылающей лавы в моих венах, и я погружаюсь в поцелуй глубже.

— Ты на вкус потрясающая, — бормочет Марк. — Я люблю целовать тебя.

— Для сведений, — говорю я, глубоко вдыхая. — Ты неплох в поцелуях.

— Слава богу.

— Но, чёрт, тебе нужна ещё практика.

— Я тоже так думаю, — говорит он. — Можно мне…

— Просто заткнись, Марк, и поцелуй меня снова.

Он делает, как я велела. Вдруг я не могу понять, где заканчивается моё дыхание и начинается его.

Его рука проходит сквозь мои волосы и оттягивает их назад.

Моя шея открыта, и он наклоняется, пробует её на вкус, оставляя жаждущие поцелуи вниз до ключицы, пока я откидываюсь и сильнее прижимаюсь к нему.

Мы могли бы выплеснуть это из наших систем прямо сейчас, судя по тому, как сильно мы хотим друг друга, но как только я собираюсь сказать это, праздничный салют прорывает воздух.

Марк отстраняется от меня, поражённый.

— Прости меня за это.

— Тебе не нужно было…

Он наклоняется, словно хочет поцеловать меня ещё раз, но вместо этого опускается на колени и аккуратно надевает сначала одну туфлю, потом другую.

— Можно отвести тебя домой, принцесса?

Он протягивает руку, и, несмотря на спазмы в желудке, я беру его руку в свою. Хотелось бы, чтобы наш волшебный момент никогда не кончался. Я бы скорее превратилась в мороженое, чем была бы оторвана от Марка Онегина, но, увы, реальность вернулась.

— Конечно, — говорю я ему. — Спасибо, Прекрасный Принц.