Глава 6

Марк

Ну вот, я это сделал.

Я установил рекорд как самый ужасный человек на свете. Из-за меня у одной из моих коллег теперь сломан нос. Ирина, несмотря на боль, настаивает, что она в порядке. Она отмахнулась от моих бесконечных извинений и потребовала, чтобы я не чувствовал себя виноватым за этот несчастный случай.

Оля, с другой стороны, справляется с трудом.

Хотя у неё и правда был тяжёлый день. Она падала в обморок не один, а два раза, высидела мучительное чаепитие с нашими родителями и лишилась машины, которую эвакуировали на штрафстоянку. В довершение этого катастрофического воскресенья она нажила врага в лице самого престижного нейрохирурга страны.

Этот день — яркий пример того, почему я держу работу и личную жизнь отдельно.

Оля и Ирина сейчас отдыхают рядом друг с другом на одинаковых больничных койках. Футбольное поле было всего в паре километров отсюда, и мне проще всего было вернуться в больницу, пока Олю приводили в чувство, а кто-то занимался носом Ирины.

— Я пойду, — говорит Ирина, выпрямляясь на кровати, затем поднимаясь и подходя ко мне. — Похоже, Оля приходит в себя, может, вы отвезёте её домой сегодня?

— Конечно. Ещё раз, мне так жаль. Если я могу что-то сделать… — я иду за Ириной, пока она движется к выходу из палаты. Её глаза почернели, на носу огромная повязка, и я чувствую себя монстром. — Я не целился в вас, клянусь. Мяч просто сорвался с ноги и…

— Это спорт, люди получают травмы, — Ирина показывает мне большой палец. — Я выгляжу круто, не находите?

— Круто, — соглашаюсь я, хотя это не облегчает мою вину. — Если хотите пару дней отдыха, уверен, мы можем это устроить.

— Я не работаю до четверга. К тому времени буду в норме. Хватит волноваться, Марк Евгеньевич.

— Марк.

— Марк Евгеньевич, — говорит она с подмигиванием. — Передайте Оле, что желаю ей поправиться.

Как по сигналу, Оля переворачивается.

— Что, чёрт возьми, с ней случилось?!

— Ну… — я подхожу к её кровати, разрываясь от милого блеска голубизны в её глазах.

Когда она просыпается, у неё самое невинное выражение в мире; оно длится не больше пары минут, но эти минуты я ценю больше всего.

— А со мной? — добавляет она. — Что я тут делаю? Снова?

— С чего начать? С того, как я случайно попал Ирине в лицо мячом, или с того, как ты потом рухнула на неё?

— Эм, да. Боже, мы отличная команда, — Оля приподнимается, садясь на кровати. Она выглядит ужасно несчастной. — Я идиотка.

— Нет, это я идиот.

— Да, — говорит Оля, убирая прядь волос с глаз. — Пожалуй, ты прав. Правило номер пять: не бить симпатичных девушек по лицу мячом.

— Думаю, это и без того понятно.

— Можно было бы так думать, — говорит она с робкой улыбкой. — Просто скажи, что ты не целился ей в лицо.

— Господи, нет. Никогда бы не стал.

— Знаю. Это подводит нас к правилу номер шесть: не играй в футбол с симпатичными девушками, если не умеешь целиться.

— Запишу, — я постукиваю ручкой по планшету, который всё ещё держу. Не знаю, зачем я его держу — наверное, чтобы занять руки, пока Оля была без сознания. — Как ты себя чувствуешь?

— Мне неловко.

— Я имел в виду…

— Я в порядке. Как Ира?

— Она только что ушла, — я киваю на дверь за плечом. — Хочешь верь, хочешь нет, она выглядит лучше тебя.

— Это не о многом говорит. Бедняжка похожа на енота. Ты реально сильно её задел. Она полностью восстановится?

— Абсолютно. Врач сказал, что перелом лёгкий, ничего страшного. Скоро будет как новенькая.

— Ну, полагаю, это могло бы стать милой историей для первого свидания.

