Глава 12

Я не знаю, сколько прошло времени после того, как они сломали мне палец. Часы слились в один бесконечный день. Боль стала фоновой, как шум за окном. Я сидела на стуле в подвале, сжимала здоровой рукой сломанный мизинец и думала о нём.

«Он придёт. Он обязательно придёт».

Шаман ушёл, оставив меня с одним охранником. Тот сидел у лестницы, ковырялся в телефоне, иногда поглядывал на меня. Молодой, лет двадцати пяти, с пустым лицом и татуировкой на шее — паук. Я запомнила его. Он был тем, кто держал меня, когда ломали палец.

— Пить, — попросила я. Голос сел, я еле говорила.

Он не ответил.

— Пить, пожалуйста.

— Заткнись, — бросил он.

Я замолчала. Смотрела на него, на его телефон, на пистолет на поясе. В голове крутилась одна мысль: «Если я не сделаю что-то сама — он умрёт, пытаясь меня спасти».

Я вспомнила убежище. Вспомнила, как Андрей учил меня стрелять. Как говорил: «Ты сильнее, чем думаешь». Я верила. Но сила — это не только умение терпеть. Сила — это умение действовать, когда все шансы против тебя.

Я огляделась. Вокруг — бетонные стены, пол, трубы. На полу, в углу, валялся мусор. Пустые бутылки, окурки, какие-то тряпки. И — моя куртка. Они сняли её, когда притащили. Она лежала в метре от меня.

В кармане куртки был пузырёк валерианки.

Я знала, что он там. Я всегда носила валерианку с собой. И сейчас эта маленькая стеклянная бутылочка была моим единственным оружием. Не пистолет, не нож — пузырёк с дешёвыми таблетками от тревоги. Какая ирония. Я всю жизнь глотала их, чтобы успокоиться. А теперь собиралась использовать как дубину.

Я представила, что сказал бы Андрей. «Ты ненормальная», — наверное. И усмехнулся бы. А потом поцеловал.

Охранник отвернулся, уставился в телефон. Я осторожно, стараясь не скрипеть стулом, потянулась к куртке. Верёвки врезались в запястья, но я терпела. Каждое движение отдавалось болью в сломанном пальце — он распух, стал горячим, пульсировал. Пальцы здоровой руки почти коснулись кармана.

— Ты чего? — охранник поднял голову.

Я замерла.

— Чешется, — сказала я. — Рука затекла.

Он подошёл, проверил верёвки. Затянул туже. Я закусила губу, чтобы не закричать. Боль была адской — верёвка сдавила сломанный палец, и я почувствовала, как что-то хрустнуло внутри. Мир поплыл перед глазами, но я не издала ни звука.

— Сиди смирно, — сказал он и вернулся на место.

Я выдохнула. Сердце колотилось так, что, казалось, грудная клетка не выдержит. Но я не сдалась. Я ждала.

«Ты сильнее, чем думаешь», — звучало в голове. Я сжала здоровую руку в кулак, разжала. Снова. Чтобы кровь не застаивалась. Чтобы быть готовой.

Охранник смотрел в телефон, иногда зевал. Ему было скучно. Он не воспринимал меня как угрозу. Связанная девушка со сломанной рукой — что она может сделать? Я мысленно благодарила его за самоуверенность. Она давала мне шанс.

Я снова потянулась к куртке. Медленно, миллиметр за миллиметром. Верёвки впивались в запястья, оставляя красные полосы. Я дышала через раз, стараясь не шуметь. Мои пальцы нащупали край кармана. Ещё немного. Ещё.

Я коснулась пузырька. Стекло было гладким, холодным. Я обхватила его пальцами, вытащила. Зажала в ладони. Сердце прыгало где-то в горле, но я заставила себя успокоиться.

«Не сейчас. Жди».

***

Через час — или через вечность — наверху раздались выстрелы.

