Глава 10. Во всяком плане есть пункт, который все объясняет. Если его нет, то план – дерьмо.
Сначала была головная боль. Потом - все остальное. Я открыла глаза и застонала. Свет резал глаза, и я тут же зажмурилась. Даже это простое действие вызвало новый прилив головной боли. Я лежала и дышала. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох.
И мы опять играем в любимых.
Я открыла глаза и резко подскочила – оказывается, я лежала. Волна острой головной боли снова окатила меня, но даже она отступила на второй план. Я вспомнила.
Летящая в лицо лента отбойника, развернутая поперек дороги машина, удар, скрежет металла, брызги стекла. И…
Я вскочила на ноги. И только после этого додумалась оглядеться сквозь пульсирующую боль в висках.
Судя по обстановке, я была в больнице. Светло-зеленые стены, две койки. Я прикрыла глаза и сделала над собой мыслительное усилие. Ноги у меня подогнулись, и я осела обратно на кровать.
Я в больнице потому, что мы попали в автомобильную аварию. Мы – это я и Данил. И если я здесь, в больнице с адской головной болью, то где Данил?
А он был за рулем. Он сидел впереди. Он был там, куда пришёлся удар.
От открывшейся мне ужасной перспективы я снова застонала и уткнулась лицом в ладони. Судя по тому, как отозвалось болью лицо – у меня оно разбито. Но это не имело никакого значения. Сейчас вообще ничего не имело значения. Кроме одного.
Где Данил и что с ним?!
Он был впереди. Машина ударилась в отбойник – и ударилась передней частью. Он наверняка пострадал сильнее, чем я. И если у меня разбито лицо, и, судя по головной боли, сотрясение, то у него… то он… у него должны быть более серьёзные повреждения и травмы. Именно поэтому он сейчас не на соседней койке в этой же палате. Именно поэтому. А не потому что…
Нет, пожалуйста, нет. Только не это.
Я начала раскачиваться. Боль, гораздо более сильная, чем головная, растекалась по всему моему телу. Мне было одновременно холодно и жарко. Начался озноб.
Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох.
И мы опять играем в любимых.
У нас семья атеистов. Как говорит папа – мы верим в теорию Дарвина и закон всемирного тяготения. Но сейчас я испытала острое непреодолимое желания молиться.
Пусть с ним будет все в порядке. Заберите его только у меня. Заберите его только у меня и насовсем. Отдайте той, которая достойна. Которая будет любить, заботиться, беречь. Которая никогда не причинит ему боли. И которая никогда, никогда-никогда не подвергнет его жизнь опасности.
Заберите его у меня. А для всех остальных пусть он будет жить.
Я поняла, что хочу опуститься на колени. Даже не так. Упасть на колени и прижаться лбом к полу. Кажется, это называется земной поклон. Оттуда, от самой земли молитвы до неба долетают лучше всего. Вопреки закону всемирного тяготения.
Я не успела этого сделать. Открылась дверь. За дверью стояла женщина средних лет в белом.
- О, очнулась. Чего вскочила? Ложись, сейчас доктора позову.
- Где он?! - вместо коленопреклонения я подскочила на ноги и бросилась к женщине. – Где он, скажите, умоляю!
- Ты сдурела, девка?! – женщина повысила голос. – Ты чего скачешь как коза?! Иди, ложись в постель, дуреха!
- Что с ним?! – я хватала женщину за руки и чувствовала, как щеки начинает щипать от слез. И слова почему-то с трудом произносились. – Скажите, пожалуйста, где он?
- Какой еще он?! – женщина в белом халате пыталась отрывать от себя мои руки. – Ляг уже, ради всего святого, у тебя совсем кукуху сорвало, что ли?!
- Где он?! – я уже рыдала, не сдерживаясь. – Где он, скажите, я вас умоляю, что с ним? Где он?!
- Да кто – он?! – заорала женщина.
- Видимо, тот самый молодой человек, который в соседней палате примерно таким же точно тоном орет: «Где Лиля, что с ней?!». У него, по крайней мере, хватило ума назвать имя.
Я разжала пальцы – и медсестра – а это явно была она – поспешно отошла от меня. А в палату вошел человек, который и произнес эти слова. Это был доктор – высокий, хмурый и очень уставший. И теперь я вцепилась в его руку.
- Где Данил?! Что с ним?! Скажите, пожалуйста, я вас очень прошу!
Доктор покосился на мои пальцы, вцепившиеся в его руку, вздохнул, но попыток высвободиться не предпринимал.
- Если я скажу, что с ним, вы ляжете?
Я без промедления кивнула.
- У Данила Олеговича перелом левой руки, трещины двух ребер, ушибы мягких тканей.
- И все?
- Вам мало?
Я не стала отвечать. Я почувствовала, как темнота начинает надвигаться на меня со всех сторон, и картинка сужается, и ноги превращаются в желе, и пальцы разжимаются….
- Лида, лови!
Нет-нет, я не падаю, не надо ловить, я сейчас…
И тут я услышала из-за двери знакомый и до дрожи необходимый сейчас голос.
