Глава 3

Он уехал в десять вечера.

Я слышала, как заурчал двигатель его черного внедорожника, как хрустнул гравий под колесами, как захлопнулась калитка. Потом тишина. Тишина, которая была громче любого крика.

Я стояла у окна своей комнаты и смотрела, как тают в темноте красные огни его машины. Он уезжал не спеша — как будто хотел, чтобы я видела. Как будто говорил: «Я ухожу, но я вернусь. И ты будешь ждать. Потому что тебе некуда идти».

Отец остался внизу. Я слышала, как он ходит по гостиной — шаги тяжелые, неровные, то приближаются к лестнице, то отдаляются. Он что-то бормотал. Может, проклинал меня. Может, проклинал себя. Может, молился. Я не знала. И не хотела знать.

В моей голове крутилась одна и та же фраза, которую я услышала сегодня в кабинете: «Ты отдашь мне Полину как жену». Голос Ильи — тихий, спокойный, как у человека, который заказывает кофе в ресторане. Не орущий, не угрожающий. Спокойный. И от этого спокойствия кровь стыла в жилах.

Он не сомневался, что получит меня. Для него это была решенная сделка. Бумаги подписаны, печати поставлены, товар оплачен. А я была товаром. Вещью. Призом в его грязной игре.

Я села на кровать, обхватила колени руками. Тело дрожало — мелко, противно, как в ознобе. Я не могла остановить эту дрожь. Я вдохнула, выдохнула, посчитала до десяти. Бесполезно.

Мать учила меня: «Если страшно, Поля, сделай что-нибудь. Действие убивает страх». Но что я могла сделать? Позвонить в полицию? И рассказать, что отец-преступник хочет выдать меня замуж за другого преступника, чтобы спасти свою шкуру? Меня бы подняли на смех. Или хуже — Илья узнал бы, и тогда отец точно умер бы.

Я не могла допустить его смерти. Как бы я ни злилась на отца, как бы ни презирала его за то, что он бросил нас, за то, что ввязался в это дерьмо, за то, что сейчас торгует мной как вещью — он был моим отцом. Он дал мне жизнь. И я не могла просто так взять и отдать его на растерзание этому человеку с черными глазами.

Значит, оставалось только одно.

Бежать.

Мысль пришла неожиданно — и сразу показалась единственно правильной. Я не могла оставаться здесь. Не могла ждать три дня, пока Илья вернется за ответом. Не могла смотреть в глаза отцу, который продал меня. Не могла вдыхать этот хмельной запах, который теперь ассоциировался только с ним — с Ильей, с его руками в моих волосах, с его голосом, который произносил мое имя как приговор.

Бежать. Прямо сейчас. Ночью.

Я встала. Дрожь усилилась, но я заставила себя двигаться. Открыла шкаф — там висела моя куртка, та самая, в которой я приехала. Теплая, но не слишком — для московского октября в самый раз. Джинсы, свитер, кроссовки. Деньги — я привезла немного наличных, тысяч двадцать, плюс карта, на которой было еще около пятидесяти. Должно хватить на билет до Питера и такси от вокзала.

Я быстро переоделась, стараясь не шуметь. Каждое движение отдавалось в ушах громче, чем должно было. Скрип молнии казался раскатом грома. Шорох ткани — шепотом всего заговора.

В рюкзак я положила только самое необходимое: паспорт, телефон, зарядку, пару бутербродов, которые остались с ужина, и маленький мешочек с хмелем — тот самый, который я привезла из Питера для своей фитотерапии. Мать засушила эти шишки в августе, собрала в нашем палисаднике, сказала: «Возьми, Поля. Хмель успокаивает». Теперь он должен был успокоить меня в дороге.

Я подошла к двери, приоткрыла ее. В коридоре было темно и тихо. Отец, кажется, ушел к себе. Я слышала, как скрипнула дверь его спальни, потом — тишина. Может, он уснул. Может, притворялся. Может, ему было все равно.

