Глава 20

Оля

К сожалению, поездка к квартире Марка даёт мне время подумать.

Я веду машину, а Марк следует за мной на мотоцикле. Расстояние между нами уже кажется слишком большим. Мне ненавистно, что его нет рядом, что он не может взять меня за руку и сказать, что всё будет хорошо.

Помимо загадочно пропавшей записки, в голову закрадываются сомнения о том, куда всё это нас приведёт. Очевидно, что мы оба хотим быть вместе этой ночью, но это не меняет того факта, что Марк ищет работу в Питере, и того, что его мать прикончила бы меня, если бы я перевела наши с Марком отношения в романтическую плоскость.

Обычно мне плевать на мнение наших родителей. Я взрослая, у меня своя жизнь. Мои решения и, соответственно, их последствия.

У Марка тоже, но он так старался сохранить отношения с родителями, что мне больно вбивать клин между ними. Всю жизнь Марк балансировал на тонкой верёвке с матерью, и мне было бы больно знать, что я — единственная трещина в цепи, которая держит их семью вместе.

Дело не в деньгах. У Марка их достаточно.

Но цена его отношений с матерью слишком высока, и я не уверена, что могу просить его её заплатить. Особенно когда я не убеждена, что у нас всё получится. Что, если Марк уедет? Что, если он решит, что я недостаточно хороша для него? Что, если мы решим, что дружба лучше, и разрушим всё ради ничего?

Мои шины визжат, когда я паркуюсь на гостевом месте, а Марк загоняет мотоцикл на своё.

Молча мы идём к лифтам, и Марк нажимает кнопку вызова. Лифт приходит быстро, но поездка наверх кажется вечностью.

— Я попал в полицию из-за тебя, — говорит Марк, бросая на меня косой взгляд, когда мы приближаемся к верхнему этажу. — И я не выбрасывал никакую записку.

— Зачем ты вообще кидал камни в моё окно?

— Мне нужно было с тобой поговорить. Я звонил тебе сто раз, стучал в дверь. Я слышал, как звонит твой телефон, и решил, что ты меня избегаешь. — Он медлит. — Я был в отчаянии. Запаниковал.

— Что ты так отчаянно хотел мне сказать, что это стоило поездки в участок?

— Что… — тут двери лифта с мелодичным «динь» открываются.

Мы замираем на миг, и, как бы я ни хотела услышать продолжение, мы оба выходим и спешим по коридору. Я раздражённо постукиваю ногой, пока Марк отпирает дверь.

— Погоди. — Марк поворачивается и смотрит мне в глаза. Его взгляд серьёзен. — Сначала найдём эту чёртову записку.

Я киваю, всё ещё опираясь на стену, когда замок наконец щёлкает. С этим звуком мы с Марком чуть ли не вваливаемся в прихожую, спотыкаясь через гостиную. Никто из нас не снимает обувь, пока мы наперегонки, но с напускным спокойствием, спешим в спальню.

Марк добирается первым.

— Где была записка? На моей стороне кровати?

— У нас нет сторон кровати, — говорю я. — Мы никогда не спали там вместе.

Марк шагает вперёд и указывает на подушку с его стороны.

— Я сплю здесь. Ты — на другой стороне.

— Да, — бормочу я, не понимая, почему мысль о том, что у нас есть свои стороны кровати, заставляет меня ёрзать. — Она была на твоей стороне.

Марк опускается на колени и заглядывает под кровать. Похоже, он ничего не находит, поэтому ползёт ниже, протягивая руку, чтобы провести по ламинату.

Я делаю то же самое, проверяя письменный стол, ванную, все уголки и щели по краям комнаты.

— Что-нибудь?

Марк бурчит в ответ.

— Может, мне проверить здесь, а? — Я захожу в ванную и слегка пинаю мусорное ведро, от чего по комнате разносится звон. — Ты уверен, что не избавился от неё?

