Глава 8

Месяц.

Тридцать дней. Семьсот двадцать часов. Сорок три тысячи двести минут.

Я считал время с того момента, как она стала моей женой. Не потому что я ждал, когда это кончится. Потому что каждый день, каждый час, каждую минуту я чувствовал, как что-то во мне меняется. Тает. Перестраивается.

Я — Илья Архипов, человек, который не боялся ничего и никого, — боялся одного: что она уйдет.

Она не уходила. Она жила в моей квартире — теперь уже нашей квартире. Спала в моей постели — иногда со мной, иногда на диване, когда особенно злилась. Ела мою еду — я нанял повара, потому что готовить она не умела (или не хотела). Пользовалась моей ванной, моим шампунем, моим полотенцем. И пахла теперь не только хмелем, но и мной.

Я думал, что это сделает меня счастливым.

Но это сделало меня слабым.

Я заметил это не сразу. Сначала — мелочи. Я стал приходить домой раньше, хотя раньше мог ночевать в офисе неделями. Я стал следить за тем, что она ест — чтобы не худела, чтобы не болела. Я стал покупать ей подарки — книги, которые она читала, одежду, которую она носила, хмель, который она заваривала.

Хмель.

Она заваривала его каждый вечер. Ставила чайник, кипятила воду, бросала в заварник сухие шишки, добавляла ромашку, мяту, мед — по своему рецепту. Процеживала, разливала по чашкам, подавала мне с улыбкой.

— Пей, — говорила она. — От нервов.

Я пил. Чай был горьковатым, терпким, с легким сладким послевкусием — как она сама. Я пил и чувствовал, как напряжение уходит, как мышцы расслабляются, как голова становится тяжелой.

— Хороший чай, — говорил я.

— Мамин рецепт, — отвечала она.

Я не проверял. Зачем? Моя жена — хрупкая, безоружная, запуганная — не могла причинить мне вреда. Или могла?

Я узнал правду случайно.

Это был вечер пятницы. Я вернулся домой раньше обычного — часов в шесть. Она не ждала меня — обычно я приезжал к девяти. Она стояла на кухне, у плиты, и что-то варила в маленькой кастрюльке. Я зашел тихо — хотел сделать сюрприз.

— Полина, — сказал я, входя.

Она вздрогнула. Резко обернулась, прикрывая кастрюльку крышкой.

— Ты рано, — сказала она. Голос дрогнул.

— Дела закончились, — ответил я. — Что варишь?

— Чай. Хмельной. Как обычно.

Я подошел к плите, отодвинул ее руку, поднял крышку.

В кастрюльке кипела темно-зеленая жидкость — хмель, ромашка, мята. И еще что-то. Крошечные белые гранулы, которые не растворялись до конца, плавали на поверхности, как мелкий град.

— Это что? — спросил я, показывая на гранулы.

— Сахар, — быстро сказала она. — Я кладу сахар, чтобы не горчило.

Я взял щепотку гранул, поднес к носу, лизнул. Не сахар. Сахар сладкий и тает на языке. Это было горьковато-химическим, с легким металлическим привкусом, который я узнал.

Снотворное.

Дешевое, легкое — то, что продается в аптеках без рецепта. В больших дозах вызывает сонливость, слабость, потерю координации. В малых — просто заставляет хотеть спать.

Я посмотрел на Полину. Она побледнела, закусила губу, сжала руки на груди — защитная поза.

— Сколько? — спросил я тихо.

— Что сколько?

— Сколько ты мне это подсыпаешь?

— Я не... — начала она, но я перебил.

— Не ври. Я знаю вкус снотворного. У меня люди на этом сидят.

Она замолчала. Смотрела на меня с вызовом, но подбородок дрожал.

— Третью неделю, — сказала она наконец. — Немного. Чтобы ты спал.

— Чтобы сбежать, — поправил я.

— Да.

Я смотрел на нее. Маленькая, рыжая, с бинтами, которые уже сняла, но шрамы от хмеля остались — тонкие белые полосы на щеках, на руках. Красивая. Злая. Отчаянная.

— Зачем ты мне говоришь? — спросил я.

— Ты сам спросил. Я не вру в постели и на кухне тоже. Помнишь клятву?

— Помню.

Я выключил плиту, вылил чай в раковину. Она не протестовала. Стояла молча, смотрела, как темная жидкость уходит в слив, как на дне кастрюли остаются мокрые шишки хмеля.

— Я не буду пить этот чай больше, — сказал я.