- Где Лиля?! Почему вы мне ничего не говорите?! Что с ней, я вас спрашиваю?! Где доктор?!
Доктора я едва не снесла на своем пути в коридор.
Данил был там. Он стоял! Стоял на своих ногах. И это было такое непередаваемое облегчение – видеть его живого, стоящего на своих ногах, не лежащего где-то, непонятно в каком состоянии – что я привалилась к стене. И смотрела. Рука его была в какой-то штуке, похожей на реквизит из космического боевика - черная, с застежками на липучки и металлическими кольцами, и закрывала руку от пальцев до середины предплечья. Почти всю правую скулу занимал бордово-красный кровоподтек.
И - все. Больше никаких видимых повреждений. Я стояла и дышала. Им. Тем, что живой. Тем, что только рука сломана и лицо в ссадинах. Это такие… такие мелочи. До свадьбы заживет.
- Да что ж такое… - раздался голос показавшегося в дверях доктора.
Данил обернулся и увидел меня. Он кинулся ко мне, а мои ноги сами понесли меня навстречу. Через секунду я уже обнимала его – как могла крепко. Чтобы теперь еще и руками удостовериться - что вот он, живой, теплый. А Данил сначала лишь тяжело дышал мне в ухо, а потом застонал.
- Да что ж ты творишь?! – знакомый женский голос сопровождался тем, что меня за пояс джинсов потащили назад. – У парня рука сломана, и ребра в трещинах, живого места нет – а она его тискает, как плюшевого мишку! Ну ладно, рука уже в фиксаторе. А ребра?! Ему же больно! Ну совсем ни черта не соображаешь!
Руки я тут же разжала. И отступила. В самом деле, что же я делаю?! Господи, кажется, в этой аварии я вытрясла последние остатки мозгов.
- Не ругайся на девочку, Лида, - неожиданно вступился за меня доктор. – У нее сотрясение минимум средней степени. МРТ сделали?
- Да когда б я успела, - недовольно буркнула медсестра. – Она же без сознания была. Да и вообще, они там на МРТ уже… - она не закончила фразы. А в коридоре появились новые действующие лица. Это были супруги Доценко в сопровождении третьего – судя по белому халату – тоже врача.
Ольга Аркадьевна, увидев нас – громко вскрикнула и бросилась к сыну. Но у нее достало соображения не обнимать Данила – она тихонько гладила сына по плечу здоровой руки, плакала и что-то негромко говорила – но я не слышала, что. У меня в ушах стал нарастать какой-то шум.
- Ну что тут у нас, Юрий Михайлович? – спросил подошедший доктор. Олег Анатольевич стоял рядом, но чуть в стороне, ближе к сыну и жене. Я уставилась на этого подошедшего врача, пытаясь разобрать буквы на бейджике. Мне нужно было за что-то зацепиться взглядом, вниманием – чтобы не дать снова утянуть себя в наползающие темноту и шум.
Главный врач… Фамилия от меня ускользала… Это хорошо, что главный.
- У молодого человека перелом лучевой кости со смещением, трещины в восьмом и девятом ребрах спереди справа, ушибы мягких тканей. У девушки… - он прокашлялся, - судя по клинической картине, сотрясение мозга средней степени тяжести. МРТ еще не делали.
- Почему? – быстро спросил главный врач.
Я почувствовала, как медсестра отошла на пару шагов от нас.
- Она только пять минут назад пришла в сознание, - ровно ответил доктор.
- А сейчас сама стоит на ногах? - вдруг спросил оказавшийся совсем рядом отец Данила.
Врачи обменялись взглядами - это я еще успела заметить. А потом темнота стала наползать совсем стремительно.
- Лида, каталку, быстро!
- Вы не переживайте, Олег Анатольевич, сейчас все сделаем в лучшем виде…
- Лиля, Лиля… Что с ней, она совсем белая…
Я все это слышала словно сквозь вату. Очень не хотелось снова отключиться. И не отключилась – только благодаря тому, что Олег Анатольевич крепко прижимал меня к себе. А потом он подхватил меня на руки и уложил на каталку. Последнее, что я помнила, когда меня увозили по коридору – взгляд Дани. Правый глаз, с той стороны, где была ссадина, у него немного отек, и я в мельчайших деталях вспомнила его лицо и взгляд, чтобы не провалиться снова в темноту.
В камере МРТ я все же отключилась. Кажется. По крайней мере, не помню, как там лежала. Кажется, я только-только туда въехала – и все, уже слышу голос доктора, молодой симпатичной женщины – голос ласковый, участливый:
- Ну, как вы себя чувствуете, Лиля?
- Хорошо. Мне можно вставать?
- Лучше полежите. Вас сейчас отвезут обратно.
* * *
Когда меня привезли обратно в палату, там спорили.
- Не собираюсь я тут оставаться, не вижу смысла.
- Даня, но ведь перелом… трещины…
- В принципе, я согласен – Данила Олеговича можно отпустить, репозиция сделана, место перелома зафиксировано, тугая повязка на ребра наложена. А вот насчет Лилии Витальевны я не уверен… Нужны результаты МРТ.
