Глава 6

Я не спал третью ночь подряд.

Это было не впервой — организм привык к бессоннице, к кофеину, к адреналину, который гонял кровь по венам вместо сна. Но сейчас причина была другой. Не война, не разборки, не страх за жизнь. Она.

Полина спала в моей спальне — в моей постели, на моих простынях, в моей рубашке. Дверь я не закрывал — хотел слышать, если она позовет. Она не звала. Она спала глубоко, тяжело — отвар хмеля делал свое дело, восстанавливал ее силы после вчерашнего безумия.

Я сидел в гостиной, в кожаном кресле, и смотрел на свои руки. На них еще оставался запах хмеля — от припарок, от отваров, от ее кожи, которую я касался всю ночь. Я поднес ладонь к лицу, вдохнул.

Пахло ею.

Не только хмелем — чем-то еще. Тем, что делало ее Полиной. Тем, что заставляло меня сходить с ума.

Я знал, что делаю, когда предложил ей сделку. Знал, что это неправильно. Знал, что она меня ненавидит. Но я не мог остановиться. Каждый раз, когда я пытался убедить себя, что нужно отпустить — что она не для меня, что я сломаю ее, что так нельзя, — я вспоминал ее глаза. Серо-зеленые, с крапинками, с вызовом и страхом одновременно. И понимал: не могу.

Не могу без нее дышать.

Это было похоже на зависимость. Я видел таких — наркоманов, алкоголиков, игроков. Они теряли все, но не могли остановиться. Я всегда презирал их за слабость. Теперь я стал одним из них. Моим наркотиком была она.

Я решил, что нужно действовать.

Не ждать, пока она смирится. Не давить, не угрожать — это было бы слишком просто. Я хотел, чтобы она коснулась меня сама. Чтобы ее пальцы легли на мою кожу не по принуждению, а из любопытства. Или из страха — но такого, который граничит с желанием.

Идея пришла внезапно.

Татуировка.

У меня их было много — на руках, на плечах, на спине. Каждая что-то значила: годы, победы, память о погибших друзьях. Но не было ни одной, которая была бы посвящена живому человеку. Ни одной, которая была бы сделана ради женщины.

Я хотел, чтобы Полина стала моей самой глубокой татуировкой. В прямом и переносном смысле.

Утром, когда она проснулась, я уже был на кухне.

Она вышла из спальни в моей рубашке — той самой, белой, которая болталась на ней, открывая ключицы и длинные стройные ноги. Волосы были влажными — она приняла душ. И пахла она теперь не только хмелем, но и моим мылом, моим шампунем. Как будто я пометил ее.

— Ты не спишь? — спросила она хриплым со сна голосом.

— Не сплю, — ответил я. — Садись. Завтрак готов.

Она села за стол, налила себе чай — сама, без моей помощи. Это был хороший знак. Она привыкала к этому пространству, к этим стенам, ко мне. Даже если привыкала через ненависть.

— Сегодня мы кое-куда поедем, — сказал я, ставя перед ней тарелку с яичницей и тостами.

— Куда? — Она не подняла глаз.

— В тату-салон.

Она замерла с вилкой в руке. Подняла на меня глаза — в них был страх и непонимание.

— Зачем?

— Я делаю новую татуировку. И я хочу, чтобы ты была рядом.

— Почему я?

— Потому что татуировка будет о тебе.

Она положила вилку. Лицо ее стало бледным — еще бледнее, чем обычно.

— Ты хочешь вытатуировать мое имя?

— Нет. — Я покачал головой. — Имена — это пошло. Я хочу хмель. На ребрах. Под сердцем.

— Хмель?

— Да. Хмель — это ты. Пахнешь хмелем, бесишь меня как хмель, спасаешь как хмель. Ты и есть мой хмель, Полина. Горький, колючий, пьянящий. Я хочу, чтобы он был на мне навсегда.

Она молчала. Смотрела на меня так, будто я сошел с ума. Может, так оно и было.

— Ты ненормальный, — сказала она наконец.

— Знаю.

— Зачем тебе это? Чтобы я чувствовала себя виноватой? Чтобы я думала, что ты меня любишь?

— Я не знаю, что такое любовь, — честно ответил я. — Но если это желание вырезать на своей коже символ человека, который тебя ненавидит — значит, да. Я тебя люблю.

Она отвернулась. Я видел, как дрожит ее рука, сжимающая чашку.

