Глава 5

Сознание возвращалось медленно, как рассвет над болотом — сначала серое, потом мутно-желтое, и только потом — резкое, болезненно яркое.

Я лежала на спине, укрытая мягким одеялом, и смотрела в потолок. Потолок был высоким, белым, с лепниной по краям — не мой. Где я? Дом отца? Нет, там потолки другие.

Повернула голову. Большая кровать, кожаное изголовье, темное дерево прикроватных тумб, тяжелые шторы на окнах, сквозь которые пробивался тусклый утренний свет. Комната пахла мужским одеколоном, деревом и... хмелем. Свежим, терпким, как в саду у отца, но другим — более чистым, что ли.

И потом — запах мужчины.

Не просто одеколон. Запах тела, кожи, волос — запах, который я вдыхала прошлой ночью, когда меня несли на руках. Ильи.

Я резко села.

Одеяло сползло, и я увидела, что на мне — мужская рубашка. Белая, хлопковая, с длинными рукавами, огромная на мне — сползает с плеча, болтается на бедрах. Моей одежды нигде не было видно. Ни джинсов, ни футболки, ни...

— Что за черт, — прошептала я.

Поднесла руку к лицу. Бинты. Мои руки были забинтованы — на предплечьях, на ладонях, на пальцах. Я потрогала щеку — тоже бинт. И на шее. И на лодыжках.

Воспоминания хлынули потоком.

Побег. Забор. Хмель, царапающий кожу. Кровь. Собаки? Нет, не собаки — люди Ильи. Палыч. Темный внедорожник. Его руки, подхватившие меня, когда я упала. Его голос: «Беги еще. Мне нравится, как ты оставляешь себя на моей территории».

А потом — темнота. Жар. Бред. Его голос сквозь туман: «Терпи, терпи, это поможет». И прикосновения — осторожные, почти нежные, которые я принимала за бредовое наваждение.

Значит, не наваждение.

Он лечил меня.

Всю ночь.

Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и пыталась собрать мысли в кучу. Тело болело — каждая царапина напоминала о себе тупой пульсирующей болью, мышцы ныли от бега и падений, голова кружилась от слабости.

Но я была жива.

И я была в его квартире.

В его рубашке.

В его постели.

Где он?

Я осмотрелась. Комната была большой — не меньше сорока метров. Темная мебель, дорогие ткани, на стенах — несколько картин, абстракция, которую я не поняла. У окна — кресло, в котором, видимо, он сидел ночью, судя по сбитому пледы. На прикроватной тумбочке — чашка с остатками чая, пузырек с лекарством, бинты, вата.

И — рамка с фотографией. Старая, выцветшая. Я взяла ее. Пожилая женщина с добрыми глазами, в платке, держит на руках маленького мальчика. Мальчик — светловолосый, с серьезным лицом, смотрит в камеру настороженно, как зверек. Илья? И его бабка? Та самая, которая научила его лечить хмелем?

Я поставила рамку на место. Не мое дело.

В комнату вела одна дверь — в коридор, насколько я могла судить. Я осторожно встала, ноги дрожали, но держали. Пол был теплым — подогрев? Дорого. Очень дорого.

Я подошла к двери, приоткрыла ее. Коридор. Большой, с высокими потолками, с картинами на стенах. Пахло кофе и выпечкой. Откуда-то доносился шум — кухня? Гостиная? Он был дома.

Я закрыла дверь.

Что делать? Бежать? Куда? Я в одной рубашке, босиком, без денег, без телефона, без сил. И на улице — его люди. Я не дура. Я понимала, что побег сейчас — это самоубийство.

Значит, нужно требовать.

Требовать, чтобы он отпустил меня. Объяснить, что у него нет права меня держать. Что я не вещь. Что я позвоню в полицию, в прокуратуру, куда угодно. Что я добьюсь, чтобы его посадили.

Я набрала воздуха в грудь, расправила плечи — насколько позволяла огромная рубашка — и вышла в коридор.

Я нашла его на кухне.

Кухня была огромной — как вся квартира. Белая, стерильно-чистая, с островом посередине и рядами блестящей техники. Он стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле. На нем были черные брюки и простая футболка, открывающая руки — сильные, с татуировками. Тот самый хмель обвивал его запястье, уходил под рукав.