— Оля…

— Прости, прости. Я остановлюсь, — она запинается, проводя рукой по лбу и слегка покачиваясь на кровати. — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Ты просил о помощи, и я хочу сдержать обещание.

Я сажусь на кровать рядом с ней и кладу руку ей на колено.

— Я просил помочь мне научиться правильно ходить на свидания. Остальное — счастье, любовь, что там ещё — это уже моя забота.

Она задумывается на мгновение, её губы складываются в очаровательную гримаску. В итоге она кивает и накрывает мою руку своей.

— Это довольно глубоко, Марк.

— Я не…

— Кстати, о глубоком, — продолжает она, совершенно не замечая, что её рука на моей заставляет мой пульс зашкаливать. — Надеюсь, я не втянула тебя в неприятности с доктором Козлом.

— Доктором Рубиновым? — я прячу улыбку, гадая, не прочитала ли она мои мысли. — Нет, всё нормально.

— И это всё, что ты скажешь? Что всё нормально?

— Почему ты так удивлена?

— Просто думала… — она запинается, её пальцы сжимают мои. — Думала, мне влетит, начнёшь читать лекцию. Знаешь: «Вот почему я держу работу и личную жизнь отдельно», — говорит она, понижая голос и подражая мне. — Мне правда жаль, что я сорвалась на него. Он был таким… таким…

— Придурком, знаю, — говорю я. То, что следует дальше, удивляет нас обоих. — Спасибо.

Её глаза выглядывают из-под красивых ресниц.

— Что ты сейчас сказал?

— Я сказал спасибо, — повторяю я, и это шокирует нас обоих. Её бровь выгибается, пока я продолжаю: — Я ценю, что ты заступилась за меня.

Я уже собирался выдать ей ту самую лекцию, которую она ожидала, так что эта перемена в поведении заставляет меня задуматься, что на меня нашло. Наверное, сочетание факторов. В основном осознание того, что Оля, возможно, единственный друг в этом мире, который пошёл бы за меня в бой против доктора Рубинова.

— Я подумал, что это было мило, — говорю я, сжимая её руку в ответ. — И знаю, что все остальные тоже считают: он это заслужил.

— Это не больше, чем ты сделал бы для меня.

— Может, и нет, но всё равно. Я ценю это. И ещё ценю, что ты предупредила меня о свидании на маминой церемонии.

— Марк! — она садится ровнее, её глаза фиксируются на мне. — Не говори, что я забыла!

— Забыла что?

— Что ты хотел сказать мне во время игры? Что ты сказал, что тебя не будет в городе?

— О, это ерунда, Оля, поговорим позже, — я качаю головой, внезапно не желая рассказывать о звонке, который мне поступил во время обеденного перерыва. — Давай обсудим на следующей неделе за воскресным ужином. Это правда не важно, и…

— Марк Онегин, — когда она использует моё полное имя, это означает, что она серьёзно хочет моего внимания. — Не смей утаивать от меня секреты.

Она начинает убирать руку, так что я быстро переворачиваю свою ладонь и крепко держу её. Её взгляд следует за движением, губы слегка приоткрываются, когда она замечает наши переплетённые пальцы. Она не единственная, кого застало врасплох моё действие, но оно кажется правильным — особенно с новостями, которые сейчас последуют.

— Я сегодня согласился на собеседование.

— Это здорово! Где? Когда? — Оля качает головой, выглядя ошеломлённой. — Когда ты начнёшь? Что будешь делать? Я не знала, что ты ищешь работу. Ты скрывал от меня? Не начинай скрывать секреты. Так начинаются проблемы в дружбе. А потом, знаешь, мы будем говорить раз в день, потом раз в неделю, потом раз в месяц, и я впаду в глубокую депрессию.

Вот почему мы друзья.

При всём моём логичном, прямолинейном мышлении Оля — это сгусток чувств, эмоций и сердца. Там, где я рассматриваю информацию как важный факт для обработки, она реагирует с энтузиазмом. Её пальцы так сильно сжимают мои, что мне приходится высвободиться, пока она не вывела меня из строя.

— Я сказал собеседование.

