Глава 7. Следующий пункт плана не обязательно вытекает из предыдущего.

- ЛильВитальна!

Я вздрогнула. Вы тоже вздрогнули, да?

А дальше понеслось.

- А мы сегодня пойдем на озеро?

- А если я не хочу молока?!

- А у меня лактозная непереносимость.

- Это понос, дебил!

- У меня чипсы съели!

- Не было никаких чипсов!

Голова кругом? У меня тоже.

Спустя ровно сутки после моего фатального признания Данилу меня уже не было в Питере. Где же я была, спросите вы? В Карелии. В детском оздоровительном лагере.

Раньше они назывались пионерские, а теперь оздоровительные. По мне, так один хрен.

Приехав на автопилоте домой, я поняла, что умру, если не сделаю ничего вот-прям-щас. И я сунула нос в старый рабочий чат по «Смешарикам», из которого меня по какой-то неведомой причине не выкинули, и написала сакраментальное «Есть чо по работе?». И понеслось:

- Лиль, горим!

- Завтра сможешь?

- Блин, как ты вовремя, Плик!

Оказалось, что горит вакансия вожатого в детском летнем лагере, - и тут я. Необходимые медицинские документы мне пообещал сделать задним числом, сумку с вещами я паковала глубокой ночью, утром оставила записку родителям, позвонила Жанне Геннадьевне, выслушала о себе массу лестного - и вуаля! Вот я на Финском вокзале, в компании восьми- и девятилеток отравляюсь в Карелию.

Все это время я ждала. Звонка. Сообщения. Хоть какого-то знака от Данила. Но он молчал.

А красный поезд уносил меня на север, в Карелию.

Значит, так и надо.

Что, в конце концов, ты хотела от него услышать? Как он ненавидит тебя? Как презирает?

Так ты и так знаешь, Лиля Плик - чего стоишь ты и твои поступки. Как тебя вообще до детей допустили - с таким послужным списком?

* * *

А тебе уже орали в ухо наперебой – пора было идти на озеро. Я встала с крылечка домика вожатых, на котором медитировала на солнце в редкие минуты тишины, поправила бейсболку и привычно пересчитала свое поголовье. Поголовье смотрело на меня с ожиданием.

Я подняла руку вверх.

- В темпе… фокстрота – вперед! Кто последний – тот шухлядка!

И моя банда помчалась вперед, на ходу умудряясь гуглить фокстрот и шухлядку.

* * *

Наступил тихий час. Он, конечно, условный тихий час. Но, по крайней мере, тише и спокойнее, чем в остальные часы. Я только успела вытянуть ноги на кровати и подумала о том, что тот, кто придумал спать днем – гений, как в комнату ввалилась Аня.

- Ну все, приплыли!

Я со вздохом села на кровати.

- Куда и, главное, зачем?

- Электричество кончилось! – выпалила Аня и шлепнулась на свою койку.

- Как, совсем?

- Совсем.

Я выудила из тумбочки диссидентский запрещенный чайник и воткнула его в розетку. Да, электричество в розетке отсутствовало.

- Надолго?

- Авария, - исчерпывающе пояснила Аня. – Директор на ушах, столовая на ушах, все на ушах. Вроде что-то серьёзное, но никто ничего не знает. Но теть Тамара уже орет, что она отказывается нести ответственность за триста голодных ртов, которых нечем кормить.

Я загрузилась, но не слишком сильно и надолго. Что директор лагеря, Ирина Львовна, что теть Тамара, она же повариха столовой - люди опытные, что-нибудь придумают. Да, может, и аварию быстро ликвидируют. С этими мыслями я решила вздремнуть хотя бы полчаса – пока мои охламоны ничего не натворили.

* * *

Однако к пяти вечера электричество так и не появилось. Что характерно, в доме отдыха, находившемся на противоположной стороне озера, электричество было. И многоопытная Ирина Львовна сумела договориться с руководством дома отдыха, что они на один вечер приютят триста голодных детей – накормят и даже пустят в кинозал на кинопросмотр. То ли дар убеждения у Ирины Львовны был запредельный, то ли в руководстве дома отдыха значились наивные или не очень умные люди.