Я выскользнула в коридор, бесшумно прошла к лестнице. Ступеньки скрипели, но я знала, куда наступать — я запомнила эти скрипы еще днем, когда поднималась в свою комнату. Наступала на левый край каждой ступеньки — там дерево было плотнее.

Первый этаж. Прихожая. В углу — мои сапоги, но я не стала их надевать — кроссовки тише. Дверь на улицу была закрыта на засов. Я отодвинула его медленно, миллиметр за миллиметром, чтобы не скрипнул. Металл застонал, но тихо — как будто жаловался, но не кричал.

Холодный воздух ударил в лицо. Октябрь в Москве был сырым и злым — ветер срывал последние листья с деревьев, швырял их в лицо, заставлял жмуриться. Я вышла на крыльцо, прикрыла дверь за собой — не закрывая, чтобы можно было вернуться, если что-то пойдет не так. Хотя возвращаться я не собиралась.

Сад.

Он встретил меня хмелем.

В темноте стебли казались змеями — они извивались, шевелились на ветру, тянулись ко мне, как живые. Запах горечи ударил в нос такой силы, что у меня закружилась голова. Хмель пах страхом. Или это я пахла страхом, а хмель просто забирал его себе?

Я сделала шаг, второй, третий. Трава под ногами была мокрой от росы. Кроссовки промокли за секунду, но я не обращала внимания. Главное — добраться до забора. За забором — свобода. Дорога. Такси. Вокзал. Поезд. Питер. Мама.

Мама.

Я не сказала ей, что еду. Не сказала, что произошло. Не хотела пугать. Но теперь, когда я бежала, я понимала, что должна была позвонить. Должна была предупредить. Вдруг Илья приедет за мной в Питер? Вдруг он найдет мать и будет угрожать ей?

Нет. Не сейчас. Сначала выбраться. Потом думать.

Я пошла быстрее. Тропинка к забору заросла крапивой и хмелем — стебли хлестали по ногам, по рукам, по лицу. Я закрывалась руками, но колючки все равно царапали кожу. Острые, как иглы. Я чувствовала, как они сдирают верхний слой, оставляя за собой огненные полосы.

— Ай, — прошептала я, когда один особенно толстый стебель хлестнул меня по щеке. Боль была мгновенной — и сразу же начала гореть. Я коснулась щеки рукой — пальцы стали влажными. Кровь.

Но я не остановилась.

Забор был высоким — метра два с половиной. Кованый, с острыми пиками наверху, как в старых замках. Между прутьями были промежутки, но пролезть через них я бы не смогла — слишком узкие. Только перелезать.

А на заборе висел хмель.

Целые гирлянды колючих стеблей оплетали металл, свисали вниз, как змеи, готовые ужалить. Шишки — крупные, тяжелые — болтались на ветру, ударялись о прутья, издавая сухой, шелестящий звук.

Я подошла к забору, схватилась за верхнюю перекладину. Металл был холодным и скользким от росы. Я подтянулась, поставила ногу на нижний прут. Хмель тут же обвил мою лодыжку — его колючки впились в кожу через тонкую ткань кроссовок. Я вскрикнула, дернула ногой, освободилась. Стебель порвался, оставив на ноге кровавые царапины.

— Да чтоб тебя, — прошипела я.

Второй рывок — я подтянулась выше, перекинула ногу через верх. Кованый пик ударил меня в бедро, и я чуть не сорвалась. Удержалась. Хмель лез отовсюду — он обвивал мои руки, плечи, шею. Царапал лицо, рвал куртку, цеплялся за волосы. Я чувствовала, как несколько прядей вырваны с корнем — больно, но не смертельно.

— Пусти, — шептала я, отдирая стебли от лица. — Пусти, гад. Пусти.

Хмель не пускал.

Он был везде. Он был живым. Он знал, что я хочу уйти, и он держал меня — как будто по приказу Ильи. Как будто он был его руками, его глазами, его волей.