Марк встаёт, на его лице мелькает ярость, пока он отряхивается. Его волосы слегка растрепались. Он проводит по ним рукой, ещё больше их взъерошивая, что выглядит до смешного сексуально.

У меня нет времени на то, чтобы Марк был сексуальным. Я занята тем, что злюсь на него, но раздражение тает, когда он смотрит на меня таким пронзительным взглядом, будто видит меня насквозь, прямо через одежду.

— Ты правда думаешь, — начинает Марк, легко двигаясь через комнату, чтобы прижать меня к дверному косяку ванной, — что я бы ползал по полу в поисках чёртовой бумажки, если бы сам её смял и выбросил?

— Может…

— Это не ответ, — рычит он. — Что ты думаешь, Оля? Я говорю, записки не было.

— Хорошо, Марк, я… — На грани того, чтобы сказать, что верю ему, я её замечаю. Из платяного шкафа торчит самый краешек ярко-оранжевой бумажки. Выскользнув из-под Марка, я выхватываю её с пола и долго смотрю. Слова всё ещё заставляют жар пробегать по мне.

— Ты её нашла, — говорит он, опираясь на косяк. Его лицо нейтрально, глаза оценивающие. — Теперь веришь мне?

— Марк, прости.

— Мне плевать, что ты нашла записку. Мне не плевать, что ты мне не верила. Я бы никогда не притворился, что ничего… — Марк молниеносно пересекает комнату, мягко вынимая бумажку из моей руки. Его взгляд пробегает по ней, и спина напрягается, когда он читает вопрос. Его мысль замирает, пока он не поднимает глаза.

— Никогда… что? — подталкиваю я, но он не выглядит весёлым.

Вместо этого он качает головой. Осторожно складывает записку вчетверо. Его глаза встречаются с моими, и, когда он наклоняется ко мне, я закрываю глаза.

Но объятий, которых я ждала, не последовало. Вместо этого он тянется над моей головой, и звуки шуршания выводят меня из оцепенения.

Молча Марк достаёт коробку из-под кроссовок, которую я сделала ему на тринадцатый день рождения, и приносит её к кровати. Открывает и кладёт записку внутрь, поверх сотен других записок, приглашений, глупых стихов и открыток, которыми мы обменивались.

Всё ещё молча, он закрывает крышку и возвращает коробку в шкаф, где ей место. За это время у меня было мгновение подумать, и я понимаю, что на этот раз я должна извиниться.

— Прости, — признаю я. — Я должна была тебе верить.

— Ты не должна была убегать. Ты должна была сказать что-то утром, когда я пытался серьёзно с тобой поговорить.

— Я не хотела убегать, — добавляю я, внезапно чувствуя себя дерзко. — Вообще-то, я надеялась спуститься по водосточной трубе твоего дома.

— Как ты могла подумать, что я проигнорирую твоё приглашение после той ночи? — Марк, похоже, не в настроении для юмора, и его глаза темнеют. — Всю ночь в больнице я думал о тебе. Вернулся домой, принял душ — зная, что ты в соседней комнате — и думал о тебе всё время. Лёг спать на диване, думая о тебе, пока не понял, сплю я или вижу сны.

— Марк…

— Если бы я это увидел… — Он указывает на коробку, затем останавливается. — Единственная причина, по которой я не забрался к тебе под одеяло, — ты спала. Я не собирался лезть в кровать без приглашения. Мы слишком долго были друзьями, чтобы я навязывался, Оля. Но если бы я знал, что ты просила…

Я откашлялась, удивляясь словам, которые вырываются дальше.

— Ну, теперь ты знаешь.

— Теперь?

Я не должна на него давить, но не могу остановиться. Мысли о Екатерине Алексеевне окончательно испарились из головы, как и почти все тревоги последних недель. Мысль о том, что Марк может уехать в другой город, исчезла, и единственное, о чём я могу думать, — это разочарование на его лице и как мне его убрать.

