Глава 7

Максим не двигался. Его рука всё ещё лежала у меня на талии, а второй он держал прядь моих волос.

— Они ушли, — произнесла я зачем-то вслух, как будто это было не очевидно.

— Ушли, — согласился Максим.

— Максим Андреевич, — я попыталась вложить в его имя-отчество как можно больше строгости, но голос предательски сел, — вы не могли бы…

— Не мог бы, — мягко перебил он. — Я правда не могу тебя отпустить, Катя. У тебя полголовы примотано к моей ноге.

Я осторожно повернула голову и тут же убедилась, что он не шутит. Кажется, пока мы тут крутились, я зацепилась еще сильнее, и теперь каждое моё движение отдавалось болью у затылка. Я уткнулась взглядом Максиму куда-то ему в ключицу. От него пахло чистой рубашкой, едва уловимо одеколоном и немного больничным антисептиком…

— Сиди тихо, — сказал Максим над самой моей макушкой. — Я сейчас.

Он начал сосредоточенно распутывать прядь за прядью, а я сидела, почти не дыша, потому что каждый раз, когда он касался моего затылка, чтобы не дергать кожу головы, по спине пробегало что-то такое, о чём я ни за что в жизни не стала бы думать в присутствии собственного начальника.

— Ты слишком напряжена, — заметил он тихо.

— Просто… — я сглотнула, — мне неудобно.

Он освободил ещё одну прядь, но вместо того, чтобы убрать руку, скользнул пальцами по шее. Слишком чувственно, чтобы это можно было принять за случайность.

— Катя, — сказал он так, что во мне всё сжалось в горячий узел., — ты даже не представляешь, как тяжело сейчас вести себя правильно.

— Максим, — выдавила я, — мы же договаривались…

— Мы ни о чём не договаривались, Катя.

— Я говорила, что это всё понарошку. Невеста, знакомство с родителями…

— Ты говорила, — согласился он. И медленно, не сводя с меня взгляда, наконец высвободил последнюю прядь. Но руку с моего затылка так и не убрал. — А я, кажется, нет.

Меня будто качнуло изнутри, и от этого стало почти страшно.

— Это нечестно, — прошептала я.

— Что именно?

— Вы… ты пользуешься ситуацией.

— Пользуюсь, — неожиданно согласился он. — С того самого момента, как ты влетела в меня с надувным мужиком наперевес, я только и делаю, что пользуюсь ситуацией. Катя, посмотри на меня.

Я посмотрела, и он наклонился вперёд так, что я почувствовала его дыхание у самых губ. Его ладонь на моей талии осторожно сжалась, будто спрашивая разрешения. Я не сказала «нет». У меня вообще сейчас не получилось бы сказать ни одного разумного слова.

Он сам преодолел эти последние сантиметры и поцеловал меня. Уверенно, так, как, наверное, делал всё в своей жизни. Его губы были тёплыми и твёрдыми, рука на моём затылке сжалась, притягивая мою голову еще ближе.

Я только-только начала понимать, что происходит, только-только почувствовала, как мои собственные пальцы несмело сжали его рубашку, а он уже углублял поцелуй с тем же спокойным хозяйским терпением, с каким распутывал мои волосы минуту назад.

И именно в этот момент на столике оглушительно, нагло, без всякого уважения к происходящему завибрировал его телефон.

Максим замер, но отстраняться и не подумал. Наоборот, его рука у меня на затылке переместилась ниже, к шее, удерживая меня на месте, а губы медленно скользнули от моих губ к щеке, к скуле, к чувствительному месту под ухом, и у меня мгновенно поплыло всё перед глазами.

Другой рукой он нащупал на столике телефон.

— Алло, — произнёс абсолютно спокойным голосом куда-то мне в шею.

Как он вообще мог говорить так буднично, как будто сидел в своём кабинете за отчётами, когда его губы в этот самый момент делали со мной вещи, от которых у меня подгибались колени даже в сидячем положении?

— Макс! Макс, наконец-то! — в трубке знакомо зарокотал голос Дмитрия Фёдоровича, и я мгновенно узнала его даже без громкой связи — настолько громко он орал. — Ты живой вообще?! Я тебе третий раз звоню!

— Живой, — невозмутимо ответил Максим и в подтверждение этого факта чуть сильнее прижался губами к той самой точке у меня под ухом, от которой я едва не прикусила собственный язык, чтобы не издать ни звука.

Я отчаянно попыталась отстраниться, но рука на моей шее стала твёрже, и я замерла.

— Ты где? Я Лёхе из страховой звонил, он говорит, никаких заявок нет! Я думал, вы в кювете валяетесь!

— Мы не в кювете, Дима.