В общем, нам сделали объявление о плане действий и велели строить отряды. К дому отдыха вела вокруг озера тропинка, и, растянувшись по ней гуськом шеренгой в два человека, мы через полчаса были на месте.

* * *

Я сидела в беседке и кормила злых карельских комаров. Ну потому что увольте меня от просмотра фильма про супергероев в триста двенадцатый раз! Лучше уже комары.

Детей накормили - очень вкусно, кстати - и отвели в зал. А спустя десять минут я тихо оттуда слиняла. На меня все равно никто не обращал внимания: все взгляды моих – и не только моих - охламонов были прикованы к экрану. Ну вот и славно. У меня есть примерно полтора часа свободы.

На что их потратить? Конечно, на телефон. И на карельских комаров.

Я устроилась в беседке – шедевре деревянного зодчества. Кроме меня, в этот предзакатный час любителей кормить комаров не наблюдалось. Только в соседней беседке сидела одинокая мужская фигура, точно так же, как и я, уткнувшаяся в телефон. Может, у него к комарам иммунитет.

Я глядела на экран своего гаджета. Лента уже просмотрена, и я занималась любимым – и, по счастью, из-за тотальной занятости редким занятием – гипнотизировала взглядом контакт «Данил Доценко » в мессенджере.

Я не удалила его контакты. Не знаю, почему. Наверное, потому, что была уверена, что он мне не напишет. Я этого хотела. Я этого боялась. Я... Я не знаю! Но этот контакт остался в моем телефоне.

Я даже по-прежнему мониторила инстаграм Леры. Но там царила тишина. Вот примерно с того самого дня… когда начал сниматься сериал «Том и Джерри» для взрослых. В принципе, эти тишина и молчание были вполне понятны и объяснимы.

Непонятно и необъяснимо было, почему я не удалила ни один контакт. Ни Данила Доценко. Ни Валерии. Ни Ольги Аркадьевны. Странно было бы ждать, что кто-то из них мне напишет или позвонит. Но я ждала. Или не ждала, но… Я же сломала этим людям жизнь. Ну, или, по крайней мере, очень сильно нарушила ее течение. Правда, об этом знал только Даня. И, похоже, этим сокровенным знанием он ни с кем не поделился. Логичный вывод? Логичный.

Но я продолжала мониторить.

Я звонко хлопнула по икре. Выругалась - мне показалось, что негромко, но голова в соседней беседке дёрнулась. А я принялась чесать вчерашний укус. Комары в Карелии, доложу я вам, злющие!

Телефон, положенный на стол, вдруг продемонстрировал мне на экране совершенно изумительную и невозможную с точки зрения здравого смысла картину. Там отобразилось: «Данил Доценко пишет…».

Я протянула руку и быстро погасила экран.

Да быть этого не может.

Этого не может быть!

Еще быстрее я снова включила экран.

Данил Доценко действительно пишет мне сообщение.

Пишет… пишет… пишет…

Телефон пиликнул, я едва его не обронила.

Данил: Как твои дела?

Как.

Твои

Дела.

Представьте себе – если, конечно, вам это под силу – что вы сломали человеку жизнь. Так, что потребность убить вас самым жестоким и изощренным способом – будет для него вполне естественным желанием. Но он этого не делает. Скорее всего, в силу корней Рюриков и ихнего, Рюриковского, воспитания. Вместо этого – молчание. Надменное, ледяное, истинно княжеское молчание длиной примерно в месяц. Ладно, кого я обманываю. Ровно двадцать семь дней. И потом вдруг вам пишут.

Как.

Твои

Дела.

Что на это можно ответить?!

Вот и я – ХЗ.

Пока я пребывала в ступоре, пальцы мои бодро и вполне уверенно натыкали на экране:

Лиля: Херово.

Данил: Чего так?

Вот как, скажите мне, как и, главное, чем отвечать на этот вопрос?! Чего так?! А ничего, что я тебе минет делала, когда у тебя невеста была, например?! Хотя стыдно мне, конечно, в первую очередь, не за это.

Лиля: Совесть сожрала.