Моё недоверие к его словам, должно быть, ранило его глубже, чем я думала. Глубже, чем даже жало отказа, которого никогда не было. Я не должна была сомневаться, как сильно Марк обо мне заботится; это ясно как день, написано на его лице. Наверное, всегда там было, если бы я удосужилась заметить.

— Марк, я…

Он перебивает, пересекает комнату, сокращая расстояние между нами. Его руки обхватывают моё лицо, а губы находят мои в поцелуе, который оживляет мои надежды и успокаивает страхи. Его ладони крепкие и сильные, не позволяют мне отстраниться от этого, от всего, от нас.

Но я и не собираюсь отстраняться, даже если бы могла. Он прижимает меня к себе, к стене, его тело — сплошная твёрдая линия против моего. Я не замечала раньше, но его рубашка — белая, на пуговицах, идеально сочетающаяся с тёмными джинсами — такая мягкая. Невероятно мягкая, и я не могу удержаться, чтобы не провести руками по нежной ткани, по его бокам, по прессу, ощущая это великолепное тело, которое так долго дразнило меня, как морковка перед носом.

Он мягко прижимает губы к моим, затем углубляет поцелуй, пробуя на вкус сладкую пряность и нежную потребность. Мы не удосужились включить свет; было светло, когда мы приехали, а теперь солнце наполовину за горизонтом, окутывая нас лёгким оранжевым сиянием.

Марк издаёт стон, когда его руки наконец опускаются к моим бёдрам. Отголоски прошлой ночи вызывают вспышку желания, когда он обхватывает меня, сжимает и стонет снова.

Я впитываю его стон своим вздохом, когда он прижимается ко мне, длинный и твёрдый сквозь джинсы. Мои руки тянутся к его поясу, и я вожусь с пряжкой. Я не успела осознать, что происходит; знаю только, что мне нужно. Не знаю, правильно это или нет, логично или безрассудно, отличная идея или ужасная катастрофа.

— Ты мне нужна, Оля. Больше всего на свете, — дышит Марк мне в шею, его тепло вызывает мурашки по коже. — Мне плевать на записку. Я должен был забраться к тебе в постель вчера.

— Да, — говорю я. — Должен был.

— Сегодня я не повторю эту ошибку.

Я не могу говорить. В этот момент он поднимает меня, прижимая спиной к стене с такой силой, что картины в рамках дрожат. Мои ноги обхватывают его талию, его пальцы впиваются в мои бёдра.

— Марк… — шепчу я его имя, но остаток фразы обрывается, когда он снова ныряет в поцелуй.

Когда он выныривает, он медлит лишь мгновение.

— Я должен предупредить, что завтра утром я улетаю в Питер. Хотел бы провести с тобой весь день, и мне ненавистно спешить, но у меня рейс…

— Всё нормально, у меня школа, — тихо говорю я, опуская ноги на пол, пока реальность повседневной жизни обрушивается на меня. — Ты принял новое предложение?

Он выглядит оскорблённым.

— Я бы не сделал этого, не поговорив с тобой.

— Я пойму, если ты решишь его принять, — шепчу я, хотя моё сердце трепещет, стучит и тонет в груди. — Это хорошая возможность, правда.

— Ты бы поехала со мной?

— У меня здесь работа, которую я люблю. Школа только начинается…

— Тогда я бы не принял его.

— Ты не можешь откладывать свою жизнь ради меня! И я не могу всё бросить ради тебя. Мы — мы друзья, Марк. Люди не переворачивают свою жизнь ради лучших друзей.

— Поедешь со мной как моя девушка.

— Это слишком большое давление. Что, если ничего не выйдет? Я оставлю всё позади.

— А что, если всё получится? — Он замолкает, отводя прядь волос с моего лица. — Знаешь, почему я вообще согласился на собеседование?

— Потому что это отличная возможность?