— Как хочешь, — ответила она. — Я его тоже пить не буду. Там снотворное только для тебя.

Я усмехнулся. Она была честной.

— Иди в спальню, — сказал я.

— Зачем?

— Поговорим.

Она пошла. Не спорила. Я знал, что она ждала этого — подозрений, разоблачения, наказания. Может быть, даже надеялась, что я ударю — тогда у нее будет причина меня ненавидеть еще сильнее.

Я не ударил.

Она сидела на кровати, поджав ноги, обхватив колени руками. Смотрела в пол. Я стоял у двери, скрестив руки на груди.

— Ты хотела сбежать, — сказал я.

— Да.

— Когда?

— Сегодня. Я уже собрала рюкзак. Ждала, когда ты выпьешь чай и уснешь.

— А если бы я не уснул?

— Ты всегда засыпаешь. За последние три недели ты спал как убитый. Я думала, снотворное действует.

— Действует, — кивнул я. — Я просто привык к твоим уловкам. Я не пил этот чай три дня. Подменял на обычный, когда ты не видела.

Она подняла голову. В глазах — удивление и страх.

— Ты знал?

— Заподозрил. Неделю назад. У меня начали путаться мысли по утрам, хотя спал я долго. Это нетипично для меня. Я всегда просыпаюсь бодрым, даже после двух часов сна.

— И ты не сказал?

— Ждал, когда ты попытаешься сбежать. Хотел поймать, — я усмехнулся. — Ты не подвела.

Она встала. Сжала кулаки.

— Ты играешь со мной, — сказала она. — Как кошка с мышкой.

— Нет, — ответил я. — Я дал тебе шанс. Ты могла бы сбежать, пока я спал. Но ты добавила снотворное в чай — ты хотела быть уверенной, что я не проснусь. Это была не игра. Это была попытка.

— Удачная? — спросила она с вызовом.

— Нет. Потому что я не сплю на этом чае. А ты думала, что сплю.

Она побледнела еще сильнее.

— Где рюкзак? — спросил я.

— В прихожей.

— Принеси.

Она вышла, вернулась через минуту с рюкзаком — тем самым, который привезла из Питера. Я открыл его. Джинсы, две футболки, паспорт, немного денег, зарядка, бутерброды. И маленький мешочек с хмелем — ее, мамин, целебный.

— Ты серьезно думала, что убежишь? — спросил я.

— Надеялась, — ответила она.

— Отсюда? Из квартиры на восьмом этаже? С охраной внизу и на улице? С глушилкой, которая блокирует связь?

— Надежда умирает последней, — сказала она.

Я закрыл рюкзак, бросил на пол.

— Вари дальше, — сказал я.

Она не поняла.

— Что?

— Чай. Вари дальше.

— Ты же сказал, что не будешь его пить.

— Не буду. Но ты будешь варить. Каждый вечер. Как ритуал.

— Зачем?

— Чтобы ты помнила: даже если я сплю, я не выпущу тебя. Даже если ты добавишь снотворное — я не выпью. Но ты будешь варить. Для меня. Потому что запах хмеля успокаивает меня. Потому что твои руки, когда ты завариваешь чай, перестают дрожать. Потому что в этом ритуале — вся ты. И вся я.

Она смотрела на меня, как на сумасшедшего.

— Ты болен, — сказала она.

— Знаю, — кивнул я. — И ты — мой хмель, детка. Горечь моя. Одержимость моя. Лекарство мое.

Я подошел к ней, взял за плечи, повернул к кровати.

— Ложись, — сказал я.

— Зачем?

— Спать. Я тоже. Я устал.

— Ты не будешь меня наказывать?

— За что? За попытку сбежать? За то, что поила меня снотворным? — я усмехнулся. — Полина, я сам виноват. Я стал слабым. Я поверил в твою заботу. Я позволил себе расслабиться. Это я должен наказать себя.

— Ты странный, — прошептала она.

— Я знаю.

Я лег на кровать, не раздеваясь. Она стояла у кровати, не зная, что делать.

— Ложись, — повторил я. — Не бойся. Я не трону тебя.

Она легла. На самый край, отвернувшись к стене.

Я смотрел в потолок и думал о том, как она отравила меня. Не снотворным — собой. Своим запахом, своим голосом, своим присутствием. Я стал зависим от нее, как от хмеля. И теперь, когда я понял это, было уже поздно.

— Полина, — сказал я в темноту.

— Что?