Данил: Это бывает. Гони ее.

Я смотрела на экран телефона так, как будто мне... ну, я не знаю… Джонни Депп написал. С предложением написать сценарий к очередной серии «Пиратов Карибского моря». Или сняться там с ним в главной женской роли. Ну, то есть, по степени достоверности – примерно одинаково. Даня, ты что, мать твою Ольгу Аркадьевну, творишь?!

Лиля: Не могу. Я сломала одному хорошему человеку жизнь.

Я замерла, отправив это сообщение. Я написала самую главную, голую и неприкрытую правду. Судя по тому, как в соседней беседке пиликнул телефон, там тоже вели активную электронную беседу. Но, я готова поклясться, далеко не на такие суровые жизненные темы.

Данил: Это тебе так этот самый хороший человек сказал?

В этих словах, которые я перечитала раз на десять в рекордно короткое время, мне почудился некий намек… на надежду. На прощение?! На что-то… К чему я была совершенно не готова.

Лиля: Я сама это знаю. Каждое существо во вселенной способно отличить добро от зла.

Данил: «Планета Ка-пекс», помню. А ты где сейчас, на Ка-пекс? Твой брат сказал, что ты уехала из города.

Если бы у меня был хоть малейший шанс – я бы упала. Но подо мной была широкая лавка, с широкой спинкой, передо мной - добротный стол беседки. И даже телефону далеко некуда падать было.

Твой брат сказал, что ты уехала из города…

Ты спрашивал обо мне у Лёньки?! Вряд ли Леонид сам, по собственной инициативе, сообщил Дане эту информацию – с учётом всего… сопутствующего.

Я смотрела на экран телефона и снова банально не знала, что написать. Зато мои пальцы опять что-то бодро тыкали.

Лиля: Я попросила политического убежища в Буркина-Фасо.

В соседней беседке звонко шлёпнули ладонью – наверное, по щеке - и следом что-то недовольно пробормотали. Похоже, ни у кого здесь нет иммунитета к комарам.

Данил: А что, в Буркина-Фасо комары есть?

Лиля: А должны быть?

Данил: Я думал, что в Буркина-Фасо, как в Греции - все есть.

Я смотрела на последние его сообщения – и что-то, похожее на смутное подозрение, стало ворочаться у меня в голове. А следующее сообщение его окончательно оформило.

Данил: Я думаю, у меня тут в Карелии примерно такие же комары, как и в Буркина-Фасо. Перебирайся в соседнюю беседку, Лиля.

Если тот факт, что Данил написал мне, вогнал меня практически в ступор, то сейчас – когда оказалось, что он на расстоянии нескольких метров от меня – я, что называется, превратилась в соляной столп. Я о нем думала в любое, не занятое активной деятельностью время – обычно вечерами, перед сном. Я прокручивала все, что произошло с момента нашей встречи, причем, не пропускала ничего – теперь я не позволяла себе малодушия. Я мечтала, что он мне напишет или позвонит. Я до одури боялась, что он мне напишет или позвонит. Я… да много чего я.

А Даня – вот он. В соседней беседке кормит комаров. Как такое могло вообще случиться?!

- Лиля! – раздалось громкое слева. – Ты придешь? Или мне самому к тебе прийти?

Я медленно поднялась на ноги. Мне нужно еще немного времени… хотя бы чуть-чуть… сколько есть… чтобы попытаться прийти в себя.

Я шла медленно. И все еще не верила, что это правда. Что там – на самом деле Даня. Может, это чей-то розыгрыш? Или у меня уже крыша поехала, и я что-то не так понимаю? У самой беседки я споткнулась о торчащий из земли корень. На лавку я шлепнулась, нецензурно шипя.

- Ну, здравствуй, Лиля.

Это правда. Это он. Данил Доценко здесь, сидит рядом со мной – руку протяни. Разумеется, я не стала протягивать рук. А вот посмотреть - посмотрела. Да что там – взглядом впилась.