— Да, — соглашается он. — Но не поэтому. Я согласился, потому что не думал, что смогу здесь долго оставаться. Здесь для меня только один вариант — быть с тобой. Пока я здесь, рядом с тобой, вижу тебя каждый день, я не могу быть счастлив — не буду счастлив — с кем-то ещё. Я понял, что, если ты во мне не заинтересована, мне нужно отстраниться. Уехать.

— Забавно, — сухо говорю я, вспоминая очень похожий совет Кати. — Ты не подумал просто пригласить меня на свидание?

— Как? Мы так долго были друзьями, и я слышал… — Он качает головой. — Я поехал в школу утром и слышал, как Катя сватает тебя с кем-то. Я собирался всё объяснить. Хотел, но никогда не казалось подходящим моментом.

— Ты следил за мной до школы?

— Я хотел поехать к тебе в квартиру, но увидел твою машину там. Подумал, что ты поехала на пару часов на работу, и решил удивить тебя в классе. Это, э-э, было не лучшее время, наверное. Прости.

— Марк…

— Мне ненавистно, что я подслушал, но я не могу притвориться, что не слышал. Я знаю, что с тем учителем всё сложно.

— Погоди, каким учителем? Ты про Купцова? — Я поднимаю палец. — Это не имеет смысла.

— Конечно, имеет. Он указал на тебя и Катю и спросил, с тобой ли я.

— И ты сказал…

— Я сказал нет! Мы не были вместе. Потому что мы не были вместе.

— Он говорил не обо мне, Марк, он говорил о Кате.

— Но…

— Он пригласил Катю на свидание позже утром. Если бы ты остался и послушал, узнал бы, что я отказалась от свидания, которое она пыталась мне устроить. — Я качаю головой. — Я никогда не интересовалась учителем математики. Ни капельки. Катя, однако, не перестаёт о нём говорить с тех пор, как встретила. Было очевидно, что речь не обо мне.

— Значит, ты не хочешь встречаться с другими?

— Нет! То есть, я не… э-э, не хотела. Не знаю. Я вообще не хотела ни с кем встречаться.

— Так мы можем попробовать?

— Попробовать что?

Марк наклоняется, прижимая губы к моим, заглушая остатки моего вопроса. Он прижимается ко мне на долгие мгновения, пока, наконец, не отстраняется, чтобы прошептать у моей кожи:

— Нас.

— Ты завтра уезжаешь, — шепчу я, медля, пока его губы скользят по моим, мягкие, нежные. Мои глаза закрываются. — Давай просто посмотрим, как всё пойдёт.

— Позволь мне быть ясным, — говорит он. — Слишком поздно возвращаться к тому, как было раньше — я очень тебя хочу, Оля, и не только на одну ночь. Понимаешь?

Я прикусываю губу, киваю. Я прекрасно понимаю его смысл. Просто не знаю, возможно ли то, чего хочет Марк. Мы зашли слишком далеко, чтобы отступать, и я понимаю, что это нормально — потому что я хочу этого так же сильно, как он. Он не просто друг, как я думала так долго, он всё, чего я желала и о чём мечтала в мужчине, и я была слепа к этому. Как бы ни пугал и не волновал этот путь, он прав в одном: есть только один путь вперёд, и я хочу его пройти.

— Да. Я хочу быть с тобой, Марк, — шепчу я в ответ. — Сейчас. Я хочу тебя сейчас.

Его глаза загораются. Он слегка прикусывает мою губу, мягко покусывая, прежде чем развернуться и отнести меня к кровати. Не торопясь, он укладывает меня, устраивает, затем снимает брюки. Потом стягивает с меня рубашку, рукав за рукавом, наращивая предвкушение до предела. Когда он снимает майку через голову, вид моих грудей, кажется, ошеломляет его, удерживая в плену, пока рубашка падает забытой на пол. Брюки следуют за ней.

К счастью, на мне комплект белья — чёрное кружевное сверху и крошечные стринги снизу. Марк резко вдыхает, его взгляд скользит по моей коже. Я чувствую себя поданной ему на блюде, как ужин с ароматным рагу, и рада видеть, что ему нравится вид.