— А почему ты так странно дышишь?

Я зажмурилась и беззвучно выдохнула Максиму в ключицу что-то очень неприличное в адрес Дмитрия Фёдоровича лично и всего отдела продаж в целом. Максим, кажется, беззвучно усмехнулся — я почувствовала это кожей.

— Я лежу с поднятой загипсованной ногой, Дима. Врач велел. Дышу — как дышится.

— А-а-а, — с облегчением протянул Дмитрий Фёдорович. — Ну слава богу. А Екатерина Викторовна? Она там? Машину не разбила?

Максим на секунду оторвался от моей шеи, и я увидела в его взгляде такой откровенный хулиганский смех, что мне захотелось одновременно его ударить и поцеловать.

— Екатерина Викторовна, — произнёс он с абсолютно серьёзным лицом, — ведёт себя безупречно.

И, не дожидаясь реакции Димы, снова наклонился к моей шее.

— Макс…

— М-м?

— У тебя точно всё в порядке?

— У меня всё, — Максим сделал едва заметную паузу, за время которой его губы успели совершить ещё одно крайне несвоевременное путешествие по моей шее, — в полном порядке, Дима. Слушай, Дим, — Максим вдруг заговорил совсем другим тоном, — ты же на базе ещё?

— Да.

— Хорошо. У меня к тебе дело. — Максим помолчал секунду, и я кожей почувствовала, как он подбирает слова. — Выясни, кто вчера ночью заходил в номер Екатерины Викторовны.

Я вскинула голову, и по его лицу я впервые за весь день увидела, что никакого «спокойного и невозмутимого Громова» сейчас рядом со мной нет. Есть очень злой мужчина, который пытается это скрыть.

— Макс… — растерялся Дима, — ну это ж первоапрельская шутка была, чего ты…

— Мне плевать, шутка это или что. Кто-то ночью вошёл в комнату к женщине, пока она спала. Я хочу знать кто.

— Понял, — уже совсем по-другому ответил Дима.

— Опроси администратора, посмотри камеры на въезде и в холле, выясни, кто во сколько возвращался к себе.

— Макс, слушай… а ты уверен, что стоит? Ну, то есть… если начать копать, это ж скандал будет на весь офис.

— Будет, — согласился Максим.

— И тебе…

— И мне плевать, Дима.

Потом Максим коротко бросил «держи меня в курсе» и, не дожидаясь ответа, сбросил вызов. Телефон глухо шлёпнулся на диван рядом с нами.

— Максим, — торопливо начала я, пока он снова не наклонился ко мне, — не надо. Пожалуйста. Не копай это.

— Почему? — строго спросил он.

— Потому что… — я запнулась. — Потому что там была еще записка, Максим. И если её найдут, то её прочитают, будут пересказывать друг другу, смотреть на меня, смеяться и вспоминать, что там было написано.

— Что там было написано, Катя?

Я замотала головой, и несколько только что распутанных прядей снова упали мне на лицо.

— Не важно.

— Важно.

— Максим, — почти взмолилась я, — это глупая обидная чушь про… про меня. Про то, как я выгляжу. Про то, что мне никто… — Я осеклась и уставилась ему куда-то в воротник. — В общем, ничего интересного. Просто мерзко.

Несколько секунд он молчал. А потом его пальцы медленно скользнули мне под подбородок и подняли моё лицо так, что я больше не могла спрятать глаза.

— Я хочу, чтобы ты очень хорошо поняла одну вещь. Мне плевать, что там написано. Мне не плевать только на одно: что какой-то человек, — он чуть сильнее сжал пальцами мой подбородок, будто боялся, что я сейчас отвернусь, — какой-то человек вчера ночью открыл дверь в твою комнату, пока ты спала, и что-то там делал, стоял над тобой, смотрел на тебя. Ты понимаешь, о чём я сейчас говорю?

У меня пересохло во рту. Я чуть шевельнула подбородком в его ладони, но этого хватило.

— И ты думаешь, я смогу просто забыть? — продолжил он тем же ровным негромким голосом, от которого мне делалось одновременно страшно и почему-то очень-очень тепло. — На следующей неделе я приду в офис, буду подписывать бумаги, здороваться со всеми по очереди. Как мне не думать, что один из этих людей — тот самый? Катя. Я с утра думаю только об этом. С той самой минуты, как ты сказала, что его тебе подкинули ночью, и я понял, что кто-то был у тебя в комнате, пока ты спала!

Я попыталась что-то сказать — и не смогла. Максим наклонился, и лбом почти коснулся моего.