- Если Лилю оставят в больнице, я тоже останусь.
Вот под этот спор меня вкатили в палату. Глаза мне снова стал резать свет, и они были закрыты. На груди у меня лежала распечатка с МРТ. Я почувствовала, как ее взяли. А еще я почувствовала, как моих пальцев коснулись чьи-то пальцы – и сжали.
- Ну что там, Юрий Михайлович?
- Средней степени, как я и предполагал, - после паузы ответил дежурный доктор. – Ушиба мозга, слава богу, нет, а то уж мне стало казаться…
- Значит, Лилю тоже можно забрать? – это голос Олега Анатольевича. – Сомнительное удовольствие – встречать Новый год в больнице.
- Забирайте, - это вздыхает доктор, Юрий Михайлович. – Медикаменты и рекомендации я распишу сейчас – и для Лилии Витальевны, и для Данила Олеговича. Но и после новогодних праздников им надо сюда обязательно показаться. Осмотр, контрольный рентген, ну и там другое разное.
- Надо Лилиным родителям сообщить! - это все еще слегка взволнованный голос Ольги Аркадьевны. – Раз их здесь нет – значит, они ничего не знают.
- Не надо никому ничего сообщать! – это я открыла глаза и попыталась сесть. И обнаружила, что за руку меня держал Данил. Поэтому сесть у меня совсем не получилось и пришлось говорить лежа. – Родители в доме отдыха, зачем им праздник портить!
- А твой брат? – мягко спросила меня Ольга Аркадьевна.
- Леонид в командировке, - ответил за меня Данил.
- Но как же… - слегка растерянно произнесла Ольга Аркадьина. - Лилю в таком состоянии нельзя оставлять одну.
- Лиля поедет ко мне.
На этих словах я снова закрыла глаза. Потому что совершенно перестала верить в реальность происходящего.
* * *
Порывы передумать и отказаться от затеи Ксюша испытывала за время, прошедшее с разговора с Лилей, не раз, и не два. Наверное, каждый час она замирала, а потом качала себе головой. Нет, не может быть. Это безумие. У нее ничего не получится. А Лёня ее просто-напросто выгонит!
Но все-таки продолжала готовиться. И коржи пекла, и крем делала, и салат, и курицу эту чертову с арахисом! И бутылка хорошего шампанского стоит в холодильнике. И даже эта еще более чертова эпиляция сделана!
Дверь квартиры она запирала с чувством, что уходит навсегда. В никуда. Потому что если Лёня ее действительно выгонит… скорее всего… да точно выгонит… то идти ей будет некуда. Некому идти будет. Она там же и на месте просто умрет.
И сумка казалась неподъемно тяжелой. И такси ехало медленно. А потом вдруг быстро. Все как-то перемешалось – и внутри, и снаружи.
Подошедший одновременно с ней к двери дядечка долго ругался на не срабатывающий ключ домофона. «Это знак, это знак!», - думала Ксюша. Надо разворачиваться и уходить. Но она словно примерзла к месту. А тут и дверь наконец распахнулась.
Этаж восьмой, в самом конце длинной и узкой площадки. Она шла к этой двери как на эшафот. Тряслась даже та рука, в которой была тяжелая сумка. А второй она не сразу попала по кнопке звонка.
А вот дверь ей открыли тут же.
Леонид вошел в квартиру недавно, это очевидно. Он был не в домашней одежде, а в джинсах и рубашке. И щеки еще румяные с мороза.
- Ксюша? Что ты здесь делаешь?
Вот отличный вопрос. Ответа у Ксюши так и не придумалось. И она просто смотрела. На его высокую стройную фигуру, яркие серо-зеленые глаза, затейливо вылепленные губы, худые впалые щеки и тонкий прямой нос. Как смеет Лилька утверждать, что ее брат не слишком красивый?! Самый красивый в мире!
- Ксюша? – снова вопросительно повторил Леонид.
- Я… - она кашлянула. – То есть мне… Лиля сказала, что ты в этот Новый год один. И вот я…
Слова кончились. Паника бухала тяжело где-то в горле.
- Ясно, - сухо ответил Лёня. – Спасибо, Ксюша, но мне не нужна жалость.
Все. Все испорчено. Все сломано. Тут же и мгновенно. Но развернуться и уйти сил уже не было. И Ксюша шагнула за порог. Осторожно опустила сумку на пол – там шампанское и торт! А потом сделала еще шаг и уткнулась носом Лёне в шею.
- Мне нужна.
Время замерло совершенно. Ничего вообще не существовало. Только она, Ксюша, со своим глупо зачем-то еще бьющимся сердцем. И Лёнин запах. Лосьон после бритья, наверное. Пахнет чем-то хвойным и немного солью.
А потом вдруг Ксюша почувствовала – но в первый момент ей показалось, что это показалось! – как на ее спину легла рука. Ну немудрено ошибиться, если на тебе пальто – есть там рука или нет! А вот другая, которая легла на голову и скользнула вниз по волосам – это точно не показалось.
А потом ее прижали. И тут сердце вдруг решило замереть.