Охранник вскочил, схватил пистолет. Прислушался. Выстрелы повторились — ближе. Крики. Мат. Я узнала бы этот голос среди тысячи — Андрей. Он кричал что-то неразборчивое, но я чувствовала: он близко.

— Сиди, — бросил он мне и побежал наверх.

Я осталась одна. Связанная, со сломанным пальцем, в подвале без окон.

«Сейчас или никогда».

Я не знала, что происходит наверху. Но я слышала выстрелы — один, второй, третий. Чей-то вскрик. Звук падающего тела. Андрей шёл по зданию, как танк — медленно, неумолимо. Я знала, что он ранен — иначе не кричал бы. Он всегда молчал, когда был в порядке. Крики означали боль. А боль означала, что время на исходе.

Я не могла ждать, пока он доберётся до меня. Я должна была помочь себе сама.

Я извернулась, дотянулась до куртки — теперь уже не таясь, потому что охранник ушёл. Пальцы скользнули по карману. Я вытащила пузырёк. Зубами открутила крышку — скотч на рту был снят ещё при первом допросе, губы запеклись, но я справилась.

Валерианка. Обычная, дешёвая валерианка. Десять таблеток в стеклянной бутылочке. Я высыпала таблетки на пол — они рассыпались по бетону белыми точками. Пустой пузырёк. Но не совсем пустой — остался запах, осталась тяжесть. Стекло было толстым, крепким. Таким, которым можно ударить.

Я сжала его в здоровой руке и стала ждать.

Сверху донеслись ещё выстрелы. Потом тишина. И снова — выстрелы. Один. Два. Три. Я считала. Семь. Восемь. Девять. Десять. Пистолет Андрея был рассчитан на восемь патронов. Значит, он перезарядился. Или взял чужой.

Тишина затянулась. Я затаила дыхание.

Шаги на лестнице. Не Андрея — слишком тяжёлые, неуклюжие. Я сжала пузырёк.

Охранник вернулся. Бледный, с пистолетом в дрожащей руке. На плече — кровь? Нет, не его. Чужая.

— Твой ублюдок здесь, — сказал он. — Один. Мочит всех.

— Он сильный, — ответила я. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

— Заткнись.

Он подошёл ко мне, наставил пистолет. Я смотрела на ствол и не боялась. Потому что если он сейчас выстрелит — я хотя бы не увижу, как умирает Андрей. Но я не хотела умирать. Я хотела жить. С ним.

Охранник нервничал. Смотрел на лестницу, прислушивался. Выстрелы стали ближе. Кто-то закричал — страшно, по-звериному. Потом — тишина.

— Чёрт, — сказал охранник. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Он подбежал к лестнице, выглянул. Я слышала, как наверху что-то упало — тяжело, с грохотом. Андрей сражался. Может быть, с кем-то из последних. Может быть, уже истекал кровью. Я закусила губу, чтобы не закричать.

Охранник вернулся, схватил меня за волосы.

— Если он войдёт — я убью тебя первой, — прошипел он. — Поняла?

Я чувствовала его дыхание — кислое, с перегаром. Его пальцы сжимали мои волосы так, что кожа на голове горела. Но я не дёргалась. Я смотрела ему в глаза и ждала.

— Поняла, — ответила я спокойно.

Он ослабил хват. Повернулся к лестнице. И в этот момент я увидела его. Тень в проёме. Быструю, бесшумную.

Охранник не заметил. Он смотрел в другую сторону.

— Он идёт, — сказала я. — Слышишь?

— Заткнись! — он снова схватил меня за волосы, приставил пистолет к виску.

Я замерла. Холод металла обжёг кожу.

Шаги на лестнице. Тяжёлые, быстрые. Охранник вскинул пистолет, направил на проём.

— Стой! — закричал он. — Я стреляю!

Вместо ответа — выстрел. Охранник вскрикнул, выронил оружие — пуля попала ему в плечо. Он схватился за рану, отступил к стене, зажимая кровь рукой. И в этот момент я ударила.