И не только вид, понимаю я, когда он тянется к моим трусикам и отодвигает их в сторону лёгким движением. Проводя пальцем вдоль меня, он закрывает глаза, наслаждаясь.

— Марк…

Его палец скользит внутрь, прерывая всё, что я хотела сказать. Тем временем его большой палец рисует маленькие круги, разогревая меня, подстёгивая, желание взрывается в крови, когда я тянусь к нему.

Он убирает руки, подмигивая, и я вижу, что ему нравится заставлять меня ждать. Заставлять просить, умолять, кричать о нём.

— Ты невероятна, — бормочет он, его взгляд скользит по моему телу, задерживаясь на животе, пробегая по ногам, прежде чем вернуться к лицу. — Вся.

— Я бы сказала то же самое, — отвечаю я. — Но это нечестно; ты всё ещё в рубашке.

Марк вырывается из мимолётного транса и бросается в действие. В этот момент я вижу, как дрожат его пальцы, и что-то внутри меня ломается. Что-то милое и компактное, словно снежный шар нашей дружбы, разбивается во что-то большее.

Марк Онегин, стоический, всегда уверенный хирург, дрожит. Я никогда не видела, чтобы его пальцы дрожали, и эта мелочь заставляет бумажные сердечки разлетаться в моей голове. Я знаю с уверенностью, что безнадёжно, бесповоротно влюбилась в Марка Онегина.

— Марк, — шепчу я, садясь. Мы движемся так быстро, и я не уверена, что Марк вообще думает. — Не нервничай.

— Я не нервничаю.

— Твои руки. — Мягким, как пёрышко, касанием я накрываю его пальцы. Они дрожат. — Что не так?

Глаза Марка, тёмные и глубокие, смотрят на меня. Он начинает говорить, затем медлит.

— Ты… — Он снова останавливается и отмахивается от мысли, качая головой.

— Что, Марк?

— Ты — это ты, Оля. Ты невероятна. Ты смешная, умная, великолепная. Такая сексуальная и удивительная, и… — Он смотрит на меня, словно проверяя, не зашёл ли слишком далеко. — Я порчу каждое свидание, на котором был, и, честно говоря, я бы не пережил, если бы испортил нас.

— Тогда хорошо, что это не свидание.

— Вчера…

— Давай забудем о вчера и начнём заново.

— Хорошо. Тогда сегодня. Посмотри на нас, посмотри на это. — Он указывает между нами. — Не думай, что я не слышал, как ты обещала мне шанс на будущее, Оля.

— Не знаю, что тебе сказать. Я хочу этого так же сильно, как ты. Просто… я не могу предсказать будущее, — говорю я, пока угрозы его матери проносятся в памяти. — Я не знаю, что это будет значить для нас.

— Мы дадим этому честный шанс, Оля, — говорит он с новой решимостью.

— Я слушаю.

— Я буду целовать тебя, пока ты не прошепчешь моё имя. Я буду касаться тебя, пока ты не попросишь большего. Я буду пробовать тебя, пока ты не будешь готова принять меня, всего меня.

Я сглатываю, но не могу заставить себя спорить с ним. Медленный жар от прежнего момента разгорается снова, и все мои доводы, кажется, ушли на обочину. Ничто, ничто не так важно, как почувствовать Марка внутри себя, держащего меня, делающего своей.

По правде, я хочу, чтобы он доказал, что я ошибаюсь. Я хочу, чтобы он любил меня и держал как свою, присвоил меня на всю жизнь вместе.

— Пообещай, что попробуешь — что дашь нам шанс.

— Обещаю: я попробую. — Мои пальцы на удивление спокойны, когда я заканчиваю расстёгивать его рубашку.

Под ней он обнажён и потрясающий. Он мог бы быть спортсменом, моделью, кинозвездой. Он мог бы быть кем угодно, с кем угодно, но он здесь, со мной, в этой уютной московской квартире.