- Ксюша… Ксюшенька…
Мамочки… это что же творится… Это что же…
Она подняла лицо. Но видела лишь красивые и причудливо изогнутые губы. А потом эти губы стали приближаться и….
Ма-ма-чки.
Случилось то, о чем она мечтала с четырнадцати лет. Леонид ее поцеловал. Поцеловал так, как, наверное, ей мечталось именно в четырнадцать. Просто прижался своими сухими губами к ее. И только рука – та, что была выше – зарывалась в волосы, пробралась внутрь и погладила шею.
Господи, только бы на ногах устоять…
Но эта мысль тут же улетела, едва Лёня сделал попытку отстраниться.
Нет-нет-нет, только не это! И она закинула руки ему на шею. Поцелуй из 14+ сразу стал 18+. Или даже с двумя. Плюсами.
Ей казалось, что она в жизни целуется в первый раз. Потому что такой дрожи и обморочного восторга от каждого касания – не было никогда! Верхняя. Нижняя. Ладонь на пояснице надавила сильнее. Еще раз верхняя, чуть влажнее, нижняя. Уголки. Дыхание. А потом уже совсем по-настоящему, влажно. Кончик его языка касается ее губ.
Господи, Лёнечка, у меня же сейчас и правда подогнутся ноги…
И тут он все-таки отстранился. Но не отпустил. Протянул свою длинную руку и щелкнул замком за ее спиной. Потом очень серьёзно и не глядя Ксюше в лицо принялся расстегивать пуговицы на ее пальто. Стянул с плеч, повесил в шкаф. Ксюша в это время быстро скинула с ног ботинки. А потом Леонид без лишних слов подхватил Ксюшу на руки.
- Лёня, что ты делаешь?! – ахнула она. Голос, оказывается, вполне повиновался. – Меня нельзя на руках носить, я тяжёлая!
- Кто тебе такое сказал? – он держал уверено. И шел. Шел! С ней на руках!
- Ну… - ответа не нашлось.
- Зачем ты с какими-то дистрофиками связывалась? – хмыкнул Леонид. Ксюша не ответила. Потому что ее принесли в темноту спальни. И бережно опустили на кровать.
Да быть этого не может…
Оказывается, может. Требовательные и одновременно ласковые губы. Тяжелое горячее дыхание на ухо и в шею. Быстрые уверенные руки. Платье становится совершенно тесным и мешает дышать. Леонид проводит по боку до талии вниз, рука его замирает.
- Замок сзади, - выдыхает Ксюша, прогибаясь в спине.
- Спасибо, - церемонно благодарит Леонид, но Ксюше не до смеха. Платье скользит и растворяется темноте быстро. Но света, добирающегося из прихожей, хватает, чтобы видеть блеск его глаз. Пальцы потянулись сами собой.
- Как хорошо, что у мужской рубашки застежка спереди… - прошептала она, сражаясь с пуговицами. Лёня замер, позволяя ей раздевать себя. Но когда осталось две или три пуговицы – резким движением сам стянул рубашку через голову. И они замерли, глядя друг на друга.
У него шикарное тело. Ровные широкие плечи, плоский живот, пятнышки сосков на груди с вполне заметным рельефом. Не качок, но красив до ужаса. Личный Ксюшин эталон красоты. Она как-то один раз мельком случайно видела Лёню топлесс у Лили дома – и эта картина намертво врезалась ей в память. Именно ее она и вспоминала, когда ложилась в постель с немногочисленными другими. А теперь это было на расстоянии вытянутой руки. И можно прикоснуться…
- Ксюша… - не с первой попытки Леонид поднял взгляд к ее лицу. – Ксюша, ты такая красивая…
Красивая… На чашку размера Е выбор красивого кружевного белья не слишком большой. Но этот комплект темно-винного цвета с широкими кружевными лямками Ксюше нравился. Да только мужики, когда видят пятый размер, уже ни на какие кружева, цвет и фасон внимания не обращают.
О, как она ошибалась сейчас…
Ксюшу снова мягко опрокинули на постель. А когда Леонид опустился сверху, она замерла, забыв дышать. Так вот каково это - ощущать его вот так, кожа к коже. Или – губами к коже. Мужские губы скользнули по ключице, пальцы аккуратно поддели кружевную лямку и спустили плеча. Бюстгальтер тоже вдруг стал тесен, сдавливал грудь, мешал дышать.
Прикусив губу, Ксюша снова прогнулась в спине.
- Тише, маленькая, тише, не торопись… - он говорил это, ведя губами вдоль кружевного края.
Маленькая?! Лёнечка, ты хорошо видишь, что у тебя перед носом? Грудь пятого размера! Которую очень любят лапать и мять, как тесто.
Но только не Леонид. Приглашением в виде прогнутой спины он все же воспользовался и, безошибочно найдя, расстегнул крючки. Но на этом процесс раздевания остановился.
И начался процесс целования. Томительно медленный и невероятно сладкий. Он невесомо трогал губами, иногда касался быстрыми движениями языком и потихоньку сдвигал белье вниз.