— В следующий раз, когда захочешь сбежать, беги сразу. Не жди, когда усну. Не добавляй в чай отраву. Просто беги. И посмотрим, кто быстрее.

— Ты быстрее, — ответила она.

— Да, — согласился я. — Я всегда быстрее. Но ты хотя бы попробуешь.

Она замолчала.

Я закрыл глаза.

Хмель пах от ее волос, от ее кожи, от подушки, на которой она спала. Я вдыхал этот запах и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не от любви — от привычки. От зависимости. От той странной, болезненной связи, которая возникала между палачом и жертвой, когда жертва начинала заботиться о палаче.

Она хотела меня убить — снотворным, побегом, равнодушием. Но она не знала: я уже мертв. С того самого момента, как увидел ее на лестнице. Я был мертв — и воскрес только ради того, чтобы быть рядом с ней.

Утром я проснулся от того, что она сидела на кровати и смотрела на меня.

— Ты храпишь, — сказала она.

— Я не храплю, — ответил я.

— Храпишь. Когда спишь на спине.

— Ты много знаешь о моих привычках.

— Я месяц с тобой в одной постели. Волей-неволей узнаешь.

Я сел, протер глаза. Она была в моей рубашке — снова. Волосы растрепаны, глаза сонные, на щеках следы от подушки. Красивая. Живая.

— Сегодня я уезжаю по делам, — сказал я. — Вернусь вечером. Ты останешься здесь.

— Как обычно, — кивнула она.

— Сваришь чай? — спросил я.

— Хмельной? — усмехнулась она.

— Да. Без снотворного.

— Откуда ты знаешь, что я не добавлю?

— Потому что я попросил без снотворного. А ты не врешь. Даже на кухне.

Она помолчала, потом кивнула.

— Сварю, — сказала она. — Но ты все равно не будешь пить.

— Буду, — сказал я. — Сегодня буду. Потому что ты не добавишь.

Она встала, пошла на кухню. Я смотрел ей вслед — на ее босые ноги, на рубашку, которая сползала с плеча, на рыжие волосы, падающие на спину. И думал о том, что этот месяц изменил нас обоих.

Она стала смелее. Я — слабее.

Она стала хитрее. Я — доверчивее.

Она стала моим хмелем. А я — ее пленником, который не может уйти, даже если дверь открыта.

Я встал, пошел на кухню. Она уже кипятила воду, бросала в заварник шишки хмеля.

— Смотри, — сказала она, показывая пустые руки. — Никаких гранул. Чистый хмель.

— Верю, — сказал я.

Я сел за стол, положил руки на столешницу. Она налила чай, поставила передо мной. Я взял чашку, подул, сделал глоток. Горько. Терпко. Пахло детством, бабкой, домом. Пахло ею.

— Вкусно, — сказал я.

— Мамин рецепт, — ответила она, садясь напротив.

— Твоя мама знает, что ты замужем?

— Нет. — Она опустила глаза. — Я сказала, что уехала в командировку. Надолго.

— А отец?

— Отцу все равно. Он продал меня — ему стыдно. Он не звонит.

— А ты ему?

— Нет.

Мы замолчали. Я пил чай, она смотрела в окно.

— Илья, — сказала она.

— Да?

— Зачем тебе все это? Если ты знаешь, что я хочу сбежать, что я добавляю тебе снотворное, что я ненавижу тебя — зачем ты держишь меня?

Я поставил чашку.

— Потому что мы — хмель, Полина. Два стебля, которые вьются вокруг одной опоры. Если один вырвать — второй засохнет. Я не могу без тебя.

— Ты можешь без меня, — возразила она. — Ты жил двадцать семь лет без меня. И проживешь еще столько же.

— Жить — могу, — признал я. — Дышать — нет.

Она отвернулась, но я видел, как дрожит ее рука, сжимающая край стола.

— Ты говоришь красивые слова, — сказала она. — Но красивые слова не отменяют того, что ты сделал.

— Не отменяют, — согласился я. — Но у нас есть время. Много времени.

— Зачем тебе время? Чтобы я полюбила тебя? Не дождешься.

— А я никуда не спешу, — улыбнулся я. — Я умею ждать. Хмель не торопится. Он вьется медленно, но верно.

Она встала, забрала чашку, унесла в раковину.

— Ты ненормальный, — сказала она, стоя ко мне спиной.

— Знаю, — ответил я. — Но это не лечится. Только хмелем.

