Глава 3

Я вернулась домой в половине четвёртого.

Ноги гудели — час ходьбы по февральскому городу, по гололёду и мокрому снегу, в туфлях на низком каблуке, которые промокли ещё на первой остановке. Я разулась у порога, поставила мокрые туфли на батарею, прошла на кухню.

В квартире было тихо. Мама ушла — оставила записку на холодильнике: «Максим спит, температура 37,8. Я ушла в аптеку за сиропом. Не буди его».

Я прислонилась лбом к холодному холодильнику и стояла так минуту, две, три. В голове — пустота. Такая же белая, как снег за окном. Ни мыслей, ни чувств. Только тяжесть в теле и где-то глубоко внутри — маленький, тлеющий уголёк страха.

Я подписала бумагу.

Не банковскую. Не юридическую. А ту, что делает меня вещью на тридцать дней.

Я достала из сумки копию — он дал её мне перед выходом, сунул в руку вместе с визиткой, на которой было написано только имя: «Андрей Сергеевич» и номер телефона. Я перечитала текст в пятый раз. Те же слова. Те же условия.

«В случае нарушения условий — сумма не выплачивается, обязательства аннулируются».

Одно моё неверное движение — и Максим умрёт.

Я сжала листок, порвала его. Мелкие клочки бумаги упали в мусорное ведро. Я не хотела, чтобы мама случайно нашла это. Не хотела, чтобы кто-то знал, на что я согласилась.

Но я знала. И это знание жгло изнутри, как кислота.

Зазвонил телефон. Номер незнакомый.

— Соболева? — голос низкий, спокойный. Я узнала его сразу.

— Да.

— Деньги переведены в клинику. Пять минут назад. Можешь позвонить, проверить.

Я не поверила. Набрала номер больницы. Секретарь на том конце сказала:

— Да, поступление от… — она запнулась, — от благотворителя. Полная сумма. Операция назначена на послезавтра, в десять утра.

Я положила трубку. Села на табуретку. Руки тряслись.

Он сдержал слово.

Дьявол сдержал слово.

Теперь настала моя очередь.

Я сидела на кухне, смотрела на свои дрожащие руки и думала о том, как быстро жизнь ускоряется перед падением. Ещё утром я была просто Мариной — уволенной, напуганной, но свободной. А теперь я — чья-то вещь. И этот кто-то только что перевёл миллион рублей на спасение моего сына.

Миллион.

Я никогда не держала в руках таких денег. Я никогда даже не видела их вживую. А он перевёл их, не моргнув глазом, как будто это не миллион, а тысяча рублей на продукты.

Кто он? Откуда у него столько денег? Сколько ещё таких, как я, прошли через его руки?

Я не хотела знать ответы. Потому что ответы сделали бы это невозможным.

***

Мама вернулась через час. Я слышала, как она возится в прихожей, снимает пальто, шарф, шапку. Потом её шаги — тихие, осторожные — направились на кухню.

Она остановилась в дверях, посмотрела на меня.

Я сидела за столом, сжимая кружку с остывшим чаем. Волосы ещё не высохли после прогулки, блузка мятая, под глазами — круги. Я выглядела так, как будто меня переехало поездом.

— Марина, — сказала она. — Что случилось?

— Ничего, — сказала я. — Всё хорошо.

— Ты врёшь.

— Мам, пожалуйста…

— Не начинай, — она подошла, села напротив. Её лицо — морщинистое, усталое — было сейчас очень серьёзным. — Я не слепая. Ты ушла утром, вернулась через три часа, вся дрожишь. Что случилось?

Я смотрела на неё и понимала, что должна сказать правду. Не всю — часть. Ту, которую она сможет переварить.

— Я нашла деньги на операцию, — сказала я.

Мама замерла.

— Какие деньги? Откуда?

— Один человек… помогает. Благотворитель.

— Кто?

— Не важно, мам. Важно, что завтра Максима кладут в больницу, послезавтра операция. Всё оплачено.

— Сколько?

— Миллион.

Мама побледнела. Она сжала край стола так, что побелели костяшки.

— Откуда у какого-то благотворителя миллион? — спросила она шёпотом. — Марина, ты вляпалась во что-то?

— Нет, — сказала я слишком быстро. — Всё законно. Я подписала договор.

— Какой договор?