Я позволяю рукам исследовать, скользя по его груди, скульптурным рукам, бокам. Он великолепен, и я притягиваю его к себе, наша обнажённая кожа наконец соединяется так, что удовлетворяет больше, чем я могла вообразить. Моя голова падает на его плечо.

Его руки мягко ложатся на мои бёдра, палец скользит под край трусиков, проводя тонкие линии по коже. Он оттягивает кружево, прижимаясь ко мне всем телом, зависая надо мной на кровати. Мы оба почти обнажены, и я чувствую каждый его вдох, танцующий по моей коже. А затем, в мгновение ока, трусики исчезают.

Он хмурится с восхитительной сосредоточенностью, когда наши глаза встречаются. Моя реакция мгновенна, я выгибаюсь к нему, его возбуждение прижимается к моему животу. Он стонет от касания, его пальцы движутся с новой срочностью, нежные, собственнические, пока он ласкает и играет, вызывая один вздох за другим с моих губ. Напряжение растёт, множится, пока я не начинаю извиваться под ним.

Моя голова откидывается на ткань, его рука обхватывает моё тепло, держит крепко, подталкивая выше. Он дразнит и играет, держа всё, чего я когда-либо хотела, чуть вне досягаемости.

— Ты невероятна, — рокочет он. — Не знаю, сколько я смогу продержаться.

— Неважно, — выдыхаю я. — Не важно. Мы можем повторить.

Он коротко смеётся, затем возвращается к делу, поднимая руку, чтобы обхватить мою грудь. Он массирует через тонкую ткань лифчика, проводя большим пальцем по ней, прежде чем спускается ниже.

Он целует дорожку по моему животу, находя центр, оставляя поцелуй, от которого я кричу о нём. Мои бёдра вздымаются, и Марк ловит их свободной рукой. Он держит меня крепко, пока его язык движется, мягкий и уверенный, твёрдый и собственнический. Мои пальцы впиваются в простыни, в матрас. Звуки, которые я издаю, почти неземные, и я не могу связать ни одного настоящего слога.

— Марк, — выдыхаю я, зовя его. — Марк, мне нужно…

Один его палец погружается в меня, затем другой, и мои крики снова превращаются в бессмыслицу. Он толкает и тянет, кружит, поднимая меня на высоты, которых я никогда не видела.

— Марк, мне нужно… — Я тянусь к нему, мои руки цепляются за его плечи. — Больше. Всего тебя.

Наконец, милосердно, он встаёт, и я пользуюсь моментом. Я вскакиваю на кровати и бросаюсь к нему, стягивая его боксеры, прежде чем отступить обратно. Это не грациозно; я лечу, полная отчаяния, и это вызывает полуулыбку на его лице.

— Мне нравится эта сторона Оли Орловой, — бормочет он.

Я оглядываю тело Марка, которое, как я могла предположить вчера, не разочаровывает. Он стоит передо мной, длинный, стройный и прекрасный до совершенства, и я подавляю вздохи удовольствия. На него просто радостно смотреть.

— Мне нравится эта сторона Марка Онегина. И другая. Повернись.

Ещё один смех, но он подчиняется, и спина так же потрясающа, как перед.

К тому времени, как он поворачивается обратно, я вижу новую сторону Марка, которую никогда не замечала. Лёгкий розовый румянец на мгновение окрашивает его щёки, когда он понимает, что я разглядываю его наготу. Впитываю его, каждый сантиметр.

Он тянется вниз, отводя глаза. Притягивает меня к своей груди, держит крепко и идеально, как одно целое. К тому времени, как Марк нас устраивает, моя голова на подушке, а он завис надо мной, держа мой вес одной рукой.

— Скажи, что ты этого хочешь, — шепчет Марк мне на ухо. — Скажи, что хочешь меня.

— Я хочу тебя, — выдыхаю я, чувствуя, как его возбуждение касается моего входа. Искра электричества пробегает по моему телу от одной мысли о нём там. — Марк, ты нужен мне больше всего.