— Да, но это формальность, — она закатывает глаза так, что это достойно рекордов Гиннесса. — Ты же доктор Марк Онегин. Кто бы тебя не нанял?

— С каких пор ты в курсе моих заслуг?

— Да ладно, ты самый горячий доктор на рынке!

Я поднимаю одну бровь.

— Ну, посмотри на себя! — Оля хмурится. — Я не в смысле горячий-горячий, я… забудь.

— Это даже близко не правда, но…

— …все любят с тобой работать, и…

— …откуда ты это можешь знать? — я стараюсь не звучать скептически, но мне искренне любопытно, как Оля пришла к такому выводу. — Ты никогда не видела меня за работой.

— Я вижу, как люди на тебя смотрят. Даже на игре. Не заметил, что, хотя доктор Козёл — доктор Рубинов — присвоил себе роль капитана, все смотрели на тебя, когда ждали объявления стартового состава?

— Нет.

— Да ладно, Марк. Доктор Козёл может думать, что он капитан, но все уважают тебя. Все хотят тебя в своей команде, — она моргает, качает головой и мягко улыбается. — В общем, на что ты, чёрт возьми, подался?

— Я не подавался, они мне позвонили.

— Вот именно, — она кивает, будто это доказывает её точку зрения. — Они хотят тебя, потому что ты полный комплект, и явно слух о тебе разлетелся по всей стране.

Моя грудь сжимается от этого, от безосновательной, но непревзойдённой веры Оли в меня. Конечно, она, вероятно, сказала это просто чтобы подбодрить, но то, что она кажется искренней, — это главное. Мне неожиданно трудно дышать, когда я выдаю вторую часть новости.

— Они предложили мне позицию главы нового исследовательского отдела. Технически — повышение, — говорю я. — Больница в Санкт-Петербурге.

— Санкт-Петербург? — она выглядит озадаченной, будто сама мысль о Санкт-Петербурге вызывает у неё недоумение. — Санкт-Петербург?

— Пётр Первый? Побережье Финского залива? Эрмитаж?

— Санкт-Петербург? — мысль всё ещё кажется ей ошеломляющей. — Ты серьёзно думаешь переехать в Санкт-Петербург?

— Оля, это просто…

— Санкт-Петербург, — выдыхает она, и теперь это утверждение. — Когда ты начинаешь? Почему не предупредил? Это так внезапно. Кто будет есть со мной китайскую еду по воскресеньям? Я умру с голоду. Марк, ты не можешь так со мной поступить! — она замолкает, сглатывает, поднимая палец, чтобы я молчал. — Но я очень за тебя рада.

— Это просто телефонное собеседование.

— Погоди. Почему ты сразу не сказал?

— Я сказал, но… — замолкаю, думая, что, наверное, не стоило вываливать всё это на Олю сразу после того, как она очнулась от второго обморока за день. Она выглядит бледновато, и я беспокоюсь, что она снова отключится, если не успокою её страхи.

— Марк, это… — она откашлялась, с трудом выдавливая улыбку. — Это правда здорово. Я серьёзно.

— Слушай, я не искал работу. Я бы сказал тебе, если бы искал — ты же знаешь. Я рассказываю тебе всё.

«Почти всё», — поправляю себя мысленно. Но я не могу рассказать ей всё, потому что тогда она узнает, что её рука в моей ощущается так правильно — слишком правильно, — что мне хочется большего.

— Ну, полагаю, это заставляет меня чувствовать себя лучше, — говорит она, поднимая взгляд. Теперь, когда новость немного улеглась, её улыбка искренняя. — Расскажи подробнее! Я правда рада за тебя, Марк. Какие ощущения?

— Ощущения?

— Серьёзно, ты не думал, как это заставляет тебя чувствовать?

Я едва заметно качаю головой.

— Это работа — дело. Неважно, что я чувствую. Важно, что это прекрасная возможность. Я буду заниматься важными исследованиями, и…

— Я думала, ты не хотел заниматься исследованиями. Я думала, ты пошёл в медицину, чтобы помогать людям.

— Исследования — это и есть помощь людям. Они критически важны для развития медицины.