— Я… я буду работать на него. Месяц. Помогать по дому, готовить, убирать. Он платит миллион. Всё честно.

Я врала, и мама это знала. Она смотрела на меня своими выцветшими глазами, и в них читалось недоверие, боль, страх.

— Ты не умеешь врать, дочка, — сказала она. — Ты всегда не умела.

— Мам, — я взяла её руки в свои. Они были холодными, шершавыми. — Пожалуйста. Не задавай вопросов. Просто… присмотри за Максимом. На месяц. Я буду приезжать два раза в неделю.

— Куда ты уезжаешь?

— К нему. В другой город.

— В какой?

— Я не знаю.

Мама заплакала. Тихо, без всхлипов — только слёзы текли по морщинистым щекам.

— Ты моя девочка, — сказала она. — Моя единственная. И ты уходишь к чужому мужику за деньги. Я правильно поняла?

— Мам…

— Я не осуждаю, — она вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Я просто хочу знать, вернёшься ли ты.

— Вернусь, — сказала я. — Через месяц. Обещаю.

Она не поверила. Но кивнула.

— Тогда иди. Собирайся. А я пока разбужу Максима, покормлю.

Она встала, вышла из кухни. Я слышала, как она остановилась в коридоре — наверное, прислонилась к стене, чтобы не упасть. Потом её шаги затихли в комнате Максима.

Я осталась одна.

***

Максим проснулся в шесть вечера.

Я зашла к нему в комнату, когда он уже сидел на кровати, взъерошенный, сонный. Температура спала — лоб был прохладным. Он улыбнулся мне своей редкой улыбкой, в которой не хватало двух передних зубов.

— Мам, а мы будем смотреть мультики?

— Будем, — сказала я, садясь рядом. — Но сначала я хочу тебе кое-что сказать.

Он насторожился. Дети чувствуют серьёзность раньше, чем взрослые произносят первые слова.

— Ты поедешь завтра в больницу, — сказала я. — Там тебе сделают операцию. И ты выздоровеешь. Навсегда.

— А ты будешь со мной?

— Не сразу, — я погладила его по голове. — Я уеду на месяц. По работе. Но бабушка будет с тобой. И я буду приезжать. Два раза в неделю.

— Почему ты уезжаешь? — спросил он. Губы задрожали.

— Потому что нужно заработать деньги, — сказала я. — Чтобы мы могли жить дальше. Чтобы ты мог покупать игрушки и ходить в кино.

— А папа?

— Папа… папа не может помочь.

Я не стала говорить, что бывший муж даже не взял трубку, когда я звонила ему вчера вечером. Что я оставила сообщение: «Максиму нужна операция, он может умереть», — а он не перезвонил. Не написал. Ничего.

Максим замолчал. Потом сказал:

— Ты вернёшься?

— Обязательно.

— Обещаешь?

Я посмотрела в его глаза — карие, как у меня, с длинными ресницами, которые делали его похожим на девочку.

— Обещаю, — сказала я.

Мы обнялись. Он был маленьким, тёплым, пах молоком и сном. Я вдохнула этот запах, чтобы запомнить. На месяц.

На тридцать дней, которые будут длиться вечность.

Мы смотрели мультики до девяти. «Холодное сердце» — его любимый. Я сидела рядом, держала его за руку, и смотрела не на экран, а на него. Запоминала каждую чёрточку: родинку за правым ухом, ямочку на подбородке, шрам на коленке — упал с велосипеда прошлым летом.

Он смеялся над Олафом — снеговиком, который мечтал о лете. Смеялся и кашлял. Каждый приступ кашля отдавался во мне острой болью.

— Мам, а у Олафа нет лёгких, — сказал он вдруг. — Поэтому он не болеет.

— Поэтому, — улыбнулась я, хотя внутри всё сжалось.

— А у меня есть лёгкие, и я болею. Но после операции я перестану?

— Да, малыш. После операции ты перестанешь.

— А ты будешь там? В больнице?

— Бабушка будет. А я приеду. Как только смогу.

Он кивнул. Кажется, поверил.

В девять он уснул. Прямо во время мультфильма — голова откинулась назад, рот приоткрылся. Я выключила телевизор, поправила одеяло, поцеловала его в лоб.

— Спи, мой хороший, — прошептала я. — Скоро всё закончится.

