Глава 7

Свадьба была через три дня.

Илья не спрашивал моего согласия. Он не спрашивал, какое платье я хочу, какие цветы, какую музыку. Он просто поставил перед фактом: завтра в десять утра приедет стилист, в двенадцать — регистрация в загсе, в два — банкет. Банкет в его ресторане. Гостей — пятьдесят человек. Все «свои».

— Кто эти «свои»? — спросила я, сидя на диване в его гостиной, сжимая чашку с остывшим чаем.

— Мои люди, — ответил он. — Партнеры. Друзья. Те, кому я доверяю.

— Криминал, — сказала я. — Бандиты.

— Бизнесмены с тяжелым прошлым, — поправил он. — Не будь ханжой, Полина. Твой отец тоже из этого мира. Ты просто не знала.

Я замолчала. Он был прав.

В день свадьбы стилист — высокая холодная женщина с идеальным маникюром — приехала ровно в десять. Она привезла с собой огромный чемодан с косметикой, несколько платьев на выбор и… венок.

— Это что? — спросила я, глядя на венок, который лежал на бархатной подушке.

— Ваш свадебный аксессуар, — ответила стилист с профессиональной улыбкой. — Илья Алексеевич настоял. Вместо фаты. Из хмеля. Очень необычно, очень стильно.

Я взяла венок в руки.

Он был сделан из свежего хмеля — зеленые стебли, резные листья, крупные шишки желто-зеленого цвета. Он пах горечью и землей. Пах садом отца. Пах моим побегом, моими царапинами, моей кровью.

— Я не буду это надевать, — сказала я.

— Илья Алексеевич сказал, что вы будете, — мягко ответила стилист. — И посоветовал не спорить.

Я надела венок.

В зеркале отражалась чужая девушка. Бледная, с красными глазами (я не спала всю ночь), в белом платье — простом, шелковом, без кружев и вышивки. И на голове — венок из хмеля, который делал ее похожей на жрицу древнего культа. Жрицу, которую приносят в жертву.

— Вы прекрасны, — сказала стилист. — Илья Алексеевич будет в восторге.

Я не ответила.

Загс был обычным — серое здание, колонны, очереди из счастливых пар. Но нас провели без очереди. У Илья везде были свои люди.

Он ждал меня у входа.

Черный костюм, белая рубашка, никакого галстука. В петлице — хмель. Не роза, не гвоздика. Хмель. Маленькая веточка с шишкой. Он смотрел, как я выхожу из машины, как иду к нему по ступенькам — медленно, нехотя, как на эшафот.

— Ты красивая, — сказал он, когда я подошла.

— Ненавижу тебя, — ответила я.

— Я знаю, — улыбнулся он. — Но сегодня ты станешь моей женой. И это важнее ненависти.

Он взял меня за руку. Я не вырывалась — бесполезно.

Внутри, в зале регистрации, нас ждали гости. Пятьдесят человек — мужчины в дорогих костюмах, женщины в вечерних платьях, с бриллиантами и холодными глазами. Я узнала Палыча — он сидел в первом ряду, кивнул мне, как старой знакомой. Рядом с ним — Шрам, тату-мастер, с заклеенным пленкой лицом. Другие лица — жесткие, скуластые, с татуировками на шеях и кистях.

И ни одного человека, который был бы на моей стороне.

Отец сидел в углу, бледный, осунувшийся, с красными глазами. Он не смотрел на меня. Он смотрел в пол. Он продал меня — и не мог смотреть мне в глаза.

Матери не было. Илья сказал, что ее приглашать не стоит — «она только расстроится». Я не спорила. Я не хотела, чтобы мать видела это позорище.

Регистраторша — пожилая женщина с добрым лицом — зачитала стандартные фразы. «Согласны ли вы, Илья...» — «Да». «Согласны ли вы, Полина...» Я молчала. Илья сжал мою руку. Больно.

— Да, — прошептала я.

— Объявляю вас мужем и женой. Поцелуйтесь.

Илья наклонился ко мне. Я зажмурилась. Его губы коснулись моих — холодные, сухие. Ничего общего с тем поцелуем в машине. Формальность. Обязательство. Клеймо.

Гости зааплодировали. Я открыла глаза и увидела, как Палыч вытирает слезу. Бандит плакал на моей свадьбе. Абсурд.

— Теперь ты моя жена, — сказал Илья, отстраняясь. — Навсегда.

— Только по бумаге, — ответила я.

— Только по бумаге, — согласился он. — Пока.