Он изменился. Какой-то месяц прошел – точнее, двадцать семь дней. А он изменился. Хотя бывает, что для того, чтобы сильно измениться, достаточно секунды. Мгновения. Мига. Исчезла какая-то безмятежность из взгляда. Благодушная снисходительность исчезла – снисходительность человека, у которого в жизни все было в порядке, все отлично сейчас и будущее тоже прогнозируемо безоблачно. И вдруг бац – в жизни этого человека случается Лиля Плик. А это катастрофа похлеще извержения вулкана Эйяфьядлайёкюдль, даром что произносится гораздо проще.

Данил то ли похудел, то ли что-то заострилось в его лице. Пролегли линии от носа к углам губ, резче стали скулы. Или это просто тени так ложатся – солнце вот-вот спрячется за горизонт.

- Ну, устраивайся удобнее и рассказывай.

В череде того невозможного, что произошло со мной за последний час, невозмутимо-вежливый тон Данила был самым удивительным. Чудовищно удивительным, я бы сказала. Потому что я совершенно не представляла, что ему отвечать на этот вопрос, заданный таким тоном, будто мы приятели – не очень близкие, но испытывающие друг к другу легкую симпатию и рады друг друга сейчас видеть – скорее, от скуки, чем на самом деле.

Для начала я прокашлялась.

- Что рассказывать?

- Все, - безмятежно пожал плечами Данил. – Например, как ты тут оказалась? Я даже глазами своим не поверил, подумал сначала, что ошибся, обознался.

Значит, он меня увидел. Он меня заметил из своей беседки, а я его – нет. Поэтому он мне и написал. И никаких чудес.

- Да я… это… - я почему-то никак не могла сформулировать свой статус здесь. А работа вожатой казалась мне сейчас верхом инфантильности. Особенно на фоне человека, который делает системы, управляющие продажей авиабилетов в крупной авиакомпании.

- Ты в лагере работаешь, да? – неожиданно пришел мне на помощь Данил. – Я видел, что детей из лагеря привели, там авария, кажется, и электричества нет.

- Ага, - пискнула я. А потом собралась с духом, выдохнула и скороговоркой спросила. – А ты что здесь делаешь?

- Отдохнуть на выходные приехал, - снова безмятежно пожал плечами Данил. - У нас с Леонидом новый проект. Не знаю, как Лёнька – а у меня мозг закипает. Брат твой вроде бы на дачу к родителям уехал проветриться. А я на дачу не… хочу,- он вдруг дернул плечом. Слегка, почти незаметно, но этот жест резко диссонировал с безмятежностью всего в его поведении – в голосе, словах, жестах. – В общем, сел в машину и рванул сюда. Тут еще мои родители по молодости отдыхали, мать очень рекомендовала.

- Ну и как, тебе нравится?

- Нормально.

Нормальный у нас разговор выходит. Почти светский. Данил молчал, а я переваривала услышанное. У них с Леонидом новый проект. А Лёнька мне ничего не рассказывал.

- Да?

Так. Я опять проговариваю мысли вслух. Это добром не кончится!

- Да я тут это… уже вторую смену… в городе не была, людей не вижу… одичала… - промямлила я.

- Да, Лёня говорил, - задумчиво произнес Данил. – У нас с ним не только проект новый, но и работодатель. Мы с Леонидом сменили место работы.

О как. У них там что, образовался кружок… бывших Валерии? О, только бы не сказать этого вслух! Информация сваливалась на меня большими кусками. И кое о чем мне явно имело смысл расспросить Лёню. Но, наверное, все-таки лично, когда вернусь обратно в Питер. Честно говоря, я старалась не думать о том, что будет после завершения последней летней смены. Я жила в этом временном безопасном мирке, который вдруг спасительно распахнула для меня летняя Карелия. Здесь были дети, коллеги, такие же молодые, как я, спортивные мероприятия, художественная самодеятельность, игры, конкурсы и компот в столовой. В этом мире я знала свое место. Что будет, когда двери будут вынужденно закрыты – я старалась не думать. А вот теперь…