Я вышла из комнаты и закрыла дверь. Знала, что не смогу зайти снова. Если я зайду — не уйду.

***

Я собиралась быстро.

Мама сидела на кухне, пила валерьянку и смотрела в стену. Я ходила по квартире, складывая вещи в старую спортивную сумку, которую брала в тренажёрный зал ещё до развода.

Что взять с собой в логово зверя?

Джинсы — одни. Свитер — один, тёплый. Футболки — две. Бельё — на неделю. Зарядка для телефона. Паспорт. Зубная щётка. Пачка прокладок — на всякий случай.

Я остановилась перед шкафом, где висело моё единственное платье — чёрное, купленное на выпускной в университете одиннадцать лет назад. Я не надевала его ни разу после того вечера. Слишком нарядное для офиса, слишком вызывающее для похода в магазин.

Я взяла его. Подержала в руках. Тонкая ткань, кружево по краю.

Зачем оно мне там? Он сказал, что купит всё, что нужно. Сказал, что моя одежда «не подходит».

Я положила платье обратно.

Потом достала снова.

Я не знала, зачем оно мне. Может быть, чтобы не забыть, что когда-то я была девушкой, которая мечтала о красивой жизни. До развода. До болезни Максима. До того, как жизнь стала одной большой борьбой за выживание.

Я положила платье в сумку.

Потом вытащила.

Потом снова положила.

— Ты как заведённая, — сказала мама из кухни. — Прекрати.

Я оставила платье.

Я смотрела на эту скромную кучку вещей и думала о том, как быстро жизнь может превратиться в одну сумку. Всё моё прошлое — муж, работа, мечты — уместилось в старый рюкзак и спортивную сумку.

Я положила сверху фотографию Максима. Ту, где он в первый раз пошёл в школу — с огромным букетом, в белой рубашке, которая была ему велика. Улыбается, щурится на солнце.

— Всё, — сказала я, выходя на кухню. — Я готова.

Мама подняла голову. Глаза красные.

— Машина приедет?

— Да. В десять.

— Ты знаешь, где ты будешь жить?

— Нет.

— Знаешь, кто он?

— Нет.

— Марина, — мама встала, подошла ко мне, взяла за плечи. — Ты дура. Ты всегда была дурой. Сначала вышла замуж за этого козла, теперь…

— Мам, — я перебила её. — Пожалуйста. Не сейчас. Я не выдержу.

Она замолчала. Потом обняла меня. Крепко, по-матерински — так, что захрустели кости.

— Возвращайся, — прошептала она мне в ухо. — Пожалуйста. Возвращайся живой.

— Вернусь, — сказала я. — Обещаю.

В десять вечера за окном заурчал двигатель. Чёрный джип с тонированными стёклами.

Я взяла сумку, надела куртку. У двери обернулась. Мама стояла в коридоре, сжимая в руках кружку с валерьянкой. За её спиной — дверь в комнату Максима. За ней — мой сын. Мой мир. Моя причина дышать.

— Я люблю вас, — сказала я.

— Мы тебя тоже, — сказала мама.

Я вышла.

***

В машине было тепло и пахло кожей.

Водитель — молодой парень с короткой стрижкой — не сказал ни слова. Он просто кивнул, когда я села на заднее сиденье, и нажал на газ.

Я смотрела в окно на знакомые улицы. Вот наш двор, где Максим учился кататься на самокате. Вот школа — тёмная, пустая. Вот магазин, где я покупала хлеб по утрам.

Город кончился быстро. Началась трасса. Тёмная, бесконечная, с редкими фонарями, которые выхватывали из темноты куски мокрого асфальта.

— Мы далеко едем? — спросила я.

— Час, — ответил водитель.

Я кивнула, откинулась на сиденье.

Час.

Шестьдесят минут. Три тысячи шестьсот секунд. За это время я могла бы передумать тысячу раз. Попросить водителя развернуться. Вернуться домой. Обнять Максима и сказать: «Прости, я не могу».

Но тогда он умрёт.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором снова встало лицо Зверя. Ледяные глаза. Спокойная, почти ленивая улыбка. Он знал, что я приду. Он знал, что я соглашусь. Он знал всё с самого начала.

Что он со мной сделает? Будет бить? Насиловать? Или просто закроет в комнате и будет кормить, как собаку?

Я не знала. Я ничего о нём не знала. Только то, что он Зверь. Что он убивает. Что его боятся.