Я рванулась. Перекинула вторую ногу, повисла на заборе с другой стороны. Высота — я висела в двух метрах над землей. Прыжок. Я отпустила перекладину и упала вниз, перекатилась на спину, вскочила.

Хмель остался на заборе. Но следы его — царапины на руках, на лице, на ногах — остались со мной.

Я была по ту сторону.

Свободна.

Или мне только казалось.

Я побежала.

Вдоль забора, к дороге, которая вела к выезду из поселка. Фонари горели через один — тусклый, желтый свет, который почти не рассеивал тьму. Под ногами хрустел гравий. Кроссовки скользили, я несколько раз чуть не упала, но удерживала равновесие.

Сердце колотилось где-то в горле. Легкие горели — я не бегала уже несколько месяцев, последний раз — когда опаздывала на автобус в Питере. Но адреналин делал свое дело: я бежала быстро, почти не чувствуя усталости.

Только боль от царапин напоминала о себе — каждая царапина горела, как огнем. Я провела рукой по лицу — на пальцах осталась кровь. Смешанная с потом и слезами. Я плакала? Не заметила.

Поселок спал. Окна домов были темными, только дежурные огни у ворот мерцали красными точками. Где-то лаяла собака — далеко, не здесь. Никто не вышел посмотреть, что происходит. Никто не услышал моих шагов.

Я бежала. Мимо домов, мимо детской площадки, мимо фонтана, который уже отключили на зиму. Впереди показались ворота. Главный выезд. Будка охраны.

Я сбавила скорость. Охрана. ЧОП «Хмель». Там сидят люди отца. Или Ильи? Я не знала. Но если они увидят меня, растрепанную, в крови, посреди ночи — они поймут, что я бегу. И остановят.

Нужно было обойти ворота. Там, слева, был забор из профнастила — невысокий, метра полтора. Я перелезу. А за забором — дорога. Такси можно вызвать по телефону.

Я свернула влево, побежала вдоль забора. Профнастил был холодным и гладким — не за что зацепиться. Но в одном месте, я заметила, листы были погнуты — кто-то уже пытался перелезть здесь раньше. Может, подростки. Я подошла, ухватилась за край погнутого листа, подтянулась.

Край был острым, как бритва. Он порезал мне ладонь — я почувствовала резкую боль, но не отпустила. Перекинула ногу, прыгнула.

За забором была темная полоса отчуждения — метров десять до трассы. Заросшая бурьяном и снова хмелем. Диким, колючим, который лез отовсюду. Я побежала по нему, не разбирая дороги. Стебли хлестали по ногам, путались, пытались сбить с ног.

Трасса. Асфальт. Свобода.

Я выскочила на обочину, оглянулась. Поселок остался за спиной. Впереди — ночная трасса, редкие фары проезжающих машин, темнота. Я достала телефон, начала набирать номер такси.

И в этот момент из темноты выехал черный внедорожник.

Он двигался без звука — как призрак. Фары были выключены, но я узнала его силуэт. Тот самый. Ильи.

Не может быть.

Я попятилась. Машина остановилась в двадцати метрах от меня. Дверь открылась. Из нее вышел Палыч — тот самый, которого я видела у отца. Лысый, с тяжелой челюстью. За ним — еще двое. Крупные мужчины в черных куртках.

— Полина Сергеевна, — сказал Палыч. Спокойно, без злобы. — Не надо так. Вернитесь в дом. Илья будет недоволен.

— Не подходите, — сказала я, пятясь к трассе. — Я вызову полицию.

— Не вызовете, — ответил Палыч. — Сети здесь нет. Глушилка.

Я посмотрела на телефон. Две полоски сети пропали. Ноль. Пусто.

— Пожалуйста, — прошептала я. — Отпустите меня. Я ничего не сделала. Я просто хочу домой.

— Домой? — Палыч усмехнулся. — Ваш дом теперь там, где скажет Илья. Извините, Полина Сергеевна. Приказано доставить.