Ксюше казалось, что этот чёртов бюстгальтер никогда не кончится. А ей уже хотелось, чтобы он валялся где-то на полу, в компании платья и рубашки. Ей хотелось быть перед Лёней обнаженной. И вот наконец-то ее желание осуществилось. Напоследок царапнув отвердевшие соски, белье тоже отправилось в темноту. Кожа покрылась мурашками.
- Какая же ты красивая… - снова раздалось тихое и сбивчивое.
Да, черт побери, я уже готова с этим согласиться, только сделай что-нибудь! Но вместо этого Ксюша хрипло выдохнула.
- Штаны снимай.
- Разумно, - снова церемонным тоном согласился Леонид. Ксюша приподнялась на локтях, но все равно он оказался быстрее. Его джинсы исчезли, как будто растаяли.
Ого… Но рассмотреть Ксюша не успела – ее снова опрокинули на кровать.
В его прикосновениях так и не прорезалась грубость – даже когда его губы плотно обхватили сосок. Даже когда сжал зубами. Даже когда потом – пальцами. Все равно это было до спазма дыхания нежно. А еще оказалось, что длины Лёниных пальцев аккурат хватает, чтобы обхватить грудь пятого размера. Вот прямо идеально.
- Идеально… - прошептал Лёня, а потом, сжав напоследок, скользнул пальцами вниз. Добравшись до резинки чулка, умница Лёнечка Плик из приличной семьи технической интеллигенции очень грязно и матерно выругался. И припал туда губами. Дальше все было словно в тумане, чулки и трусы куда-то делись, стыдливость ускользнула вместе с ним, оставив Ксюшу один на один нежными мягкими губами, наглыми беспринципным языком и быстрыми настойчивыми пальцами. И все это – в том самом месте, в котором…
От всплеска наслаждения подогнулись пальцы на ногах и снова выгнулась спина. Волна, еще волна, еще… И должна быть еще одна, но без этого тянущего ощущения пустоты внутри. Пустоты без него.
А через миг была уже с ним. Он был внутри, он был снаружи, он был везде. Всхлипнув, Ксюша обняла Лёню за шею, прижимая к себе еще ближе, подтянула колени выше и уперлась ступнями в мужскую поясницу. И почувствовала, как там, внутри, все сокращается, словно втягивая его в себя еще дальше, еще глубже.
- Ксюшенька, не торопись…
- Хочу… больше… глубже…
Он что-то хрипло выдохнул – и, выгнув спину, зарылся лицом в ее грудь. Поцеловал там. А потом – в губы. И начал двигаться.
Ну и кто говорил: «Не торопись»? Недолго пробыв медленными и размеренными, его движения стали частым и глубокими, а дыхание - шумным и даже надсадным.
- Давай… со мной… прошу…
Она тоже этого хотела. Выгнулась. Потерлась грудью о мужской торс. Под веками вспыхнули чередой фейерверки. Лёня приподнялся и поменял угол входа. А потом наклонился и втянул ее язык в свой рот. И тут их понесло обоих – сильно и стремительно. И унесло далеко-далеко. И сладко-сладко.
* * *
Он обнимал ее. Оказывается, длины Лёниных рук на все хватает. И шептал в висок.
- Маленькая моя…
Ксюше даже не хотелось спорить. В Лёниных руках она и правда чувствовала себя маленькой. Не в смысле возраста. А хрупкой девушкой рядом с сильным мужчиной. Такое странное и новое чувство. Они лежали и дышали. И молчали. А потом Ксюша поняла, что Леонид уснул. Она приподнялась на локте. Глаза уже совершенно привыкли к темноте с тусклыми всполохами случайного света из окна, и Ксюша убедилась - спит. На ее движение не шевельнулся. Когда она положила ему на грудь ладонь и уперлась в нее подбородком – тоже.
Спи. А я буду любоваться.
Никто на свете не переубедит ее в том, что Лёня – самый-самый красивый. Его затейливо изогнутые губы были теперь так близко. Оказывается, вспухли. Оказывается, эти губы умеют потрясающе целоваться. И ресницы у него, оказывается, густые и довольно длинные. Нос – совершенное творение природы. А на лбу между густых бровей уже сформировалась поперечная морщина. Это потому, что ты очень любишь хмуриться, Лёнечка. Ксюша тихонько, самыми кончиками пальцев, провела по щеке. Чуть-чуть колется. А когда они целовались и прижимались щеками, она этого не замечала. Она вообще ничего не замечала, кроме оглушающего наслаждения, в которое не верилось до сих пор.
Она занималась сексом с мужчиной, которого давно и безответно любит. Уже одно это способно свести с ума. Но ведь это был еще и просто совершенно умопомрачительный секс. Или так всегда бывает с любимыми? Или это просто Леонид – мастер по этой части? У Ксюши не было ответов, и она совершенно не хотела их сейчас искать. Она хотела лежать, смотреть на спящего Леонида. И шепотом признаваться ему в любви.