— Навсегда, — шепчет он, голос низкий, почти умоляющий.

Я отвожу взгляд, не в силах выдержать его глубины. Не в силах обещать то, в чём не уверена. Я всегда держу обещания, данные Марку, а это слишком большое.

Марк слегка качает головой.

— Оля…

— Ты знаешь, что я на таблетках, и я совершенно здорова, — говорю я, уводя разговор в сторону, словно убегая от холодного ветра московской зимы.

— Я тоже, — отвечает он, голос твёрдый, но мягкий, как тёплый плед.

— Марк, — хнычу я, прижимаясь ниже, подталкивая его мыслью о сдерживании. Его полнота начинает растягивать меня, и я принимаю его всё глубже. Но этого мало. Мне нужен он, весь он. — Ты мне нужен.

Он морщится, входя в меня так медленно, мучительно медленно. Погружается сантиметр за сантиметром, пока не достигает половины, затем дальше, растягивая меня, уводя в дикий вихрь потребности, словно в танце под звёздами на Красной площади.

Я извиваюсь под ним, прижимаясь всем весом, но он не спешит. Он задерживается, наслаждаясь моментом, и я так полна, что не могу вынести ещё секунды ожидания. Это почти больно, этот вес, и я подавляю всхлип, вцепившись в его плечо.

— Марк, — цежу я. — Это слишком, тебе нужно…

И вот он движется, и мой разум пустеет. Трение между нами, жар, потребность, дикое отчаяние. То, как мы подходим друг другу, вдруг сливается воедино — идеальное соответствие, как ноты в старинной русской мелодии.

Один толчок, медленный, нежный, пока его глаза не фиксируются на моих. Интенсивность его взгляда заставляет моё сердце замирать, дыхание становится рваным. Он выходит, пока не видит страх в моих глазах, что он остановится, затем замирает, его широко раскрытые глаза отражают мою жгучую потребность в нём, прежде чем он снова погружается в меня.

Он толкается снова, быстрее и быстрее, его губы находят мои, язык скользит между ними, вытягивая мои вздохи. Быстрее, быстрее, пока огонь не разгорается, и точка невозврата не обрушивается на нас. Я выгибаюсь к нему, прижимая бёдра к его, пока он полностью не покрывает меня. Его мышцы напрягаются, руки натянуты, держа меня к себе.

Моё дыхание смешивается с его, блеск наших тел сливается в одно, пока мы летим через этот танец, эту страсть, гудящую вокруг нас, нарастая, словно метель над Москвой-рекой. Мы прыгаем с самой высокой скалы к финальному пункту, который пугает нас обоих.

Мы не можем остановиться, не можем двигаться вперёд, можем только потеряться друг в друге, и это то, что мы делаем. Я впитываю касания Марка, его пальцы, запутавшиеся в моих волосах, его ласку на моей груди. Поцелуй поглощает мой всхлип, когда кульминация взрывается через нас, утаскивая под себя, топя в потрясающем землю трепете, словно в волнах Байкала.

Моё рваное дыхание замедляется, пока Марк крепко держит меня, зависнув надо мной, укрывая своими объятиями. Я встречаю его глаза и вдруг чувствую себя застенчиво, как школьница на первом свидании у Патриарших прудов.

Я дарю ему улыбку, осторожно оценивая его реакцию. Пытаюсь понять, потрясли ли эти последние мгновения его мир так же, как мой. Проходит долгий момент, но наконец он ухмыляется. Широкая, самодовольная улыбка, от которой я улыбаюсь в ответ, свет в его глазах отражается на мне, словно огни ночной Москвы.

— Это было невероятно, — говорит он. — Чёрт возьми, Оля.

— Да, — соглашаюсь я, наклоняясь вперёд и даря ему самый мягкий поцелуй в щёку, словно касание тёплого ветра в летнем парке Горького. — Марк Онегин, ты точно не провал в постели.