Он сделал шаг ко мне. Я побежала.

Не в сторону поселка — туда нельзя. Вдоль трассы, прочь от машин, в темноту. Я бежала, спотыкаясь, падая, поднималась. Мужчины бежали за мной — не спеша, как будто знали, что я не убегу. И я не убегала.

Через пятьсот метров, когда легкие разрывались от боли, а ноги подкашивались, я споткнулась о корень дерева, растущего у обочины, и упала лицом вниз. Гравий впился в щеку, в руки. Я попыталась встать, но ноги не слушались.

— Хватит, — сказал Палыч, нависая надо мной. — Илья едет. Не позорьтесь.

Он не трогал меня. Стоял рядом, и его люди стояли по периметру. Они не прикасались, не связывали, не били. Просто стояли и ждали. Как будто у них было все время мира.

А я лежала на холодной земле, в гравии, в собственной крови и слезах, и понимала, что проиграла.

Фары ослепили меня.

Черный внедорожник подъехал и остановился в двух метрах. Двигатель заглох. Дверь открылась. Тяжелые шаги по гравию.

Я не смотрела. Я лежала, уткнувшись лицом в землю, и считала до ста. Может, если я не буду смотреть, это станет не по-настоящему. Может, я проснусь. Может, это все сон — и хмель, и побег, и эти люди, и он.

— Полина.

Голос. Низкий, хриплый, спокойный. Голос, от которого меня трясло еще вчера.

Я не ответила.

— Полина, встань.

— Пошел ты, — прошептала я в землю.

Он подошел ближе. Я услышала, как гравий хрустит под его ботинками. Потом — его руки. Сильные, теплые, жесткие. Они обхватили меня за плечи и подняли, как куклу. Я не сопротивлялась — сил не было. Только тело дрожало, и я не могла это контролировать.

Он поставил меня на ноги. Я стояла, шатаясь, и смотрела куда-то в сторону. Не на него. Не могла на него смотреть.

— Посмотри на меня, — сказал он.

Я молчала.

— Посмотри, сказал.

Он взял меня за подбородок — грубо, жестко, пальцами, которые жгли кожу. Повернул мое лицо к себе.

Я смотрела в его черные глаза и ненавидела себя за то, что боюсь. За то, что слезы текут по щекам, смешиваясь с кровью от царапин. За то, что не могу вырваться.

— Бежать вздумала? — спросил он. В голосе не было злости. Только… любопытство. И что-то еще. Что-то темное, от чего у меня внутри все переворачивалось.

— Отпусти, — прошептала я.

— Нет.

— Пожалуйста.

— Нет, Полина. — Он убрал руку с моего подбородка, но не отпустил плечи. — Ты теперь моя. Ты поняла это, когда я впервые тебя увидел. И когда ты смотрела на меня через лестницу. И когда зашла с чаем. И когда собрала рюкзак. Ты знала, что я тебя найду. Знала.

— Я ничего не знала, — сказала я, и голос мой сорвался. — Я не хочу быть твоей. Я не хочу этого. Отпусти меня, Илья. Пожалуйста, умоляю.

Он молчал. Смотрел на меня. Я видела, как его глаза скользят по моему лицу — по царапинам, по крови, по слезам. Как они задерживаются на каждой ссадине. Как темнеют.

— Ты поранилась, — сказал он. Не вопрос. — Хмель. Царапает больно. Я знаю.

— Отпусти, — повторила я.

— Нет. — Он шагнул ближе. Теперь между нами не было расстояния — я чувствовала его дыхание на своей щеке, запах дыма, одеколона и того же хмеля, который преследовал меня всю ночь. — Ты бежала. И я поймал тебя. Это игра, Полина. И я выигрываю.

— Это не игра, — прошептала я. — Это моя жизнь.

— А для меня игра, — ответил он. — И мне нравится, как ты в нее играешь.