Банкет был в его ресторане — «Хмель». Дорогое место, с хрустальными люстрами, белыми скатертями, живой музыкой. Я сидела во главе стола, рядом с Ильей, и смотрела, как гости едят, пьют, веселятся.

Для них это был праздник. Для меня — поминки.

— Тост за молодых! — провозгласил Палыч, поднимая бокал. — Илья, ты мужик что надо. Нашел себе девку — огонь. Рыжая, как хмель, глазастая. Пусть у вас будет все — и любовь, и достаток, и дети.

Люди зааплодировали. Я не пила. Илья налил мне шампанского — я не притронулась. Тогда он налил хмельного чая. Этот я выпила. Хотя бы от этого не кружилась голова.

— Ты не ешь, — сказал он мне на ухо, когда гости отвлеклись на танцы. — Тебе нужно есть. У тебя еще силы не восстановились.

— Я не голодна.

— Поешь, — повторил он. Не попросил — приказал.

Я взяла вилку и сделала вид, что ем. Кусок не лез в горло.

Отец подошел ко мне, когда Илья отошел поговорить с кем-то из гостей.

— Полина, — сказал он. Голос его дрожал. — Прости меня. Прости, дочка. Я не хотел.

— Не хотел? — я посмотрела на него. — Ты продал меня, папа. Как вещь. Как мешок хмеля на рынке.

— Он бы убил меня, — прошептал отец. — И тебя. И мать. У меня не было выхода.

— Выход всегда есть, папа. Ты просто выбрал свою шкуру.

Он опустил голову и отошел. Больше он ко мне не подходил.

Илья вернулся, сел рядом, положил руку мне на талию.

— Твой отец выглядит несчастным, — заметил он.

— Он и есть несчастный, — ответила я. — Ты сделал его несчастным.

— Нет, — возразил Илья. — Он сам сделал себя несчастным, когда решил меня обмануть. Я просто предъявил счет.

— И я — часть этого счета.

— Самая дорогая часть, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. — Самая ценная.

Он наклонился, поцеловал меня в висок. Я не отстранилась — не было сил. Венок из хмеля давил на голову, как корона, которая была мне не по размеру.

— Ты — мой сорт, — сказал он мне на ухо. — Особый. Дикий, как хмель, который растет у забора. Но я тебя одомашню. Даже если ты будешь царапаться и вырываться. Я умею ждать. И умею приручать.

— Я не животное, — прошептала я.

— Нет, — согласился он. — Ты лучше. Ты мой хмель. Без тебя я не могу. А без меня ты задохнешься от скуки. Посмотрим, кто кого одомашнит.

Он поднял бокал, чокнулся с Палычем, засмеялся. А я сидела и смотрела на кольцо на своем пальце — тяжелое, золотое, с крупным рубином. Обручальное. Клеймо.

Гости танцевали, пили, кричали «горько». Я оставалась на месте, как дерево, которое посадили не в ту почву. Хмель на моей голове шелестел, пах горечью и смертью.

Или свободой?

Я уже не понимала.

Вечер закончился.

Илья вез меня в свою квартиру — теперь уже в нашу квартиру. Наследство. Он сидел за рулем, я — на пассажирском сиденье, сжимая в руках венок из хмеля, который сняла с головы, как только мы вышли из ресторана.

— Зачем тебе это? — спросила я, глядя на хмелевые шишки. — Зачем венок? Зачем вся эта театральность?

— Я хотел, чтобы ты выглядела как хмельная фея, — ответил он. — Хотел, чтобы все видели: ты — моя. Отмеченная моим растением.

— Твоим растением?

— Моим символом. — Он бросил на меня быстрый взгляд. — Хмель — это я. И ты теперь часть меня. Как шишка на стебле.

Я засмеялась — горько, невесело.

— Ты говоришь как поэт, Илья. А поступаешь как палач.

— Поэты тоже умеют убивать, — сказал он. — Только не ножами, а словами. Я предпочитаю ножи.

Он замолчал. Я тоже.

Когда мы вошли в квартиру, я почувствовала, как сердце забилось быстрее. Первая брачная ночь. Я не была девственницей — у меня был парень в Питере, два года, обычные отношения, обычный секс. Но сейчас все было иначе. Не потому что я не хотела (хотя не хотела). А потому что я была не свободна.

— Иди в спальню, — сказал Илья. — Я приду через десять минут.

— Может, не надо? — спросила я. Голос дрогнул.

— Надо, — ответил он. — Ты моя жена. Это часть сделки.