Он обернулся, услышав мои шаги.

— Проснулась, — сказал он. Не вопрос, утверждение. — Как себя чувствуешь?

— Где моя одежда? — спросила я, игнорируя вопрос.

— Стирается. Кровь трудно отстирывать, но моя домработница знает, что делать.

— Я хочу уйти.

— Я знаю.

— Отпусти меня.

— Нет.

Я сжала кулаки — бинты натянулись, больно кольнуло. Но я не обратила внимания.

— Ты не имеешь права меня держать. Это похищение. Это статья. Ты сядешь.

Он усмехнулся. Кривая усмешка, которая делала его еще более опасным.

— Ты собираешься в полицию, Полина? Скажешь: «Меня похитил Илья Архипов»? А они спросят: «Почему вы были в его квартире? Почему вы были в его рубашке? Почему он лечил вас всю ночь?» Хорошая история. Только адвокаты разорвут ее в клочья.

— Я найду свидетелей. Твои люди. Палыч.

— Палыч — мой человек. Он подтвердит, что ты пришла добровольно. Что ты сама разделась и легла в мою постель. Что я не прикасался к тебе — кстати, это правда, я только лечил тебя, и ты это знаешь.

Я задохнулась от злости.

— Ты... ты чудовище.

— Я уже слышал. — Он выключил плиту, налил что-то в чашку. Кофе? Чай? Протянул мне. — Пей. Хмельной отвар. Для иммунитета.

Я не взяла. Я стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него с такой ненавистью, что, казалось, могла бы прожечь дыру в бетонной стене.

— Я не буду пить твой чай, — сказала я. — Я не буду ничего от тебя принимать. Я уйду отсюда, даже если мне придется выпрыгнуть из окна.

— Восьмой этаж, — спокойно заметил он. — Ты сломаешь шею. Я не рекомендую.

— Тогда я позвоню маме. Она вызовет полицию.

— Телефон у меня. Ты его обронила, когда бежала. Он разбит, но я починил. Хочешь поговорить с мамой? Пожалуйста. — Он достал из кармана мой телефон — черный, в тонком чехле, с трещиной на экране, но работающий. — Но я бы советовал не делать этого сейчас. Дай себе время прийти в себя.

Он протянул мне телефон. Я выхватила его, отступила на шаг.

— Что тебе нужно, Илья? — спросила я, сжимая телефон в здоровой руке. — Зачем я тебе? Только не говори про хмель. Я не верю в эту романтику.

Он помолчал. Поставил чашку на столешницу, прислонился к кухонному острову, скрестив руки на груди. Смотрел на меня — спокойно, без агрессии, но от этого взгляда мне становилось не по себе.

— Я покажу тебе кое-что, — сказал он. — Ты должна это увидеть.

Он достал из кармана брюк свой телефон, нажал несколько кнопок, протянул мне.

На экране было видео.

Я смотрела и не верила своим глазам.

Видео было снято в кабинете отца — я узнала стены, ковер, тот самый разлитый чай, который я уронила вчера. На кресле сидел отец — бледный, взъерошенный, с красными глазами. На столе перед ним лежали бумаги.

— Сережа, — голос на видео принадлежал Илье, который стоял за кадром. — Еще раз. Для записи.

— Я, Сергей Верещагин, — отец говорил тихо, безжизненно, как автомат, — добровольно соглашаюсь на брак моей дочери, Полины Сергеевны Верещагиной, с Ильей Алексеевичем Архиповым. Никто не оказывал на меня давления. Я действую по собственной воле.

— Теперь подпись, — сказал Илья.

Отец взял ручку. Рука его дрожала, но он поставил подпись. На бумаге. На нескольких бумагах.

Видео оборвалось.

Я стояла, сжимая телефон Ильи, и смотрела на почерк отца — знакомый с детства, размашистый, с загогулиной на букве «В». Он подписал мое замужество.

Как контракт.

Как купчую.

Как...

Я подняла глаза на Илью.

— Что это? — Голос мой сел до шепота.

— Договор, — сказал он. — Твой отец согласился на наш брак. Добровольно. Перед свидетелями. С подписью и печатью нотариуса — приглашенного, разумеется.