Он обвел взглядом мои руки — исцарапанные, в крови, с порезанной ладонью, которую я все еще сжимала в кулак. Потом поднял глаза на мое лицо — следы от хмеля на щеке, на лбу, на подбородке.

— Беги еще, — сказал он. Голос стал ниже, почти шепотом. — Мне нравится, как ты оставляешь себя на моей территории.

Эти слова ударили меня под дых. Я почувствовала, как все внутри обрывается. Как последняя надежда — маленький огонек в груди — гаснет.

— Что ты со мной сделаешь? — спросила я.

— Отвезу домой. Обработаю раны. Накормлю. Уложу спать. А завтра мы продолжим разговор.

— И ты думаешь, я соглашусь?

— Ты уже согласилась, Полина. — Он коснулся пальцами моей щеки, провел по царапине. Больно, но я не дернулась. — Если бы ты не хотела быть моей, ты бы не бежала так отчаянно. Ты бы сдалась сразу. Но ты боролась. Ты царапалась, как дикая кошка. Ты оставила кровь на заборе, на трассе, на земле. Ты оставила себя на моей территории. И теперь я имею право забрать тебя.

— Это бред, — сказала я. — Ты сумасшедший.

— Возможно. — Он улыбнулся. Кривая улыбка, которая сделала его лицо еще более страшным. — Но сумасшедший, который будет о тебе заботиться.

Он обнял меня.

Я не ожидала. Думала, он ударит, свяжет, затащит в машину. Но он просто обнял — крепко, сильно, так, что мои руки оказались прижатыми к телу, а лицо — уткнувшимся ему в грудь. Я слышала, как бьется его сердце — ровно, спокойно. И как бьется мое — бешено, как у загнанного зверька.

— Не бойся, — сказал он мне в макушку. — Я не сделаю тебе больно. Никогда. Только если ты сама об этом попросишь.

— Я не попрошу, — прошептала я в его куртку.

— Посмотрим.

Он поднял меня на руки — легко, как пушинку. Я даже не пикнула. У меня не было сил сопротивляться. И может быть, желания тоже не было.

От него пахло хмелем. Горелым, терпким, как тот чай, который я разлила сегодня на ковер. Я закрыла глаза и провалилась в темноту.

Я очнулась в машине.

«Мерседес» — черный, кожаный, пахнущий дорогим освежителем и мужским потом. Я лежала на заднем сиденье, голова у меня была на чьих-то коленях. Чьих-то теплых, твердых.

Ильи.

Он сидел рядом, одной рукой держал меня за плечи, чтобы я не скатилась на пол. Другой — что-то делал с моей ладонью. Я приоткрыла глаза — он обрабатывал порез. Ваткой, смоченной в чем-то пахучем.

— Не дергайся, — сказал он, не глядя на меня. — Йод. Будет щипать.

— Убери руки, — прошептала я.

— Не уберу.

Он продолжил обрабатывать порез. Аккуратно, почти нежно. Не так, как я ожидала от человека, который только что поймал меня при попытке побега.

— Ты бы не убежала, — сказал он. — Даже если бы не было глушилки. Даже если бы ты добежала до такси. Ты бы не уехала из Москвы.

— Почему ты так уверен?

— Потому что твой отец остался бы здесь. И рано или поздно ты вернулась бы. Ты не хочешь быть дочерью, которая бросила отца в беде.

— Он бросил меня первым, — сказала я. — Он ушел от нас. Не звонил. Не писал. Пять лет.

— И ты все равно его не бросишь, — возразил Илья. — Потому что ты не такая. Ты — как хмель. Цепляешься за то, что считаешь своим. Даже если это тебя душит.

Я промолчала. Потому что он был прав.

— Зачем я тебе? — спросила я после долгой паузы. — Зачем тебе именно я? Девушка, которая не хочет быть с тобой. Которая боится тебя. Которая ненавидит тебя. Зачем?