Я пошла в спальню. Села на кровать — ту самую, где лежала больная, в его рубашке. Комната теперь выглядела иначе — шторы были задернуты, на прикроватной тумбочке горела свеча. Романтика? Или издевательство?

Я разделась сама. Медленно, нехотя, как раздеваются перед казнью. Сняла платье, повесила на стул. Осталась в белье — белом, кружевном, которое выбрала для меня стилист. «Илья Алексеевич любит простоту, но с изюминкой», — сказала она.

Я легла на кровать, накрылась одеялом до подбородка. Ждала.

Он вошел ровно через десять минут. Раздетый до пояса — я видела его татуировки, шрамы, свежий хмель на ребрах, который еще не зажил и выглядел красным, воспаленным. Он подошел к кровати, сел на край.

— Боишься? — спросил он.

— Да, — честно ответила я.

— Хорошо. — Он кивнул. — Бояться — нормально. Я не буду делать больно, если ты не будешь сопротивляться.

— Это называется шантаж, — сказала я.

— Это называется забота, — возразил он. — Я мог бы взять силой. Не беру.

Он лег рядом, придвинулся. Я чувствовала жар его тела через одеяло, запах хмеля и виски, которым он запивал тосты на банкете. Он убрал одеяло, провел рукой по моему плечу — грубыми, мозолистыми пальцами.

— Какая ты гладкая, — сказал он. — Как шелк.

— Не трогай меня, — прошептала я.

— Не могу, — ответил он. — Ты моя жена. Ты — мой хмель.

Он начал целовать меня. Не нежно, как в машине — нет. Грубо, жадно, как будто хотел выпить меня всю, оставить от меня только пустую оболочку. Я лежала и смотрела в потолок, считала трещины на побелке. Одна, две, три.

— Посмотри на меня, — сказал он.

Я посмотрела. В его глазах не было нежности — было желание. И что-то еще. Что-то, что он пытался спрятать.

— Тебе больно? — спросил он, когда входил в меня.

— Да, — прошептала я. Было больно. Не физически — душевно.

— Терпи, — сказал он. — Скоро пройдет.

Он двигался ритмично, тяжело дышал. А я лежала и думала о том, как хмель вьется у забора, как колючки царапают кожу, как я бежала по трассе, как падала, как он поймал меня. И как сейчас он брал меня — и это было похоже на то, как хмель душит дерево, на которое он взобрался.

— Ты плачешь? — спросил он, останавливаясь.

Я коснулась щеки — она была мокрой.

— Да, — сказала я. — Плачу.

Он замер. На секунду мне показалось, что он сейчас остановится, отодвинется, скажет: «Прости, я не могу». Но он не сказал.

— Плачь, — сказал он. — Но не останавливайся.

Он продолжил.

Я закрыла глаза и плакала. Плакала о себе, о своей свободе, о матери, о том, какой я была до Ильи — веселой, живой, независимой. Плакала, потому что чувствовала, как он забирает это у меня, кусочек за кусочком.

Когда он кончил, я лежала неподвижно, глядя в потолок. Он отодвинулся, лег на спину.

— Было хорошо, — сказал он.

— Не для меня, — ответила я.

— Для тебя тоже, — возразил он. — Ты просто не хочешь признавать.

Я отвернулась к стене, подтянула колени к груди. Он не трогал меня. Молчал. Потом я услышала, как он встал, надел штаны, вышел из спальни.

Я думала, он ушел в душ. Или на кухню выпить. Или просто оставил меня одну.

Через пятнадцать минут он вернулся.

— Пей, — сказал он, протягивая мне чашку. Горячую, с паром.

— Что это? — спросила я, садясь.

— Хмельной отвар. С ромашкой и медом. Для сна.

Я взяла чашку. Пальцы дрожали — от слабости, от слез, от унижения.

— Зачем тебе это? — спросила я. — Ты взял меня, что хотел. Зачем теперь заботиться?

— Ты не поняла, — сказал он, садясь на край кровати. — Я не только беру. Я еще и отдаю. Заботу. Лекарство. Покой.

— Это не покой, — сказала я, поднося чашку к губам. — Это хмель. Он усыпляет, а не лечит.

— Иногда усыпление — лучшее лекарство, — ответил он. — Когда слишком больно, хочется просто вырубиться. Я даю тебе эту возможность.

Я пила. Отвар был горьким, но мед смягчал горечь. Пахло домом, мамой, садом, который больше не был моим. Пахло Ильей.

— Ты странный, — сказала я, когда допила.

— Я знаю, — кивнул он.