- Лёнька, ты не представляешь даже, как давно я по тебе сохну, - Ксюша легла теперь на свою руку щекой, так было удобнее шептать. – С четырнадцати лет, представляешь? И никак разлюбить не могу. А теперь уже и не хочу. Буду любить тебя все равно. Я не могу тебя не любить – так вот странно я устроена. Буду все равно любить. Даже если ты меня не любишь. И спишь, когда я признаюсь тебе в любви.
- Я не сплю.
Только вмиг оказавшаяся у нее на пояснице рука не дала Ксюше вскочить. Но ойкнуть - это она успела.
Рука прижала ее плотнее, другая вернула Ксюшину голову обратно Лёне на грудь.
- Куда собралась? Лежи.
Ксюша смогла из себя выдать только судорожный вздох. Что сказать – она не представляла. Леонид продолжил говорить и за нее тоже.
- Ты извини, что уснул, я в гостиницах и самолетах ни спать, ни есть не могу нормально. Еду-то в себя затолкать все-таки можно, а со сном беда. Извини.
Извинения – это именно то, что ей сейчас очень нужно!
- Ты меня тоже извини. За мои слова, - Ксюша поразилась, как сухо звучал ее голос. С учетом того, что ее, обнаженную, прижимал к себе такой же обнаженный Леонид. Самая прекрасная диспозиция для того, чтобы приносить извинения друг другу.
- Зачем ты за них извиняешься? – тихим напряженным голосом спросил Леонид.
- Сомнительное удовольствие выслушивать признание в любви, если сам не любишь, - голос ее звучал глухо, потому что рука Лёни по-прежнему прижимала ее голову к его груди. А потом давление руки вдруг исчезло, а сам Лёня повернул их обоих так, чтобы смотреть в лицо друг другу. Как же это оказалось трудно – смотреть ему в глаза. Догола раздеться одно. А сердце обнажить – совсем другое.
- А ты за меня все решила уже, да?
Леонид слишком хорошо воспитан, чтобы вот так в лоб ей вывалить, что не любит. Это же означает, что придется девушку на ночь глядя из дому выпроваживать. А Лёнечка у нас джентльмен, он так не поступит. Он выставит ее из квартиры завтра, при свете дня. Возможно, предварительно напоив кофе. Эта невесть откуда взявшаяся картина была такой яркой, такой тошнотворно достоверной – что Ксюша вздрогнула. И замотала головой.
- Спасибо, Лёня. Но мне не нужна жалость.
- Мне нужна.
А потом он снова обнял ее и прижал к себе. Теперь Ксюша дышала носом в его плечо. А Леонид говорил.
- Я всегда тебя воспринимал… Ну, ты же Лилькина подружка. А Лилька – моя младшая сестра. Ну и тебя я тоже считал… вроде как… еще одной младшей сестрой. А потом ты выросла. И стала взрослой, невероятно красивой, яркой, веселой девушкой. Мне казалось, когда ты приходила к нам домой, я мог просто сидеть, смотреть и слушать тебя часами. Я таким дураком себя чувствовал, ты не представляешь. Из дома уходил, когда ты приходила. Мне всё казалось, что это как-то… неправильно. Ненормально – эти мои чувства к тебе. А ты уже студентка, уже совсем взрослая и совершеннолетняя. А я все… - Ксюша почувствовала, как по ее шее прошелся теплый вздох. – Я, Ксюш, себя загнал в какой-то дурацкий тупик. Умом понимаю, что ты – не Лиля. Ты не моя сестра. И я могу попробовать… попытаться… как-то объясниться. И – ступор какой-то. Вот просто не знал, с какого боку подобраться. Все мои слова казались такими глупыми, да и не мастер я слова говорить. А ты все хорошеешь и хорошеешь, у тебя появляются парни, а я хочу им начистить морду. Лилька мне со смехом рассказывает о ваших похождениях, а мне хочется биться головой о стену. От бессилия. Потому что сам дурак. Дурак – и ничего не делаю. А счастье мое уплывает все дальше и дальше. Исключительно по моей собственной дурости и нерешительности. – Лёнина рука погладила ее по плечу, скользнула до локтя, ниже, пока не нашла ладонь. Все ее ладонь легко поместилась в его. – Как хорошо, Ксюшенька, что из нас двоих хоть у кого-то есть мозги и решительность. Жаль, конечно, что не у меня.
Только теперь она смогла дышать. И оказалось, что сердце бьется какой-то совершенно бешенной аритмией. И шум в ушах заставляет усомниться в том, что она только что услышала.
- Лёня... Ты что же, в меня… меня… - дальше слова кончились. Вместе с дыханием.
А он зарылся лицом в ее волосы на макушке.
- И тебя, и в тебя. И никуда, никуда теперь тебя не отпущу, слышишь?!
Ну совершенно невозможно дальше сделать ни одного вдоха, не услышав прямого точного ответа. Но она смогла лишь всхлипнуть.
- Лёня!
- Я тебя люблю, Ксюш. Правда. Прости дурака.
- А жениться зачем собирался?! – совершенно неожиданно для себя ляпнула зачем-то она. Озвучила то, что когда-то жгло каленым железом сердце.
- Наверное, так хотел от своих… неправильных желаний отделаться. Говорю же – дурак.