Телефон завибрировал. Сообщение от Нади: «Ты где?»

Я набрала ответ: «Еду к нему. Прости, что не попрощалась. Присмотри за мамой, если сможешь».

Ответ пришёл через минуту: «Береги себя. Я буду молиться за тебя».

Я не верила в бога. Но сейчас я была готова молиться кому угодно.

Час растянулся в вечность.

Наконец машина свернула с трассы, проехала через шлагбаум, мимо будки охраны. Потом — длинная аллея, деревья по бокам, снег, фонари. И дом.

Я не ожидала, что это будет дом.

Не бункер, не особняк из криминальных сериалов — нормальный дом. Большой, трёхэтажный, но без вычурности. Кирпич, тёмное дерево, большие окна. Внутри горел свет — тёплый, жёлтый.

Машина остановилась у крыльца.

— Приехали, — сказал водитель.

Я вышла. Снег скрипел под ногами. Воздух был холодным и чистым — пахло хвоей и морозом.

Дверь открылась, прежде чем я успела постучать.

На пороге стоял он.

***

Дома он был другим.

В офисе — за столом, в галстучной тишине — он казался частью механизма. Частью той машины, которая перемалывает людей. Здесь, в дверях собственного дома, в простой чёрной футболке и домашних штанах, он выглядел… почти обычным.

Почти.

Потому что глаза остались теми же. Ледяными. Пустыми.

— Входи, — сказал он, отступая вглубь коридора.

Я переступила порог.

Внутри было тепло и пахло деревом — дорогой мебелью, может быть, камином. Прихожая — огромная, с вешалками из тёмного дуба, с зеркалом в полный рост. Я увидела себя в зеркале — бледную, растрёпанную, с чужой сумкой в руке.

— Обувайся, — сказал он, кивнув на коврик.

Я разулась. Носки промокли — в туфлях была вода. Я стояла босиком на холодном полу, чувствуя себя ещё более уязвимой.

— Пройдём, — сказал он и пошёл вперёд.

Я за ним.

Коридор был длинным, с высокими потолками. На стенах — картины. Не репродукции — настоящие масло. Пейзажи, портреты, натюрморты. В конце коридора — лестница на второй этаж.

— Твоя комната на втором, — сказал он, не оборачиваясь. — Слева по коридору, третья дверь.

— А вы… где вы спите? — спросила я.

Он остановился. Повернулся. Посмотрел на меня сверху вниз.

— В конце коридора. Первая дверь.

Я кивнула.

— Правила, — сказал он. — Слушай внимательно. Я не буду повторять.

Я замерла.

— Первое: ты не выходишь из дома без моего разрешения. Второе: ты не звонишь никому, кроме матери и больницы. Третье: ты не трогаешь мои вещи. Четвёртое: ты не заходишь в мой кабинет без стука. Пятое: дверь в твоей комнате не закрывается.

— Почему? — спросила я.

— Потому что я так сказал.

Я промолчала.

— Завтра в восемь утра ты спускаешься на кухню. Завтрак. В девять я уезжаю. В течение дня ты можешь делать что хочешь — но в пределах дома. Телевизор, книги, интернет — всё есть. В семь вечера — ужин. Я приезжаю в разное время, но к семи ты должна быть на кухне.

— Поняла, — сказала я.

— Вопросы есть?

— Я могу видеть сына?

— Два раза в неделю. По вторникам и пятницам. С трёх до пяти. Машина отвезёт тебя в больницу и привезёт обратно.

— Спасибо, — сказала я.

Он посмотрел на меня странно. Как будто не ожидал благодарности.

— Поднимайся, — сказал он. — Завтра рано вставать.

Он повернулся и ушёл вглубь коридора. Я слышала его шаги — тяжёлые, уверенные — потом скрип двери, и тишина.

Я осталась одна в огромной прихожей, босиком на холодном полу, с сумкой в руке.

***

Я нашла свою комнату.

Третья дверь слева. Я открыла её, включила свет.

Комната была красивой. Не похожей на комнату для вещи — скорее на комнату для гостьи, которую уважают. Большая кровать с белым бельём, прикроватная тумба, шкаф-купе, письменный стол, кресло у окна. На полу — мягкий ковёр. На стенах — светлые обои.

Я поставила сумку на кровать, огляделась.