Вечером, когда я вернулся, она сидела на диване с книгой. Не сбежала. Не пыталась. Сидела и читала, как будто ничего не случилось.

— Ты не убежала, — сказал я, снимая куртку.

— Не убежала, — согласилась она. — Охрана внизу.

— Ты могла бы попробовать. Через окно, как в прошлый раз.

— Восьмой этаж, — напомнила она. — Ты сам сказал — сломаю шею.

Я сел рядом. Она отодвинулась, но не сильно.

— Я подумала, — сказала она, не глядя на меня.

— О чем?

— О твоих словах. Что ты не можешь без меня дышать.

— И что?

— Это зависимость, Илья. Не любовь. Ты подсел на меня, как на наркотик. Это пройдет.

— Не пройдет, — сказал я. — Я проверял.

— Когда?

— Сегодня. Я не пил твой чай три дня. Не было ни ломки, ни абстиненции. Но я скучал. По запаху. По твоим рукам, которые заваривают. По тому, как ты ставишь чашку передо мной.

— Ты скучал по ритуалу, — возразила она. — Не по мне.

— А ты — по чему?

Она замолчала.

— Я ни по чему не скучаю, — сказала она. — Я хочу домой.

— Домой? — я усмехнулся. — В Питер? К маме, которая не знает, что ты замужем? К отцу, который продал тебя? Твой дом — здесь. Хотя бы пока.

Она закрыла книгу, положила на колени.

— Ты веришь в бога, Илья?

— Нет.

— А я верила. Когда была маленькой. Просила у него, чтобы папа вернулся. Не вернулся. Потом просила, чтобы ты меня отпустил. Не отпускаешь. Значит, бога нет.

— Или он есть, — сказал я, — но он на моей стороне.

Она посмотрела на меня — долго, пристально, как будто видела впервые.

— Ты опасный человек, — сказала она.

— Я знаю.

— Но ты не злой.

— Ты так думаешь?

— Да. Я видела злых людей. Ты просто сломанный. Как хмель. Снаружи колючий, внутри — лекарство.

Она сказала это без насмешки, без ненависти. Просто — сказала. И это было страшнее всего.

Потому что, когда жертва начинает видеть в палаче не чудовище, а сломанного человека, — она перестает быть жертвой.

Она становится соучастницей.

Я встал, подошел к окну. За стеклом — ночной город, огни, звезды, которых не видно из-за иллюминации.

— Полина, — сказал я, не оборачиваясь.

— Да?

— Ты не уйдешь. Не потому что я тебя держу. А потому что ты сама не хочешь.

— Это неправда, — сказала она.

— Кто тебе мешает сейчас? Я у окна. Дверь открыта. Охрана — да, но если ты скажешь, что хочешь выйти, они пропустят. Я им приказал слушаться тебя как меня. Ты могла бы уйти прямо сейчас.

Тишина.

Я обернулся.

Она сидела на диване, сжимая книгу в руках, и смотрела на меня. В глазах — паника. Не потому что я поймал ее. А потому что она поняла: я прав. Дверь не заперта, охрана не преграда. Она могла бы уйти.

Но она не уходила.

— Почему? — спросил я. — Почему ты здесь?

— Я не знаю, — ответила она. Голос дрогнул. — Не знаю, Илья. Может быть, потому что мне некуда идти. Может быть, потому что я боюсь, что ты догонишь. Может быть, потому что...

Она замолкла.

— Что? — спросил я.

— Потому что хмель, — прошептала она. — Проклятый хмель.

Я подошел к ней, сел рядом, взял ее руку. Она не вырвала.

— Ты мой хмель, Полина, — сказал я. — Ты спасла меня от бессонницы, от пустоты, от самого себя. Я не знаю, как ты это делаешь. Но я не хочу знать. Я хочу просто быть рядом. Даже если ты ненавидишь меня. Даже если травишь снотворным. Даже если бежишь.

— Ты больной, — сказала она.

— Знаю, — кивнул я. — Вылечи меня.

Она посмотрела на наши руки — ее тонкие пальцы в моих грубых. На шрамы от хмеля на ее запястьях. На татуировку на моем предплечье.

— Я не умею лечить, — сказала она.

— Умеешь, — ответил я. — Хмелем.

Она засмеялась — горько, невесело.

— Хмель — это ты, Илья. Ты — мое лекарство и мой яд.

— Пусть так, — сказал я. — Лишь бы ты не уходила.

Она не ответила. Но она не ушла.

И это было началом конца — или началом чего-то нового.