- Нравится новое место работы? – я решила тоже, во что бы то ни стало, выдерживать этот вежливый тон неожиданно встретивших приятелей. Что мне еще оставалось? Если бы я знала… Если бы у меня было время хоть как-то подготовиться к этому разговору… Когда я мечтала о том, что Даня мне позвонит – дальше самого звонка мои фантазии не шли. Потому что единственная причина, по которой он мог мне позвонить – это было, как ни крути, высказывание претензий – это если сформулировать мягко и обтекаемо. А фантазировать на тему того, как и в каких выражениях Даня говорит мне, что он думает по поводу того, что я сделала – мне совершенно не хотелось. Был, конечно, и другой вариант для причины звонка Дани. Вариант этот звучал примерно так: «Лиля, я все обдумал и понял, что я тебе люблю». Ну, вы понимаете, да? Я странная, конечно. Но все-таки мозги у меня в голове есть. И такой вариант был совершенно невозможным.

- Да, очень интересно. А тебе тут нравится?

Светская, мать ее, беседа.

- Да, вполне.

- Лёня рассказывал, что ты очень хорошо ладишь с детьми.

Лёня, помнится, попав как-то случайно на детский праздник, который я вела, и оценив, как я скакала, войдя в образ пирата и размахивая бутафорской саблей, задал мне после один-единственный вопрос: «Малая, ты под какими веществами?».

А сейчас мне хотелось задать вопрос: «А вообще какого чёрта вы с Леней обо мне разговариваете?!».

- А что – нельзя?

О боже, мне нужные какие-то таблетки! Умоляю, скажите, что есть таблетки, которые помогают от того, чтобы не произносить свои мысли вслух. Тут даже без всякого, мать его, фильтра!

- Просто неожиданно.

- Понятно.

«Ясно» и «понятно» - слова-убийцы любого диалога. Хуже них только «ну ок». Я вдруг поняла отчетливо, что с этой светской беседой пора заканчивать. Но не тут-то было.

- А вы когда назад?

Я мазнула пальцем по экрану телефона. Ого, как незаметно время пролетело…

- Да мне уже самое позднее через десять минут надо быть в кинозале.

- А отбой в лагере когда? – продолжил Данил вежливо интересоваться моими делами.

- В десять.

- Значит, ты можешь примерно… - он наморщил лоб. – Ну, примерно к половине одиннадцатого… или к одиннадцати… быть здесь?

Я хлопнула глазами. Потом по щеке, прихлопнув комара.

- Могу… наверное… а зачем?

- Я приглашаю тебя к себе в гости.

Ага. Вот оно. Светская беседа достигла апогея. Меня пригласили на чашечку чая.

- Вообще-то, у меня в номере есть хороший армянский коньяк. Но если ты настаиваешь, то можно и чая выпить.

Так, таблетки мне, судя по всему, не помогут. Только лоботомия.

- А зачем нам пить… чай… или коньяк? – осторожно спросила я.

- А ты не считаешь… - если до этого Данил глядел куда-то в пространство перед собой, то сейчас повернул голову и посмотрел мне прямо в глаза. От этого взгляда у меня нехорошо засосало где-то… ну, там где в человеческом теле находятся столовые приборы под названием «ложечка» - я честно сказать, не в курсе, где это. Но ощущение не из разряда самых приятных. Обычно оно означает предчувствие какого-то подкрадывающегося песца. – Ты не считаешь, что нам есть за что выпить? И есть, что отметить?

Я не знаю, что было в его взгляде. Что слышалось в его голосе. Что вообще творилось в тот вечер в деревянной беседке на берегу озера где-то в глубинах Карелии. Но после паузы я кивнула.

* * *

Я смутно помнила, как мы с охламонами возвращались в лагерь Они трещали как стая сорок, я невпопад кивала и отвечала междометьями. Гигиенические процедуры в виде умывания и чистки зубов прошли на удивление быстро, да и после отбоя тоже удивительно быстро воцарилась тишина. А я принялась собираться. Хотя, собственно, мои сборы весьма точно характеризовались поговоркой: «Голому одеться – только подпоясаться». За полторы смены я тут совершенно одичала, в компании детей и комаров. Волосы беспардонно обросли и, не водя знакомства с бальзамами и масками, все больше и больше походили на воронье гнездо. Неяркое карельское солнце все же оставило на моем лице следы в виде шелушения и веснушек, а уж сколько по моему телу следов оставили комары… В общем, вид я имела весьма непрезентабельный. Ну так я и не на свидание собираюсь. Или все-таки на него?