— Я поеду с тобой, — сказала она тихо. — Но не потому что хочу. А потому что у меня нет выбора.

— Выбор всегда есть, — повторил я свою любимую фразу. — Ты могла бы отказаться. Я бы не стал тащить тебя силой.

— Ты бы нашел другой способ заставить меня страдать.

— Возможно. — Я пожал плечами. — Но сегодня я хочу, чтобы ты была рядом не по принуждению. А потому что я тебя прошу.

Она допила чай, встала.

— Когда едем?

— Через час. Одевайся. Я дам тебе свою куртку — на улице холодно.

Она ушла в спальню. Я слышал, как она одевается — шорох ткани, стук пряжек. И думал о том, что сегодня мы пересечем еще одну границу. Не ту, где она становится моей женой по договору. А ту, где она становится частью меня — моей крови, моей кожи, моего безумия.

Тату-салон назывался «Needle and Sins» — Игла и Грехи. Место, где работали бывшие зеки, байкеры и художники с уголовным прошлым. Сюда не приходили делать цветочки на щиколотках. Здесь набивали судьбу.

Мастер, которого я вызвал специально, ждал нас. Его звали Шрам — из-за шрама через все лицо, от виска до подбородка. Он работал со мной не первый раз — делал татуировку на спине, когда я хоронил своего первого врага. Шрам не задавал вопросов. Он просто делал свое дело.

Но когда он увидел Полину — хрупкую, рыжую, в моей черной куртке, — его бровь поползла вверх.

— Илья, — сказал он, кивнув на нее. — Это кто?

— Моя невеста, — ответил я. — Полина.

Шрам присвистнул. Полина стояла у стены, скрестив руки на груди, и смотрела в пол. Она не смотрела на меня. Не смотрела на Шрама. Просто ждала, когда это закончится.

— Раздевайся до пояса, — сказал Шрам, указывая на кресло. — Будешь сидеть или лежать?

— Лежать, — ответил я. — На ребрах.

Я снял футболку, повесил на спинку стула. Полина подняла глаза — и замерла.

Я знал, что она видит. Мое тело было некрасивым в обычном понимании. Не рельефные мышцы бодибилдера, не гладкая кожа манекенщика. Шрамы. Множество шрамов — от ножевых, от пулевых, от осколков. Старые, белые, гладкие. Новые, розовые, еще не зажившие до конца. Карта боли, которую я носил на себе.

Она смотрела на эту карту — и в ее глазах мелькнуло что-то, чего я не ожидал. Не страх. Не отвращение. Что-то похожее на… сострадание? Или любопытство?

— Ложись, — сказал Шрам. — Эскиз я приготовил. Хмель, как ты просил. От ребра до ребра, под сердцем.

Я лег. Кресло было удобным, кожаным, с подголовником. Шрам обработал кожу антисептиком — я вздрогнул от холода. Потом приложил эскиз-перевод.

— Нравится? — спросил он.

Я посмотрел. Хмель — ветвистый, с крупными шишками и резными листьями — тянулся от левого ребра к правому, обвивая грудную клетку, как живой. Красиво. Жутко. Идеально.

— Начинай, — сказал я.

Шрам включил машинку. Игла зажужжала, коснулась кожи. Боль была знакомая — острая, горячая, чистая. Я закрыл глаза и попытался расслабиться.

— Ты как, Полина? — спросил я, не открывая глаз. — Не стошнит?

— Я в порядке, — ответила она. Голос дрожал.

— Подойди ближе. Посмотри.

Помолчала. Потом я услышал ее шаги — тихие, неуверенные. Она подошла к креслу, встала сбоку, откуда ей было видно, как игла входит в мою кожу, как капли крови смешиваются с черной краской, как под рукой Шрама рождается хмель.

— Больно? — спросила она.

— Да, — ответил я. — Но я люблю эту боль. Она напоминает, что я живой.

— Ты и так живой.

— Для кого? — Я открыл глаза, посмотрел на нее. — Для своих людей? Для врагов? Для бизнеса? Нет, Полина. Я был мертвым последние десять лет. Пока ты не появилась.

Она отвела взгляд. Но не ушла.

Шрам работал молча. Игла жужжала, кожа горела, но я почти не чувствовал боли. Я смотрел на Полину, на ее лицо — бледное, сосредоточенное, с бинтом на щеке. Она смотрела на татуировку, на мои шрамы, на кровь — и не отворачивалась.