— Знаю, я понимаю, просто думала, тебе нравится работать с пациентами напрямую.

— Нравится, но это превосходная возможность.

— Ты правда не думал о своих чувствах, — говорит она с полуулыбкой. — Ты вообще хочешь эту работу, Марк?

— Я согласился на собеседование.

— Но это именно то, чего ты хочешь?

— Это логичный следующий шаг в моей карьере, и я думаю…

— Я не об этом спрашивала. Твои родители хотели бы, чтобы ты её принял, — она сжимает моё предплечье, её пальцы мягко, нежно скользят по коже. — Но это ли то, чего хочешь ты?

— Это чёртово телефонное собеседование! — вскакиваю, шокируя Олю своим всплеском. — Я просто излагаю факты. И всё. Я не знаю, что чувствую.

— Прости, — говорит она. — Я просто…

— Это хорошая возможность, — говорю с нажимом. — Я согласился на телефонное собеседование. Всё. Это не означает, что я получил работу.

— Хорошо, хорошо, Марк, — она поднимает руки в знак капитуляции. — Я просто беспокоюсь о тебе. Мне пора идти.

— Оля, подожди…

Она пытается встать, её ноги дрожат, словно у новорождённого оленёнка, ищущего первый шаг. Я прекращаю мерить шагами палату и тянусь к ней, обнимая за талию, пока её руки обвивают мою шею.

Подхватываю её под колени, прижимая к груди, чтобы она не упала и не ударилась головой в третий раз за сегодня.

Проблема в том, что её голова лежит на моей груди, а пальцы всё сильнее сжимают мою шею. Я наклоняюсь над кроватью, чтобы опустить её обратно, но она не отпускает меня, и, если не отдирать её руки от шеи, она словно прилипла ко мне.

— Ты в порядке? — мягко спрашиваю. Я чувствую себя полным козлом. — Прости, Оля. День выдался долгий, и мне есть о чём подумать. Я не хотел огрызаться.

Тихий всхлип доносится до моих ушей, и это ошеломляет меня. Оля не плачет. Могу пересчитать по пальцам, сколько раз она плакала при мне. Первый раз — когда умерла её собака Жучка, ей было восемь. Последний — когда два года назад у одного из её учеников диагностировали рак. Скажем так, чтобы Оля заплакала, нужно очень многое.

Я сажусь на кровать, сердце разрывается пополам, пока прижимаю её к себе. За первым всхлипом следует второй, и горячая влага слёз на моей рубашке подтверждает, что я официально занял титул полного козла.

Я заставил Олю плакать.

Не думаю, что когда-либо ненавидел себя сильнее, а я бывал во множестве неловких и некомфортных ситуаций, особенно с женщинами — но эта побивает все рекорды.

— Мне так жаль, Оля. Я не хотел довести тебя до слёз. Пожалуйста, пожалуйста, не плачь. Я не знаю, что делать…

Большой всхлип прерывает меня, пока она прижимается к моей груди.

— Дай мне просто повисеть здесь минутку, — говорит дрожащим голосом. — Я сегодня эмоционально чувствительная.

— Это…

— Не смей спрашивать, не из-за месячных ли это, Марк Онегин, — огрызается она. — Я только что узнала, что мой лучший друг, мой старейший друг, мой партнёр по поеданию пельменей и китайской еды, может переехать в Питер. Мне позволено пару слёз.

Не знаю, с чего начать и что сказать. Лично у меня нет проблем с Санкт-Петербургом, и я почти уверен, что у Оли тоже — кроме того, что она видит в нём место, которое крадёт меня у неё.

Поэтому позволяю ей цепляться за меня и позволяю её слезам падать на грудь. К счастью, это не тот плач с дрожащими плечами, выжигающий глаза. Это скорее сердитый всхлип, и это даёт мне надежду, что я смогу вытащить её из этого состояния.

— Клянусь, это просто телефонное собеседование, Оля. Думаю, ты немного перегибаешь палку. Мне даже не предложили работу, не говоря уже о том, чтобы принять её.

— То есть ты можешь не уехать?

— Скорее всего, не уеду. Есть куча деталей, которые нужно решить, прежде чем это станет вариантом.