— Так что нет. Я не оставлю это. И не потому, что я твой начальник. А потому, что если я сейчас это оставлю, то завтра, послезавтра и через неделю я всё равно буду смотреть на каждого мужика в офисе и думать: это ты? это ты к ней заходил? И рано или поздно я кого-нибудь просто ударю, Катя. Наугад. Ты этого хочешь?

Я смотрела на него и не узнавала. Это был не тот Громов, к которому я привыкла в офисе. Тот Максим Андреевич всегда сдержан, говорит правильные слова и имеет холодную голову. А передо мной сейчас совсем другой мужчина.

— Нет, — прошептала я.

— Катя, я смотрю на тебя уже почти год. — Я замерла. Он несколько секунд молчал, не сводя с меня глаз. — Ещё с того совещания, помнишь, осенью, когда ты разнесла в пух и прах смету по Заречному и Дима потом полчаса не мог поверить, что это ты говорила, а не кто-то из аудиторов. Я тогда пришёл домой и понял, что весь вечер думаю не о смете. И весь этот год я вёл себя очень разумно. Я твой начальник, ты мой сотрудник, у нас субординация, корпоративная этика и еще сто причин. Я смотрел издалека и говорил себе, что этого вполне достаточно. Что у меня есть время. Что я никуда не тороплюсь. — Большим пальцем Максим снова очень медленно провёл по моей скуле. — Я слишком долго держал дистанцию, Катя, — сказал он тихо и усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — А сегодня понял, какой я был идиот.

— Почему?

— Потому что пока я стоял в стороне и изображал из себя взрослого разумного человека, кто-то другой решил, что имеет право зайти к тебе ночью в комнату. Кто-то другой уже полез в твоё пространство, в твою жизнь, и меня от одной мысли об этом трясёт. Я не могу больше делать вид, что мне всё равно, — продолжил он. — Не могу смотреть на тебя издалека и убеждать себя, что так правильно. Уже не могу.

— И что теперь? — спросила я едва слышно.

— Теперь я хотя бы честен с тобой, — сказал он. — Ты мне давно нравишься, Катя. Чертовски давно. Чертовски нравишься. А сегодня я окончательно понял, что больше молчать и ничего не предпринимать.

— Это всё очень неправильно, — прошептала я.

— Возможно, — так же тихо ответил он. — Но то, что я сейчас чувствую к тебе, слишком настоящее, чтобы и дальше притворяться, будто этого нет.

Я открыла глаза. Он был так близко, что я чувствовала его дыхание.

— Скажи, чтобы я остановился, — произнёс он.

— Не скажу, — выдохнула я.

Он будто только этого и ждал. Максим поцеловал меня снова, уже не осторожничая, не давая ни мне, ни себе пространства для отступления. В этом поцелуе не осталось прежней сдержанности — только горячая, давно сдерживаемая жадность, от которой у меня закружилась голова. Я ответила ему почти сразу, сама не поняв, в какой именно момент перестала бояться и начала просто тонуть в этом.

Вцепилась пальцами в его рубашку просто потому, что больше держаться было не за что — мир нехорошо накренился, Максим обхватил меня крепче, утягивая к себе на колени, — и только в последний момент мы оба одновременно вспомнили про его ногу. Он коротко, сквозь зубы, выдохнул.

— Максим! — Я испуганно отпрянула. — Твоя нога! Прости! Я…

— Тише, — он перехватил меня за запястье, не давая отодвинуться далеко. — Всё в порядке. Просто иди сюда аккуратнее.

— Куда аккуратнее?

— Вот сюда. — Он потянул меня к себе, но в сторону от злополучной лонгеты, пока я не оказалась сидеть боком у него на коленях, прижатая к его груди так, что слышала, как быстро и неровно бьётся его сердце. — Вот так. Теперь хорошо. Катя… — тихо сказал Максим, его голос стал ниже, и от этого у меня внутри снова всё перевернулось. Я с трудом открыла глаза. — Я сейчас остановлюсь, потому что иначе в следующий раз, когда сюда войдёт моя мама, мне будет очень трудно смотреть ей в глаза. А тебе — ещё труднее.

Я молча кивнула, не доверяя собственному голосу.

— Но это только на сегодня. Договорились?

— Договорились, — еле слышно выдохнула я.

Он меня так и не отпустил и лоб от моего лба не оторвал. Мы сидели так ещё долго, но сколько именно, я не знаю — у меня совершенно сбилось ощущение времени. В гостиной было тихо, за окном уже по-настоящему стемнело, а я впервые за очень много лет вдруг перестала думать о том, как я выгляжу, сколько вешу и что про меня думают люди вокруг.

Я просто сидела, прижавшись лбом ко лбу мужчины, который целый год смотрел на меня с другого конца переговорной и молчал. И молчание это, оказывается, было совсем не про равнодушие.