Это было больше, чем я просил.

Через два часа Шрам закончил.

— Дыши, — сказал он, вытирая кожу влажной салфеткой. — Не шевелись. Сейчас нанесу мазь и заклею пленкой.

Я посмотрел на результат.

Хмель был идеальным. Каждая шишка — с прожилками, каждый лист — с прожилками, каждый стебель — с колючками. Он лежал на моих ребрах, обвивал грудную клетку, тянулся к сердцу. Черно-серый, с легкой зеленцой в тенях. Живой.

— Хорошо, — сказал я. — Очень хорошо.

— Заживать будет недели две, — сказал Шрам. — Не мочись, не чеши, мажь мазью. И девушку — аккуратно, не дави на ребра.

Полина покраснела. Шрам усмехнулся, собрал инструменты и вышел в соседнюю комнату, оставив нас одних.

Я сел в кресле, придерживая пленку на боку. Полина стояла рядом, сжимая в руках свою куртку.

— Ты хотел, чтобы я посмотрела, — сказала она. — Я посмотрела. Теперь я могу идти?

— Нет. — Я протянул к ней руку. — Подойди ближе.

Она не двинулась.

— Пожалуйста, — добавил я.

Это слово — «пожалуйста» — было чужим на моем языке. Я не говорил его никому последние лет пятнадцать. Но для нее я готов был научиться заново.

Она подошла. Теперь между нами было не больше вытянутой руки.

— Коснись, — сказал я, отклеивая край пленки, открывая свежий, еще влажный хмель. — Пальцем. Осторожно.

— Зачем?

— Хочу, чтобы ты почувствовала. Чтобы ты оставила свой след на моей коже. Пока краска еще не впиталась, пока можно.

Она смотрела на татуировку — на шишки, на листья, на стебли, которые обвивали мои ребра. Потом перевела взгляд на мое лицо. В ее глазах была борьба — между желанием отказаться и тем самым проклятым любопытством, которое она не могла победить.

— Если я откажусь? — спросила она.

— Я не заставлю, — сказал я. — Но я попрошу. Это важно для меня.

Она медленно подняла руку. Пальцы ее дрожали — так же, как тогда, когда она уронила чашку с чаем. Она коснулась моей татуировки — кончиками пальцев, легко, как касаются раненой птицы, боясь сделать больно.

Кожа горела под ее пальцами. Не от иглы — от нее. Я чувствовал, как тепло ее руки проникает внутрь, в кровь, в кости, в самый центр, где прячется страх и боль.

— Теперь пообещай, — сказал я, глядя ей в глаза.

— Что обещать? — Голос ее сорвался.

— Что ты не будешь врать мне в постели.

Она замерла. Палец застыл на моей коже.

— Ты... что?

— Я сказал: не будешь врать в постели, — повторил я спокойно. — Не будешь притворяться, что хочешь меня, если не хочешь. Не будешь играть роль, чтобы потом сбежать. Там, где мы будем вместе — в моей постели, в моем доме, в моей жизни, — должна быть правда. Даже если эта правда — ненависть.

— Ты требуешь от меня честности? — усмехнулась она. — От пленницы?

— Я требую от женщины, которая станет моей женой, — ответил я. — Пленница может врать. Жена — нет.

Она сжала губы. В глазах закипали слезы — или злость. Я не мог разобрать.

— Я ненавижу тебя, — прошептала она.

— Это правда? — спросил я.

— Да.

— Тогда я принимаю. — Я накрыл ее руку своей. — Ты не будешь врать в постели, Полина. Если ненавидишь — скажешь. Если захочешь уйти — скажешь. Если однажды... если однажды захочешь остаться — тоже скажешь.

— Этого не случится.

— Посмотрим.

Она попыталась убрать руку, но я держал крепко.

— Отпусти, — сказала она.

— Я отпущу, когда ты скажешь: «Я, Полина, обещаю не врать тебе, Илья, в постели». Просто слова. Они ничего не значат.

— Если они ничего не значат, зачем тебе это?

— Хочу слышать твой голос, когда ты говоришь правду. Даже такую.

Она молчала. Я ждал. Тишина затягивалась, как вязкая патока. Шрам возился в соседней комнате, звенели инструменты. Где-то на улице сигналила машина. А мы стояли друг напротив друга, и между нами вился хмель — теперь уже не только в саду, не только в чае, но и на моей коже, под ее пальцем.