- В ИТМО дураки не учатся!
- Ну… так вышло.
Она шумно выдохнула, переводя дыхание. Неужели это и в самом деле… правда?
- Так, Лёня. Скажи мне это еще раз. И поцелуй.
- С удовольствием.
А потом они целовались. Долго. Нежно. Это были даже не поцелуи. Это было общее дыхание. Общие слова любви. Общая нежность. И общая, одна на двоих, внезапная и давняя любовь.
* * *
- Ксюш, ты, конечно, вправе посчитать меня бесчувственным сухарем … и будешь права… но я вот хочу спросить…
Ксюша улыбалась ему в плечо. Она откуда-то совершенно точно знала, о чем спросит сейчас Леонид.
- Если ты хочешь спросить, что в сумке…
- Да.
- … то там бутылка шампанского, оливье, курица с арахисом, мандарины и… торт.
- Торт?! – Лёня подскочил на кровати. А потом порывисто обнял ее – крепко-крепко. – Ты идеальная, ты знаешь?
Она снова лишь улыбнулась, наблюдая, как Лёня встает с кровати, собирает с пола вещи.
- Ты отдыхай, Ксюш. А я пошел в душ, а потом - разбирать сумку и накрывать на стол. В конце концов, - Леонид повернул запястье вверх. – До нового года остался час.
Оказывается, это очень красиво – обнаженный мужчина, на котором из одежды лишь часы, держащий свою одежду в руках. Особенно когда этот мужчина поворачивается спиной.
В Леониде Плик идеально все.
* * *
Новый год Ксюша встречала в махровом Лёнином халате. Кружевное белье, красивое платье и чулки, выполнив свою миссию, остались валяться на полу в спальне. А здесь, на кухне, они ели салат и курицу с арахисом - вкусно получилось, кстати! Лёня налегал на торт – легкий, ананасовый, суфлейный. А потом – пили шампанское, чокаясь тонкими фужерами и целуясь под куранты из Лёниного телефона.
Бутылку шампанского они вдвоем и прикончили. Лёню от шампанского развезло. Ксюша помнила, как Лиля говорила, что Леонид со спиртным не очень дружит, и кроме пива, старается ничего не употреблять. Лёнька после бутылки шампанского стал жутко смешным, трогательным и болтливым. Ксюша с умилением смотрела, как Лёня уминает торт, запивая его, в виду закончившегося шампанского, чаем, и слушала его рассказ о том, как он по ней сох все эти годы. С такими подробностями, известными лишь ей да Лиле – что усомниться в этом рассказе не было никакой возможности. Да сколько же времени они друг друга мучили, сами того не зная…
Отобрав во втором часу ночи у Лёни жалкую четвертушку торта, Ксюша строго сказала: «Спать!». И они пошли.
Спать. Лёня уткнулся пахнущим ананасом и сливками лицом ей в грудь и тут же умиротворенно засопел. Ксюша заснула тоже быстро, успев перед этим подумать о том, что так странно и одновременно счастливо, она себя никогда не чувствовала.
* * *
Когда Ксюша проснулась, в окно уже светило тусклое январское солнце нового года. В постели она была одна. Ксюша села на кровати и только теперь услышала что-то похожее на бормотание. Кажется, это Лёня на кухне с кем-то говорит. Наверное, по телефону.
Ксюша огляделась и не обнаружила на полу никакой одежды. Ни ее платья с бельем и чулками, ни темно-зеленого махрового халата. Хозяйственный Лёнечка все с утра прибрал. Ну не в одеяле же ей идти на кухню…
Зато в стенном шкафу Ксюша быстро обнаружила полку с футболками. Натянув серую футболку, Ксюша посмотрелась в зеркало. Оказалось, что Лёнина футболка ей вполне впору – грудь обтягивает не очень туго, да и попу прикрывает почти до приличных границ. И все остальное, помимо футболки, выглядело более чем – волосы лежали вполне натуральными локонами, лицо без макияжа выглядело свежим, глаза как-то странно блестели. И даже ноги из-под Лёниной футболки казались длиннее. Довольная увиденным, Ксюша отправилась на кухню.
Леонид не разговаривал по телефону. Он пел. Пел безобразно фальшиво, аккомпанируя себе пальцами по столешнице и гипнотизируя взглядом кофемашину. Спустя несколько секунд Ксюша разобрала слова:
Мы рождены… бу-бу-бу…чтоб сказку сделать былью…ту-ру-ру-ру…
- Лёня, пообещай мне, что ты не будешь больше петь.
Леонид вздрогнул и обернулся. На его лице мелькнула и исчезла неуверенная улыбка.
- Хорошо. А я… кофе варю. Не завтракал еще, тебя ждал.
- Лёнь, пообещай мне еще кое-что, - Ксюша оторвала плечо от косяка и ступила босыми ногами в кухню.
- Что?
Она подошла и оттерла в уголке любимого рта сливки.
- Не ври мне. Даже в мелочах.
Лёня виновато облизнулся.