Я не думала. Не рассчитывала. Просто размахнулась здоровой рукой и со всей силы врезала пузырьком валерианки ему по голове.

Стекло разбилось. Таблетки разлетелись. Охранник охнул, пошатнулся, схватился за затылок. Кровь потекла между пальцами — тёмная, густая. Он посмотрел на меня — удивлённо, непонимающе — и осел на пол. Пистолет выпал, откатился в сторону.

Я сидела, сжимая в руке горлышко разбитого пузырька. Дышала тяжело, как после забега. Сердце колотилось где-то в горле. В голове звенело.

— Твою мать, — прошептала я. — Я сделала это.

Я сделала это. Я, аптекарша, которая всю жизнь боялась собственной тени, оглушила бандита пузырьком валерианки. Если бы кто-то сказал мне месяц назад, что я буду этим хвастаться, я бы рассмеялась. Но сейчас мне не было смешно. Только пульсировала боль в сломанном пальце и стучало сердце.

И в этот момент в подвал вошёл он.

Танк. Андрей. Весь в крови, с пистолетом в руке, с лицом, которое ничего не выражало — пока он не увидел меня. Пока не увидел охранника на полу, разбитый пузырёк, мои руки в крови — не моей? Или моей?

Он замер. Глаза расширились.

— Юля? — его голос сел. — Ты...

— Я оглушила его, — сказала я. Губы дрожали, но я улыбнулась. — Валерианкой.

Он посмотрел на пузырёк, на охранника, на меня. И рассмеялся. Сквозь боль, сквозь усталость, сквозь кровь, которая текла из раны на плече. Смеялся он хрипло, надрывно, как тогда, в первую ночь, когда я сунула ему таблетку в рот.

— Моя девочка, — сказал он, опуская пистолет. — Моя девочка.

Он подошёл, разорвал верёвки. Я упала в его объятия. Он пах порохом, кровью и потом. Но для меня это был запах дома. Запах защиты. Запах любви.

— Ты ранен, — сказала я, чувствуя липкую влагу на его плече. Моя здоровая рука нащупала рваную рану — пуля прошла навылет, но крови потеряно много.

— Пустяки. — Он поцеловал меня в макушку. — А ты? Палец?

— Сломали. Но я терпела. Как ты учил.

— Ты сильнее, чем я думал, — сказал он. — Сильнее, чем кто-либо.

Он подхватил меня на руки — я была лёгкой, как перо, потому что не ела почти сутки. Я обхватила его за шею здоровой рукой, прижалась. Чувствовала, как он шатается — потеря крови давала о себе знать. Но он нёс меня, не останавливаясь.

— Пошли, — сказал он. — Здесь скоро будет полиция.

— Твои?

— Мои. — Он усмехнулся. — Теперь уже и твои.

Мы поднялись наверх. Я не смотрела по сторонам — не хотела видеть тела, которые он оставил за собой. Но я слышала. Запах пороха и свежей крови. Тишину, которая бывает только после боя. Он нёс меня по коридору, мимо разбитых дверей, мимо опрокинутой мебели, мимо лужи, в которой отражался тусклый свет.

— Положи меня, — попросила я. — Ты истекаешь кровью.

— Несу.

— Андрей...

— Я сказал — несу.

Я замолчала. Он вынес меня на улицу. Серое небо, холодный ветер, запах осени и гари. Машина с открытыми дверями, рядом — Сергей, с автоматом. Он перевязывал свою руку — тоже был ранен.

— Живы? — спросил Сергей.

— Живы, — ответил Андрей. Он опустил меня на заднее сиденье, сам сел рядом. — В больницу. Быстро.

Сергей завёл мотор. Машина рванула с места, взвизгнув шинами.

Я смотрела на Андрея. Он был бледен, губы синие, на плече — глубокая рана, из которой всё ещё сочилась кровь. Но он смотрел на меня, и в его глазах был свет.