— Я, Полина, обещаю не врать тебе, Илья, в постели, — сказала она наконец.

Голос ее был ровным, безжизненным. Как у робота, который повторяет заученную фразу. Но за этой ровностью я слышал дрожь — тонкую, как паутина.

— Хорошо, — сказал я и отпустил ее руку.

Она отступила на шаг, сложила руки на груди. Смотрела на меня с ненавистью — искренней, настоящей, той, которую нельзя подделать.

— Ты доволен? — спросила она.

— Нет, — ответил я. — Но это начало.

Я встал, заклеил пленку обратно, надел футболку. Полина стояла у стены, глядя в сторону.

— Илья, — сказала она вдруг.

— Да?

— Ты сказал, что я могу говорить правду. Даже если это ненависть.

— Да.

— Тогда слушай. Я ненавижу тебя за то, что ты сделал с моим отцом. За то, что ты держишь меня здесь. За эту татуировку — она не делает тебя романтичным, она делает тебя безумцем. Я ненавижу твой запах, твой голос, твои руки, которыми ты меня лечил. И я никогда — слышишь? — никогда не полюблю тебя. Даже если ты вырежешь мое имя на своем сердце ножом.

Я слушал. Каждое слово впивалось в меня, как игла Шрама — остро, больно, но эта боль была нужна. Она была живой.

— Спасибо за правду, — сказал я. — Я запомню.

— Запомни, — ответила она. — И больше никогда не проси меня клясться. Я не люблю клятвы.

— А я не люблю ложь, — сказал я. — Мы квиты.

Мы вышли из салона на холодный октябрьский воздух. На улице моросил дождь — мелкий, противный, как будто сама природа была недовольна тем, что произошло.

Я открыл дверь машины, помог Полине сесть (она отстранилась, но не сильно — у нее не было сил бороться с мелочами), сел за руль.

— Куда теперь? — спросила она.

— Ко мне. Отдыхать. Тебе нужно восстанавливаться.

— А тебе — зализывать татуировку, — усмехнулась она.

— И это тоже.

Я завел двигатель. Мы выехали на трассу, и я чувствовал, как хмель на моих ребрах пульсирует в такт сердцу. Новая татуировка — это открытая рана. Она будет болеть, воспаляться, чесаться. Но потом заживет и станет частью меня. Так же, как Полина должна была стать частью меня. Даже если сейчас она говорит, что ненавидит.

Мы ехали в тишине. Она смотрела в окно — на серое небо, на мокрые деревья, на встречные машины. Я смотрел на дорогу. Но краем глаза видел ее профиль — острый подбородок, длинные ресницы, рыжие волосы, выбившиеся из-под капюшона.

— Полина, — сказал я.

— Что?

— Тот поцелуй, который я тебе обещал. Я не дал его тогда, в кабинете. Ты была больна. Но сейчас ты почти здорова.

Она повернулась ко мне. В глазах — страх и вызов.

— Ты хочешь поцеловать меня?

— Хочу.

— А если я откажусь?

— Тогда я не буду, — сказал я. — Клятва работает в обе стороны. Ты не врешь мне в постели — я не беру силой. Договор?

Она помолчала.

— Договор, — сказала она тихо.

Я свернул на обочину, заглушил двигатель. Дождь барабанил по крыше, стекла запотели изнутри. В машине было тепло, пахло кожей, кофе и ею — хмелем, мылом, болезнью, жизнью.

— Илья, — сказала она. — Зачем тебе это? Если я тебя ненавижу, если я никогда тебя не полюблю — зачем тебе мой поцелуй? Что ты получишь?

— Твою правду, — ответил я. — Поцелуй тоже может быть правдой. Даже если он ненавидящий. Я хочу его почувствовать.

Она смотрела на меня долго. Я выдержал взгляд. Я умею ждать.

И она сделала первый шаг.

Сама.

Она наклонилась ко мне через подлокотник — медленно, неуверенно, как человек, который идет по тонкому льду. Я не двигался. Не помогал. Не приближался.

Она коснулась моих губ своими.

Холодными. Дрожащими. Неумелыми.

Это был не поцелуй страсти — это был поцелуй отчаяния. Поцелуй, которым она проверяла — смогу ли я удержаться? Нарушу ли я обещание? Возьму ли силой?

Я не брал.