— Он не мог добровольно. Ты заставил его.

— Я показал ему доказательства его предательства. Он выбрал сделку. Ты — в обмен на жизнь и бизнес.

— Это не сделка. Это шантаж.

— Это бизнес, Полина. — Илья забрал у меня телефон, убрал в карман. — Твой отец — бизнесмен. Он умеет торговаться. Он уступил, потому что понял: ты — лучшая цена за его никчемную жизнь.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает что-то темное, горячее, неконтролируемое.

— Ты не получишь меня, — сказала я. — Даже если папа подписал все бумаги. Даже если ты поставишь в известность всех нотариусов мира. Я не выйду за тебя замуж.

— Выйдешь, — спокойно ответил он. — Потому что у тебя нет выбора.

— У меня всегда есть выбор.

— Какой? Умереть? — Он сделал шаг ко мне. — Сбежать? Но твой отец останется здесь. И если ты не выйдешь добровольно, я посажу его за решетку.

— За что? — Я отступила на шаг.

— За убийство, — сказал Илья. — Старого партнера. Ты знала, что у твоего отца был бизнес-партнер до меня? Евгений Козырев. Они вместе начинали в девяностых. Козырев исчез в 2008 году. Дело закрыли за отсутствием состава преступления. Но у меня есть доказательства. Ложные, разумеется. Но убедительные. Отпечатки пальцев, свидетели, финансовые переводы. Твой отец сядет лет на десять. Если не на пожизненное.

Я побледнела.

— Ты не сделаешь этого.

— Сделаю, — сказал он. — Если ты откажешься выходить за меня. Если сбежишь. Если попытаешься обратиться в полицию. Я уничтожу твоего отца. А потом — твою мать. Не физически, нет. Я не убиваю женщин. Но я сделаю так, что она потеряет все. Квартиру, работу, пенсию, репутацию. Ей придется переезжать в другой город. Начинать все сначала. В шестьдесят лет.

— Ты... — я не могла подобрать слова. — Ты чудовище.

— Я знаю, — повторил он. — Но я — чудовище, которое держит в руках судьбу твоей семьи. И если ты хочешь, чтобы они жили спокойно — ты выйдешь за меня замуж.

Он замолчал. Я смотрела на него и не могла поверить, что такой человек существует в реальности. Что небо не разверзлось, не ударила молния, не пришла кара божья. Он стоял передо мной — спокойный, уверенный, безнаказанный — и торговал моим будущим, как мешком картошки.

— Ты думаешь, я соглашусь? — спросила я тихо. — Ты думаешь, я позволю тебе купить меня за шантаж?

— Я не думаю, — ответил он. — Я знаю. Потому что ты любишь своих родителей. Даже отца, который тебя бросил. Даже мать, которая не смогла тебя защитить. Ты — хорошая дочь, Полина. Хорошие дочери жертвуют собой ради семьи.

Он попал в точку. Я ненавидела его за это.

Я оглянулась вокруг, ища что-нибудь тяжелое. Взгляд упал на горшок с растением — засушенным хмелем? Да, сухие стебли, шишки, торчащие из земли. Я схватила горшок обеими руками (бинты заныли, но я не обратила внимания) и швырнула в Илью.

Горшок полетел прямо в его лицо.

Но Илья был быстрее. Он уклонился — резко, легко, как будто всю жизнь тренировал уклоняться от летящих предметов. Горшок пролетел мимо, ударился о стену и разбился вдребезги. Земля, сухие корни, шишки хмеля рассыпались по полу. Запах горечи ударил в нос.

Я стояла, тяжело дыша, сжимая кулаки. В глазах темнело от ярости.

— Мерзавец, — прошипела я.

Илья посмотрел на осколки, потом на меня. В его глазах не было злости — было что-то другое. Удивление? Восхищение? Я не могла разобрать.

— Хороший бросок, — сказал он. — Не попала, но старалась. Оценка восемь из десяти.

— Я не играю в игры, Илья. Я хочу убить тебя.

— Знаю. — Он подошел ко мне — медленно, осторожно, как подходят к дикому зверю, который может укусить. — Что, если бы ты попала? Что бы ты делала потом?

— Радовалась бы.