Дверь.

Я подошла к ней, проверила. Замка не было. Даже защёлки. Только ручка — гладкая, блестящая — и маленькая скважина, в которую можно было заглянуть с другой стороны.

Он будет смотреть на меня ночью?

Я закрыла дверь. Она не фиксировалась — просто прилегала к косяку. Любое дуновение могло её открыть.

Я прислонилась спиной к стене, сползла на пол. Коленями к груди, руками обхватив ноги.

Страх накрыл меня с головой.

Не тот страх, который был в офисе — острый, сконцентрированный. Этот был другим. Тягучим, липким, как смола. Он заполнял лёгкие, мешал дышать, заставлял сердце биться где-то в горле.

Я — в его доме. Я — его вещь. Дверь не закрывается.

Если он захочет войти — он войдёт. Если он захочет сделать со мной что-то — сделает. И я ничего не смогу с этим поделать. Потому что я подписала бумагу. Потому что я согласилась. Потому что у меня не было выбора.

Я заплакала.

Тихо, чтобы он не услышал. Слёзы текли по щекам, падали на джинсы, на руки. Я сжимала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и думала о Максиме.

Он завтра ляжет в больницу. Послезавтра — операция. Ему будет страшно, больно, одиноко. А меня не будет рядом.

Я — мать, которая бросает больного ребёнка ради денег от бандита.

Какая же я мать после этого?

Я не знала. Я ничего не знала. Я знала только, что если я сейчас встану, выйду из комнаты, попрошусь домой — Максим умрёт. А если останусь — может быть, он выживет.

Я выбрала «может быть».

***

Я не помню, как уснула.

Наверное, организм просто отключился — слишком много стресса за последние два дня. Я очнулась на кровати, в темноте, и не поняла, где я. Потолок — чужой, стены — чужие, запах — чужой.

Потом вспомнила.

Сердце заколотилось. Я села, прислушалась.

Тишина.

Но какая-то странная — не такая, как дома. Дома всегда слышно, как работает холодильник, как шумят батареи, как Максим дышит в соседней комнате. Здесь — полная, абсолютная тишина. Будто мир замер.

Я посмотрела на дверь.

Она была приоткрыта.

Я точно закрывала её перед сном. Но сейчас она была открыта сантиметров на десять — тёмная щель, в которой ничего не было видно.

Может быть, сквозняк? Или я плохо закрыла?

Я встала, подошла к двери, прислушалась. За дверью — тишина. Ни шагов, ни дыхания.

Я закрыла дверь — плотно, до упора. Вернулась в кровать, легла, натянула одеяло до подбородка.

Через пять минут дверь снова приоткрылась.

Я видела это — в слабом свете, который пробивался из окна. Она медленно, бесшумно отъехала в сторону, открывая проход.

Я замерла.

Сквозняка не было. Я проверила — окно закрыто, форточка закручена.

Значит, он.

Он открывает дверь. Он смотрит. Он проверяет.

Я не пошла закрывать снова. Я лежала, глядя на эту тёмную щель, и ждала. Что он войдёт. Что сделает что-то.

Ничего.

Минута, две, пять. Тишина. Ни шагов, ни звука.

Потом — скрип половицы в коридоре. Один шаг. Второй. Третий. Они удалялись — к его комнате.

Дверь в конце коридора закрылась. Тихий щелчок.

Я выдохнула. Не поняла — от облегчения или от страха.

Он не вошёл. Он просто открыл дверь и ушёл.

Зачем?

Я не знала. Но я знала, что следующую ночь я буду лежать с открытыми глазами и слушать, как дышит темнота за дверью.

Я не закрыла дверь снова. Бесполезно. Он хотел, чтобы она была открыта. И она была открыта.

Я лежала, смотрела на тёмный проём и думала о том, что моя жизнь теперь принадлежит не мне.

И что через месяц — ровно через тридцать дней — я должна буду вспомнить, кто я.

Если не забуду.

---

### Добавленная сцена (расширение ночи)

Ближе к трём часам утра я не выдержала.

Я встала с кровати, босиком, в одной футболке, и подошла к двери. Толкнула её. Она открылась бесшумно — петли были смазаны.

Коридор тонул в темноте. Где-то в конце, у его комнаты, горел тусклый ночник — выхватывал из мрака край ковровой дорожки и угол картины на стене.