Я сидел неподвижно, позволив ей целовать меня так, как она хотела. Ее губы скользили по моим — сухие, шершавые, неумелые. Она не знала, как целоваться. Или знала, но сейчас забыла от страха.

Я не отвечал. Ждал.

Она отстранилась.

— Ненавижу, — прошептала она, и в этом шепоте было столько боли, что у меня сжалось сердце.

— Я знаю, — ответил я.

И тогда я поцеловал ее сам.

Не грубо, не жадно — хотя все внутри меня кричало о том, чтобы взять, подмять, заставить. Я поцеловал ее так, как будто она была хрупкой — хрупче любой вещи в моей жизни. Медленно, нежно, осторожно.

Она не отстранилась. Не закричала. Не ударила. Она замерла — как кролик перед удавом, как хмелевая шишка перед тем, как ее раздавят.

Я чувствовал вкус ее губ — горьковатый, как хмель, и сладкий, как надежда. Я чувствовал, как дрожит ее тело — не от страха, нет, от чего-то другого. От того, что она не могла объяснить. От того, что хмель внутри нее начинал виться в ответ.

Я отстранился первым. Посмотрел в ее глаза — серо-зеленые, влажные, расширенные.

— Ты умеешь целоваться, — сказал я. — Не ври, что нет.

Она вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Это ничего не значит, — сказала она. Голос сел, стал хриплым.

— Значит, — возразил я. — Это значит, что хмель внутри тебя живой. Даже если ты хочешь его убить.

— Я его убью.

— Не сможешь, — сказал я. — Хмель не убивается. Он может спать годами, но проснется от одного прикосновения. Как сейчас.

Я завел двигатель, выехал на трассу.

Она сидела молча, отвернувшись к окну. Но я видел, как дрожит ее рука на колене. И как она кусает губу — ту самую, которую я только что целовал.

Я улыбнулся про себя.

Она еще не знала, но шаг уже был сделан. Хмель вошел в ее кровь.

Может быть, не сегодня. Может быть, не завтра. Но однажды она проснется и поймет, что ненависть и желание — это две стороны одного растения.

И я буду рядом, чтобы собрать урожай.

Дома я снял футболку, чтобы обработать татуировку.

Полина сидела на диване в гостиной, сжимая в руках чашку с чаем — хмельным, конечно, другого я не заваривал. Смотрела на меня. На мои шрамы, на свежую татуировку, которая уже начала воспаляться и краснеть.

— Больно? — спросила она.

— Терпимо, — ответил я, нанося мазь.

— Ты мог бы не делать этого.

— Мог бы. Но тогда я не был бы собой.

Я закончил, заклеил пленкой, надел чистую футболку. Подошел к ней, сел рядом на диван. Она отодвинулась — чисто рефлекторно, но не сильно.

— Полина, — сказал я. — Я хочу, чтобы ты знала. Я не буду тебя насиловать. Не буду бить. Не буду морить голодом. Ты будешь жить здесь как хозяйка, а не как пленница. Но ты не уйдешь. Это — мое единственное условие.

— Ты думаешь, что забота и комфорт заменят мне свободу? — спросила она.

— Нет, — ответил я. — Но они заменят тебе страх. А без страха рано или поздно приходит привычка. А без привычки — кто знает?

— Ты невыносим, — сказала она, но в ее голосе не было прежней злости. Только усталость.

— Я знаю, — улыбнулся я. — Пей чай. Завтра будет новый день.

Она допила чай, встала.

— Я пойду спать, — сказала она. — Не в твою кровать. На диване.

— Хорошо, — кивнул я. — Я принесу одеяло.

Я принес одеяло, подушку. Постелил ей на диване. Она легла, отвернулась к стене.

— Илья, — сказала она в темноту.

— Да?

— Тот поцелуй. Я хочу, чтобы ты знал. Я его не хотела.

— Я знаю, — ответил я. — Но ты его не остановила.

Она молчала.

— Спокойной ночи, Полина.

— Ненавижу тебя, — прошептала она.

— И я тебя, — ответил я. — Спокойной ночи.

Я ушел в спальню, лег на кровать — ту, где еще хранился запах ее тела. Закрыл глаза.

На ребрах пульсировал хмель — новая татуировка, новая боль, новая надежда.

Она ненавидит меня. Но она поцеловала меня сама. Она не оттолкнула.

Хмель вьется.

Я подожду.