— Ты берешь силой, а потом варишь мне чай. Ты чудовище, но ты заботишься о том, чтобы я спала спокойно. Это нелогично.

— Любовь нелогична, — сказал он.

— Это не любовь, — ответила я, отдавая ему пустую чашку.

— А что?

— Не знаю. Но не любовь.

Он поставил чашку на тумбочку, лег рядом. Не прикасаясь. Просто лежал и смотрел в потолок.

— Засыпай, — сказал он. — Завтра будет новый день.

— И что в нем изменится?

— Ничего, — честно ответил он. — Ты будешь такой же моей. Но, может быть, чуть меньше будешь плакать.

Я закрыла глаза. Хмельной отвар делал свое дело — мысли путались, веки тяжелели, тело расслаблялось против воли.

Перед сном я подумала: он прав. Хмель усыпляет. И когда я сплю, я не чувствую боли.

Может быть, это и есть его версия заботы — сделать так, чтобы я не чувствовала, что он делает мне больно.

И это было страшнее его угроз.

Я проснулась утром одна.

На подушке остался запах его одеколона и хмеля. В комнате было тихо, шторы раздвинуты — солнце заливало спальню светом. Я села, посмотрела на себя в зеркало. Бледная, с красными глазами, с синяками на шее — следы его губ, которые он оставил, когда целовал меня.

Тело болело. Не сильно — так, как болит после долгого бега или тяжелой работы.

Я встала, надела его рубашку — ту самую, в которой ходила первые дни. Пошла на кухню.

Он стоял у плиты, варил кофе. Повернулся, услышав мои шаги.

— Доброе утро, жена, — сказал он.

— Доброе утро, муж, — ответила я.

Слова дались с трудом. Как будто я примеряла чужую одежду.

— Как спалось?

— Как убитой, — честно сказала я. — Твой отвар работает.

— Я рад, — он улыбнулся. — Завтрак готов. Садись.

Я села за стол. Он поставил передо мной тарелку с омлетом, тостами, овощами. Апельсиновый сок. И маленькую чашку — с хмельным чаем.

— Ты думаешь, что сможешь меня приручить? — спросила я, глядя на чай.

— Думаю, — ответил он, садясь напротив. — Хмель тоже сначала кажется диким. Но если его посадить в нужную почву, поливать, ухаживать — он становится ручным. Дает урожай.

— Я не хмель, — сказала я. — Я человек.

— Знаю, — кивнул он. — Поэтому я и готов ждать. С хмелем проще.

Я взяла чашку. Попила. Горько.

— Ты вчера был груб, — сказала я после паузы.

— Прости, — ответил он.

Я не ожидала извинений.

— Ты мог бы быть нежнее.

— Мог бы, — согласился он. — Но я не умею. Я не был нежным никогда. Ни с кем. Но с тобой попробую.

— Не надо, — сказала я. — Лучше будь собой. Так я хотя бы знаю, чего ожидать.

— Ты уверена?

— Да.

Он помолчал, потом кивнул.

— Хорошо. Тогда не удивляйся, если я буду брать тебя грубо. И не удивляйся, если после этого буду заваривать тебе чай. Это я. Целиком.

— Ты говоришь о себе как о монстре, — сказала я.

— Я и есть монстр, — ответил он. — Но монстр, который хочет, чтобы его жена была здорова и счастлива. Даже если счастье — это просто сон без кошмаров.

Я допила чай, поставила чашку на стол.

— Я никогда не буду счастлива с тобой, — сказала я.

— Не говори «никогда», — ответил он. — Слово «никогда» очень длинное. За ним может прятаться что угодно.

Он встал, убрал посуду в посудомойку. Потом подошел ко мне, наклонился, поцеловал в макушку — нежно, почти по-отечески.

— Сегодня я уезжаю по делам. Буду к вечеру. Ты останешься здесь. Телефон оставляю, но сеть глушится — не обижайся. Это для твоей же безопасности.

— Ты оставляешь меня в золотой клетке, — сказала я.

— Клетка не золотая, — усмехнулся он. — Клетка хмельная. Но дверь не запираю. Просто за ней — я. И я всегда вернусь.

Он ушел.

Я сидела на кухне, смотрела на чашку из-под хмельного чая и понимала, что вчерашняя ночь была не самым страшным. Самое страшное — это утро. Это его извинения. Это его забота. Это его чай.

Потому что когда враг заботится о тебе — ты перестаешь видеть в нем врага. А без врага — с кем бороться?

И тогда ты остаешься одна со своим страхом.

И с хмелем, который вьется внутри.