Он помолчал. Я чувствовала, как его пальцы замерли на моей руке.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Не знаю, Полина. Я задаю себе этот вопрос с той секунды, как увидел твое фото на телефоне Палыча. И до сих пор не нашел ответа. Знаю только, что когда я смотрю на тебя, внутри меня что-то меняется. Что-то ломается. Что-то, что я считал железным.

— Это не любовь, — сказала я. — Это одержимость. Это желание владеть.

— Возможно. — Он отпустил мою руку, убрал ватку в аптечку. — Но я никогда не любил. Не умею. Может, это и есть моя версия любви — хотеть обладать до безумия.

— Это страшно.

— Я знаю.

Он посмотрел на меня. Я лежала на его коленях, моя голова касалась его бедер, и если бы я повернулась, то увидела бы его лицо в нескольких сантиметрах. Но я не поворачивалась. Смотрела в потолок машины и чувствовала, как слезы снова текут по щекам.

— Я не хочу быть твоей версией любви, — сказала я. — Хочу быть обычной. Хочу, чтобы меня любили, а не держали силой.

— Сила кончится, — сказал он. — Останется только ты и я. И, может быть, тогда ты поймешь, что я не так страшен, как кажусь.

— Ты страшнее, чем кажешься.

— Спасибо, — усмехнулся он. — Это лучший комплимент, который я слышал за долгое время.

Я закрыла глаза.

Машина ехала. Я не знала, куда — обратно в дом отца, или в другое место. Я не спрашивала. Мне было все равно.

Хмель царапал меня, хмель душил меня, хмель был везде.

И я начинала понимать, что от хмеля не убежать.

Мы приехали в дом отца.

Илья вышел первым, открыл мою дверь. Протянул руку. Я не взяла — вылезла сама, пошатываясь. Ноги болели, руки болели, лицо болело. Каждая царапина горела огнем.

— Зайди, — сказал он. — Ложись спать. Завтра утром я приеду.

— Ты не ночуешь здесь? — спросила я, и сразу поняла, как глупо это прозвучало. Как будто я хотела, чтобы он остался.

— Хочешь, чтобы остался? — спросил он.

— Нет.

— Жаль. — Он усмехнулся. — Я бы остался. Посидел бы с тобой. Заварил бы чай.

— Я не хочу твой чай.

— Заваришь сама. — Он кивнул на дверь. — Иди. Спи. Завтра будет новый день.

— И что в нем изменится?

— Ничего, — честно ответил он. — Ты по-прежнему будешь моей пленницей. Но, может быть, чуть меньше будешь меня бояться.

— Я не перестану тебя бояться, — сказала я.

— И правильно. — Он шагнул ко мне, коснулся пальцами моей щеки, провел по царапине. — Страх — это тоже чувство. Главное, чтобы он не убил все остальное.

Он ушел.

Я стояла на крыльце, смотрела, как черный внедорожник исчезает в ночи, и чувствовала, как ветер снова приносит запах хмеля из сада. Колючий, горький, пьянящий.

Я зашла в дом. Отец спал — я слышала его храп из спальни. Не вышел. Не спросил, где я была. Может, не заметил, что меня не было. Может, ему было все равно.

Я поднялась в свою комнату, разделась. Перед зеркалом я увидела себя — исцарапанную, в крови, с распухшими от слез глазами. На шее, на руках, на лице — красные полосы от хмеля. Как будто меня избили. Как будто я была жертвой насилия.

— Что ты делаешь, Поля? — спросила я свое отражение.

Отражение не ответило.

Я легла в кровать, укрылась одеялом, свернулась калачиком. В руке я сжимала мешочек с хмелем — тот самый, что привезла из Питера. Поднесла к носу.

Запах. Горький, успокаивающий, родной.

Я хотела заснуть. Но перед глазами все стоял он — Илья, его черные глаза, его руки на моих плечах, его голос: «Беги еще. Мне нравится, как ты оставляешь себя на моей территории».

И я понимала, что засну только тогда, когда перестану его бояться.

А это могло не случиться никогда.