- Прости. Он такой вкусный. Я съел маленький кусочек. Точнее, - исправился со вздохом, - два. Два маленьких кусочка. И больше ничего!
Ксюша не выдержала и улыбнулась.
- Я испеку тебе еще.
- Правда? – Лёнины длинные руки обняли ее за талию и притянули. – Такой же? Вкусный?
- Другой. Но тоже вкусный.
Его руки пробрались под футболку. Раздался шумный вдох.
- Так ты без трусов…
- Я не нашла, - честно созналась Ксюша, прижимаясь к Леониду плотнее. - Не нашла ни платья, ни белья. Да и сомнительное удовольствие надевать несвежее белье. А твое я позаимствовать не решилась.
Леонид хмыкнул.
- Вещи твои я спрятал – чтобы не сбежала. А в таком виде ты никуда не сбежишь… - его ладони огладили Ксюшины нижние… неважно сколько. А сам Лёня потянулся к ней с поцелуем, но Ксюша вспомнила, что она-то, в отличие от Леонида, зубы еще не чистила. Но оставлять его объятья совершенно не хотелось. Да и вообще, она вчера идеального Лёнечку не во всех ракурсах рассмотрела…
- Ксюша… - Леонид попытался поймать ее губы, но она увернулась, добралась до шеи, потом вверх - к уху. Когда она прикусила ему мочку, Лёня охнул. А Ксюша потянула вверх его футболку – тоже серую.
- Хочу тебя без футболки… - шептала Ксюша, пока Лёня неловко стягивал футболку. – Ты такой красивый…
Лёня поперхнулся возражениями. А потом только радовал ее глубоким частым дыханием, от которого поднималась и опускалась его очень красивая на Ксюшин взгляд грудь – от того, как она целовала его шею и ключицы, как руки ее скользила вниз от груди к животу. Когда ее пальцы скользнули под резинку спортивных штанов, звонко и мелодично пиликнула кофемашина. А дальше тишину нарушали только стоны Леонида.
* * *
Он стоял, смотрела на Ксюшины блестящие темные волосы, рассыпавшиеся по плечам, и не мог поверить, что это все происходит на самом деле. Как не мог поверить сегодня утром, когда проснулся.
Ксюша спала рядом, почти касаясь носом его плеча. В раннем январском утреннем сумраке ее волосы на подушке казались почти черными. И он только сейчас заметил, что нос у Ксюши слегка вздернутый. И что у нее родинка в начале левой груди, по эту самую родинку прикрытая одеялом. И все, произошедшее вчера вечером, навалилось на него разом. Он смотрел – и не верил. Смотрел. Смотрел. Смотрел. Потом тихо встал, стараясь не разбудить Ксюшу, собрал одежду, валяющуюся на полу – и пошел в ванную. Принял душ, почистил зубы, тщательно выбрился. Осторожно заглянул в спальню, но там было тихо.
И только на кухне, загружая кофе в кофемашину, он вдруг внезапно поверил в то, что это все правда. И каким-то невероятным образом тот дурацкий клубок, в который запутались его чувства к Ксюше, вчера взял – и распутался. И сейчас в его постели спит девушка, которую он черт его знает сколько времени любит. Которая его тоже, оказывается, любит. От силы распиравших его чувств Леонида начал что-то напевать.
Сейчас петь не хотелось, хотя эмоций тоже было выше крыши. Нет, конечно, это был далеко не первый минет в жизни Леонида. Да, это обычно приятно, но не более.
Сейчас же… Сейчас в нем перемешалось все – понятие верха и низа, права и лева, тепла и холода. Все превратилось в какой-то неясный хаос, в котором было только одно ясное, четкое, определённое – прикосновения ее губ. Больше в мире не существовало ничего. И это было так… так запредельно сладко, и сравнить было не с чем, и хотелось лишь запрокинуть голову назад, податься бедрами вперед еще и отдаться этим губам совсем и окончательно, растворившись.
Но он все же этого не сделал.
* * *
Ее завораживали натянутые костяшки пальцев, которыми Лёня вцепился в край столешницы. А потом, когда резинка спортивных штанов оказалась на уровне бедер, Ксюше стало не до любования пальцами. Лёнечка, безусловно, красив. Но теперь Ксюша знала, где он идеален абсолютно.
Формой – до миллиметра. Цветом. Вкусом. Вкусом – в особенности. И она никак не могла натрогаться, напробоваться. Ей казалось, что этой увлекательной игрой «Найди, как его еще поцеловать и лизнуть» она может заниматься вечно. Но Ксюше этого не позволили.
Она охнуть не успела. Когда там было охать?! Лёня наклонился, подхватил ее под локти, рывком поднял вверх и развернул к себе спиной. Ксюша еще успела прочитать марку кофемашины – хорошая! – как ее подхватили за колено правой ноги вверх, другая рука вдавилась ей в поясницу и….
Да-да-да…
Спонтанный утренний секс на кухне - самое лучшее начало года. К этому выводу дружно пришли Ксюша и Леонид . А потом он ее все-таки запихнул в ванну, а сам отправился сервировать завтрак.
Именно в это время зазвонил Ксюшин телефон.