— А потом? — Он остановился в шаге от меня. — Твой отец все равно был бы в моих руках. Я мог бы нажать на курок и после смерти. Мои люди выполнят приказ.

— Ты блефуешь.

— Я не блефую никогда, Полина. — Он взял мою руку — ту, бинтованную, с царапинами, которая все еще была сжата в кулак. Я попыталась вырвать, но он держал крепко. — Ты знаешь это, потому что чувствуешь. Я всегда говорю правду. Это моя слабость.

— Отпусти, — прошептала я.

— Не отпущу, — ответил он. — Но и бить не буду. Я же сказал: я не поднимаю руку на женщин.

— Ты уже поднял. Ты похитил меня. Ты угрожаешь моей семье. Ты не бьешь, но ты убиваешь по-другому.

— Может быть, — согласился он. — Но это не меняет сути. Ты станешь моей женой, Полина. Добровольно или нет — неважно. Но я надеюсь на добровольность.

— Не надейся.

— А я надеюсь. — Он отпустил мою руку. — Потому что хмель между нами вьется быстрее, чем ты думаешь.

Я замерла.

— Что ты сказал?

Он усмехнулся — той своей кривой усмешкой, от которой меня пробирала дрожь.

— Между нами, девочка, уже есть хмель. Он вьется там, где его не сеяли. Я чувствую его. Ты — чувствуешь? Когда смотришь на меня, когда бежишь, когда злишься — внутри что-то зеленеет, вьется, тянется. Это не я. Это хмель. Он решил за нас.

— Это бред, — сказала я, но голос дрогнул.

— Это правда, — ответил он. — Ты можешь его отрицать. Можешь бросать в меня горшки. Можешь ненавидеть меня. Но хмель никуда не денется. Он уже внутри тебя. В твоей крови. В твоем дыхании. В твоих снах. И однажды ты проснешься и поймешь, что не хочешь от него избавляться.

Я смотрела на него, и в груди у меня разрывалось что-то. Страх? Ярость? Или то самое, о чем он говорил — зеленое, живое, противное, что тянулось к нему вопреки моей воле?

— Я никогда тебя не полюблю, — сказала я.

— Не надо меня любить, — ответил он. — Просто не убегай. Просто останься. А остальное — дело хмеля.

Он повернулся и пошел к плите, как будто ничего не случилось. Налил отвар в чашку — ту самую, которую я не взяла. Поставил передо мной.

— Пей. У тебя все еще температура. И руки дрожат. Тебе нужно восстановиться, если хочешь снова попытаться бежать.

Я взяла чашку. Руки действительно дрожали — от слабости, от злости, от всего сразу.

Я пила.

Хмель обжигал горло, оседал горечью на языке, но что-то в нем было успокаивающее — какая-то древняя память тела о безопасности. Я закрыла глаза, сделала глоток, потом другой.

Он стоял у плиты, смотрел на меня. И я чувствовала, как между нами вьется то, чему нет имени.

Хмель.

Проклятый хмель.

Я допила чай, вернулась в спальню и села на кровать.

Мои вещи — чистые, сложенные стопкой — лежали на стуле. Джинсы, футболка, свитер. Даже кроссовки — вымытые, без грязи. Я оделась медленно, чувствуя, как бинты трутся о ткань, как тело ноет от каждого движения.

Я не знала, что делать.

Илья был прав — у меня не было выбора. Бежать — он найдет. Звать полицию — у него есть доказательства на отца. Сопротивляться — он сломает мою семью. Все пути вели к одному: я должна выйти за него замуж.

Но в моей голове теплилась слабая надежда. Может быть, я могла использовать его одержимость против него. Может быть, я могла сделать так, чтобы он сам меня отпустил. Если я притворюсь, если буду играть роль покорной невесты, если заставлю его поверить, что я смирилась — может быть, он расслабится, ослабит хватку. И тогда я смогу бежать.

Или...

Или я останусь.

Эта мысль пришла неожиданно, и я отшатнулась от нее, как от огня. Не может быть. Я не могла даже думать об этом. Он — чудовище. Он похитил меня. Он шантажирует моего отца. Он угрожает моей матери. Нет, нет и нет.