— Например?

— Например, серия собеседований, которая, вероятно, займёт месяцы. Это новая должность, которую они хотят создать, а не торопятся заполнить. Я не начну раньше октября, и то если понравлюсь им и если подойду.

— Конечно, ты им понравишься. Конечно, ты подходишь, — парирует она. — Ты же Марк Онегин.

— Когда я сказал, что меня не будет на маминой церемонии награждения, я имел в виду, что могу быть на собеседованиях в ту неделю или в командировке…

— …в поисках жилья в своём новом дурацком городе.

— Оля.

— Прости, — говорит она, наконец успокаивая дыхание и выбираясь из моих объятий. Она садится на кровать, вытирает глаза и заставляет себя встретиться со мной взглядом. — Я просто удивилась, что ты ищешь что-то новое.

— Я же сказал, я не…

— Ты бы не согласился на собеседование, если бы тебе не было интересно, — говорит она с саркастичной улыбочкой. — За последние тридцать два года я поняла одно: Марк Онегин не делает ничего, чего не хочет.

Я наклоняю голову, давление на груди немного ослабевает при виде улыбки на её лице.

— Это разумное деловое решение — пройти собеседование. Это фантастическая возможность.

— Почему? — она качает головой, глаза блестят от остаточных слёз. — Что заставляет тебя хотеть всё это бросить?

Её руки широко разводятся, и я оглядываю больницу вокруг. Знаю, она имеет в виду не эту палату, не это здание, не эту зарплату или карьеру. Она говорит об этой жизни — обо всём, что я построил за последние тридцать семь лет.

— Дело не в том, что я хочу бросить это, — говорю, делая ударение на последнем слове. — Или тебя. Но я был здесь всю свою карьеру. Я хорош в своей работе. Если хочу продвинуться…

— Ты мог бы продвинуться и здесь, если бы захотел, — говорит она. — Я знаю, это отличная возможность, но что ещё там есть для тебя?

— Не знаю, Оля, — отвечаю, стараясь держать голос ровным. Он слегка повышается, и я осознаю, что она задевает болевые точки. — Новые возможности. Новый опыт. Новое место жительства — я всегда был здесь, в нашем маленьком мире.

— Наш маленький мирок недостаточно хорош? Это же Москва, Марк!

Её голос — тихий поиск, глаза смотрят в мои, ища ответа. Я не могу дать ей честный, удовлетворительный ответ. Всё, что скажу, будет ложью.

Правда в том, что начинаю подозревать: мои проблемы с отношениями частично связаны с Олей. Не потому, что она что-то саботирует, а потому, что она слишком невероятная.

Она умная, она смешная, она самая добрая душа, которую этот мир когда-либо видел. Она заботится не только обо мне, своих учениках и семье, но и живёт так, словно каждый день может стать последним.

Она смеётся громче всех, кого я знаю, и, хотя плачет редко, когда это случается, кажется, что мир рушится. В отличие от меня, она чувствует всё, даже мелочи, прямо сердцем.

Как, чёрт возьми, найду кого-то, кто впечатлит меня больше, чем она уже сделала?

— Правда в том… — начинаю, но замолкаю.

Если бы был честен, сказал бы, что правда в том, что я уже влюблён в кого-то, и это она. Она не раз говорила, что не заинтересована во мне романтически, и я начинаю понимать: раз не могу быть с ней, мне нужно пространство. Немного расстояния от Оли, чтобы подумать, перегруппироваться, вернуть жизнь в привычное русло, каким оно было до того, как она всё перевернула. Новая возможность — новое окружение, новые друзья — может стать ответом.

— Правда в том…? — подталкивает Оля.

— Я застрял здесь в рутине, и думаю, эта возможность пришла как нельзя кстати.

После моих слов наступает долгая тишина. Её лицо проходит через радугу эмоций — боль, разочарование, гнев. Знаю, как всё это выглядит в её глазах — и в итоге она заставляет себя остановиться на тени безразличия.

— Ладно, — говорит, заканчивая разговор. — Подвезти тебя домой?