— Ты умрёшь, — сказала я, чувствуя, как слёзы текут по щекам.

— Не умру. — Он взял мою здоровую руку. — Ты же дашь мне валерианку.

— Пузырёк разбит.

— Жаль. — Он усмехнулся. — Придётся терпеть.

Я прижалась к нему. Он обнял меня здоровой рукой. Мы ехали по разбитой дороге, и я чувствовала, как его сердце бьётся рядом с моим. Живое. Пока живое.

Сергей гнал машину, не соблюдая правил. Андрей закрыл глаза, его дыхание стало прерывистым.

— Не спи! — крикнула я. — Андрей, не смей!

— Не сплю, — прошептал он. — Просто отдыхаю.

— Отдыхать будешь в больнице. Держись.

Он сжал мою руку. Слабый, но уверенный.

— Я держусь, — сказал он. — Ради тебя.

***

В больнице нас разлучили. Его — в реанимацию, меня — в травматологию. Я лежала на койке, мне вправляли палец, зашивали губу, обрабатывали ссадины. Я терпела. Даже когда врач сказал: «Сейчас будет больно», я только закусила губу и кивнула. Потому что он учил меня быть сильной.

Через час пришёл Сергей. Перевязанный, хмурый, но живой.

— Он в порядке, — сказал он, садясь на стул. — Потерял много крови, но жить будет. Хирург сказал, что рана чистая, заживёт.

— Можно к нему?

— Пока нет. Завтра. Ему переливание делают.

Я кивнула. Сергей помолчал, потом добавил:

— Ты молодец. Что оглушила того ублюдка. Танк рассказал.

— Валерианкой, — усмехнулась я. — Представляешь? Всю жизнь пила её от страха, а тут пригодилась как оружие.

— Представляю. — Он посмотрел на меня. — Ты на него похожа. Такой же боец.

— Я просто аптекарша.

— Нет. Ты — его женщина. Это больше.

Сергей ушёл. Я лежала, смотрела в белый потолок и улыбалась. У меня болело всё — палец, губа, рёбра, которые, наверное, отбили при похищении. Но внутри было тепло. Мы живы. Мы вместе. Остальное — не важно.

В палату зашла медсестра, сделала укол обезболивающего. Я закрыла глаза и провалилась в сон без снов.

***

На следующее утро меня привезли к нему. Он лежал в палате, перевязанный, бледный, но живой. Увидел меня, улыбнулся.

— Привет, — сказал он хрипло.

— Привет, — ответила я, садясь на край кровати. Осторожно, чтобы не задеть его раненое плечо.

— Как палец?

— Болит. Но терпимо. Доктор сказал, через две недели снимут гипс.

— А губа?

— Зашьют. Буду красивее.

— Ты и так красивая. — Он взял меня за руку. — Юля, ты знаешь, что ты сделала?

— Оглушила охранника.

— Нет. Ты выжила. Ты не сломалась. Ты была сильнее, чем я думал. — Он посмотрел мне в глаза. — Я горжусь тобой.

— Не надо мной гордиться. Я просто...

— Просто что?

— Просто вспомнила твои слова. «Ты сильнее, чем думаешь». И поверила.

Он улыбнулся. Широко, искренне, как тогда, на крыше.

— Ты — моя судьба, — сказал он. — Я знал это с первой минуты. Когда ты сунула мне в рот валерианку.

— А я думала, ты тогда подумал, что я психопатка.

— И это тоже. — Он рассмеялся и закашлялся. — Чёрт, больно.

— Не смейся, — сказала я. — Рана откроется.

— Ты заботишься.

— Я слежу за качеством оказанной помощи.

— Это уже было.

— Повторю.

Мы сидели, держась за руки. За окном светило солнце — редкое для октября. Птицы пели. Мир был обычным, скучным, безопасным. А мы — нет.

Мы были Танком и аптекаршей. Андреем и Юлей. Двумя половинками одного целого.

И это было прекрасно.