Но когда я закрывала глаза, я видела его руки — те, которые всю ночь лечили меня. Аккуратные, осторожные, почти нежные. Я чувствовала его запах — хмель, дым, опасность — и он почему-то не вызывал у меня отвращения. А его слова... «хмель вьется там, где его не сеяли» — они застревали в голове, пускали корни, прорастали сквозь ненависть.

— Что ты делаешь со мной? — прошептала я пустой комнате.

Ответа не было.

Я подошла к окну. Восьмой этаж. Внизу — двор, деревья, машины. И люди в черном — двое, ходят взад-вперед, безошибочно определяя тех, кто не должен войти и не должен выйти.

В бегах не было смысла.

Я вернулась на кровать, легла, свернулась калачиком. Вдохнула запах подушки — его запах, Ильи. Пахло хмелем.

Я плакала. Тихо, не всхлипывая, чтобы он не услышал. Слезы текли по щекам, падали на подушку, пропитывали наволочку.

Я плакала о себе. О своей свободе. О той жизни, которую у меня отнимали.

И о том, что в глубине души я уже знала: я не убегу. Не потому что не могу. А потому что хмель уже внутри меня.

И он не отпустит.

Через час он вошел в спальню.

Я не спала. Лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок. Тело все еще болело, но голова прояснилась — хмельной отвар сделал свое дело.

— Ты должна поесть, — сказал он. — Я приготовил суп.

— Я не хочу есть, — ответила я, не глядя на него.

— Поешь, — повторил он. — Я не уйду, пока не съешь.

Я села, посмотрела на него. Он стоял в дверях, держа поднос с тарелкой дымящегося супа, хлебом и стаканом сока. Заботливый. Слишком заботливый для похитителя.

— Ты играешь роль хорошего хозяина? — спросила я.

— Я играю роль мужчины, который хочет, чтобы его будущая жена была здорова, — ответил он. — Это не игра. Это интерес.

— Ты не умеешь интересоваться людьми.

— Ты права, — кивнул он. — Не умею. Но с тобой учусь.

Он поставил поднос на прикроватную тумбочку, сел в кресло у окна и выжидающе посмотрел на меня.

Я взяла ложку. Суп был вкусным — куриным, с лапшой, с зеленью. Я не ела почти сутки, и голод дал о себе знать. Я ела быстро, почти жадно, хотя хотела показать, что мне все равно.

— Хорошо, — сказал он, видя, что я ем. — Завтра я отвезу тебя к отцу. Соберешь вещи и переедешь ко мне окончательно.

Я подняла голову.

— Зачем мне переезжать к тебе? Я уже здесь.

— Ты здесь временно. Я хочу, чтобы у тебя была своя комната. Свои вещи. Чтобы ты чувствовала себя как дома.

— Мой дом — в Питере. У мамы.

— Теперь твой дом — здесь, — сказал он. — Рядом со мной.

Я положила ложку. Смотрела на него — на его черные глаза, на шрам на скуле, на татуировку с хмелем, которая обвивала его руку.

— Ты не оставишь мне выбора, да? — спросила я.

— Выбор всегда есть, Полина. — Он подался вперед, положил локти на колени. — Ты можешь ненавидеть меня. Можешь злиться. Можешь пытаться бежать. Это твой выбор. Но результат будет один. Ты станешь моей женой. Вопрос только времени и того, сколько шрамов мы оставим друг на друге, прежде чем это случится.

— А если я никогда не смирюсь?

— Тогда мы будем жить в вечной войне. — Он усмехнулся. — Я готов. Ты — готов?

Я молчала.

Он встал.

— Доедай. Я приду через час. Если захочешь принять душ — полотенца в шкафу. Моя рубашка, если хочешь, останется у тебя. Как напоминание о первой ночи.

Он ушел.

Я смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как хмель вьется у меня под кожей. Он сказал, что его не сеяли. Может быть, он прав. Может быть, хмель всегда был во мне — ждал своего часа, ждал Илью.

Я доела суп.

Выпила сок.

И пошла в душ.

Вода была горячей, обжигающей, и я стояла под ней долго — пока кожа не покраснела, пока не смыла с себя запах его постели, его рук, его хмеля.

Но запах остался.

Он был внутри.

И я не знала, смогу ли когда-нибудь от него избавиться.