Я сделала шаг. Потом второй.

Пол был холодным — холод пробирался сквозь носки, поднимался по ногам, по позвоночнику. Я шла на цыпочках, боясь дышать. Сама не знала, зачем. Может быть, хотела увидеть. Может быть, хотела убедиться, что он не призрак, не плод моего больного воображения.

Я остановилась у его двери.

Она была закрыта. Не заперта — я проверила ручку, она поддалась на миллиметр, — но закрыта. Из-за двери не доносилось ни звука.

Я стояла, прижавшись лбом к холодному дереву, и слушала.

Тишина.

И вдруг — внутри что-то щёлкнуло. Не замок. Что-то другое. Металлическое. Короткое, резкое.

Я отпрянула, замерла.

Потом — шаги. Тяжёлые, но не спешащие. Он шёл к двери.

Я бросилась назад, скользя носками по паркету, влетела в свою комнату, юркнула под одеяло. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём доме.

Дверь в коридоре не открылась.

Я пролежала так до утра, не двигаясь, с открытыми глазами.

Никто не вошёл.

Но я знала — он знал. Он слышал мои шаги. Он знал, что я стояла у его двери.

И ничего не сделал.

Почему?

***

Я не спала больше.

В шесть утра встала, подошла к окну. За ним — лес. Сосны, берёзы, снег. Ни одного соседнего дома. Только деревья, дорога и высокий забор с колючей проволокой.

Я стояла у окна, смотрела на рассвет — бледно-розовый, зимний — и чувствовала, как внутри постепенно затихает паника.

Он не тронул меня ночью.

Он знал, что я ходила к его двери. Он мог бы выйти. Мог бы спросить, что я делаю. Мог бы наказать за нарушение негласной границы.

Он не сделал ничего.

Это ничего не значило. Может быть, он проверял мою реакцию. Может быть, хотел напугать. Может быть, просто смотрел.

Но он не вошёл.

Я оделась — джинсы, свитер, носки. Волосы собрала в хвост. Посмотрела на себя в зеркало на стене — бледная, осунувшаяся, с красными глазами.

«Ты справишься, — сказала я себе. — Ты справишься. Ради Максима. Ради сына».

В семь тридцать я вышла из комнаты. Коридор был пуст. Я спустилась на первый этаж, нашла кухню.

Огромная. Светлая. С островком посередине, с дорогой техникой, с длинным столом из тёмного дерева.

На столе стояла тарелка. Каша. Стакан сока. Чашка кофе.

И записка.

Я взяла её. Почерк — размашистый, мужской.

«Завтрак в 8. Я спущусь. Жди».

Я села за стол, положила руки на колени. Ждала.

Ровно в восемь я услышала шаги на лестнице. Тяжёлые, уверенные.

Он вошёл на кухню.

Чёрная рубашка, брюки. Волосы мокрые — только из душа. Он не поздоровался. Сел напротив, взял свою чашку кофе.

— Как спалось? — спросил он.

— Нормально, — сказала я.

— Дверь не закрывается, — сказал он. — Я проверял.

Я молчала.

— Ты не испугалась?

— Испугалась, — честно сказала я.

Он кивнул. Поставил чашку.

— Ты ходила ночью, — сказал он. Не вопрос. Констатация.

У меня перехватило дыхание.

— Я… я не знаю, зачем.

— Знаю, — сказал он. — Ты хотела понять, кто я. Хотела увидеть меня слабым. Спящим. Уязвимым.

Я молчала.

— Не пытайся, — сказал он. — Я не сплю. Никогда. Не смыкаю глаз.

— Это невозможно, — сказала я.

— Для обычного человека — да. Для меня — нет.

Он допил кофе, поставил чашку на стол.

— Ты не найдёшь моей слабости, Марина. Потому что её нет.

— У всех есть слабости, — сказала я.

Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, боль. Такая быстрая, что я не была уверена, не показалось ли.

— Ешь кашу, — сказал он. — Она остынет.

Он встал, вышел из кухни. Через минуту я услышала, как хлопнула входная дверь, потом заурчал двигатель машины.

Я осталась одна.

Сидела за огромным столом, смотрела на остывшую кашу и чувствовала, как страх постепенно превращается в холодную, колючую решимость.

Тридцать дней.

Я выдержу.

Ради него.