Я с обреченным вздохом опустилась на кровать.

- Ты куда собралась, Лиль? - обратила, наконец, внимание на мои метания Аня.

- Никуда, - зачем-то соврала я. Причем мое вранье было совершенно очевидно и шито белыми нитками.

- Да ладно? - подозрительно прищурилась Анна и уселась на кровать рядом. – Ты случайно не к Тохе намылилась?!

- К какому Тохе?! – опешила, в свою очередь, я

- К такому Тохе! – передразнила меня Аня. – К вожатому из восьмого отряда.

- Тьфу на тебя! – я, наконец, сообразила, о ком говорит Аня. – Нет, не к Тохе.

- А к кому на свиданку собираешься? – Аня мне сразу поверила и успокоилась.

- Ни на какую свдиданку я не собираюсь, - замямлила я.

- Да ладно, - расхохоталась Аня. – По лицу ж все видно!

Не знаю, что там углядела у меня на лице проницательная Аня. Я про свидание даже не думала. А, с другой стороны, ты, Лиля, собираешься на ночь глядя, в гости, в номер в доме отдыха к мужчине. Как это называется?

- Да так… - уклончиво ответила я. – Знакомого в доме отдыха встретила. Пригласил в гости.

- На чай? – хохотнула Аня.

Я вздрогнула.

- На коньяк!

- Ну вот, другой разговор, - Аня легко встала с моей кровати, прошла к своей кровати прошуршала содержимым тумбочки, а потом снова подошла ко мне. – Держи!

В руке у Ани был небольшой флакончик духов.

- Лучшая одежда на женщине в постели – капелька роскошных духов, - назидательно произнесла Аня. – Держи-держи, это Шанель. Это чтоб твой знакомый не обратил внимания на твои затрапезные трусы.

Спорить с Аней было бесполезно в виду ее абсолютной правоты. За полторы смены несколько пар трусов, которые я кинула в сумку, превратились в жалкое подобие женского белья, только насильников и сексуальных маньяков ими пугать. Поскольку я молчала, раздумывая о состоянии своего гардероба, Аня сама щедро пшикнула на меня духами. Они действительно были с хорошим дорогим ароматом. Наверное, и правда Шанель.

- А это к чаю. В смысле, - Аня хихикнула, - к коньяку.

В другой ее руке был зажат презерватив.

- Бери-бери, – Аня сунула руку почти к моему лицу. – От сердца отрываю, но у нас с Тохой еще парочка есть, а там в город кто-нибудь поедет…

Я отпихнула Анину руку излишне резко. Встала с кровати, одернула футболку, подтянула джинсы.

- Спасибо. Я лично к коньяку предпочитаю огурцы.

Аня рассмеялась. А уже в спину мне прилетело:

- Главное, до побудки вернись. Но если что – на час я тебя прикрою.

* * *

Данил ждал меня на крыльце. На большом широком крыльце дома отдыха. Ждал и курил.

Окурок полетел в урну.

- Привет.

В ночной тишине это прозвучало хрипловато и… интимно? Чувственно? Господи, неужели я и правда пришла на свидание?! С ним? С Данилом?! После всего, что между нами… случилось?

Данил смотрел на меня, ожидая ответа. Слава богу, мои внутренние монологи перестали транслироваться наружу.

- Привет, - прокашлялась я. И задала совершенно дурацкий вопрос: - А меня вообще пустят? Я же здесь не живу.

Ответный взгляд Данила был долгий, вязкий и совершенно нечитаемый, а улыбка слегка кривоватой.

- Конечно, пустят, - он кивнул мне. – Пойдем. Пока нас комары окончательно не сожрали.

В холле нас проигнорировали. Женщина на ресепшене демонстративно отвернулась и смотрела в монитор, пока мы шли по холлу к лестнице. А я думала о том, за кого она меня приняла. Господи, ну какое мне до этого дело, я ее вижу в первый и в последний раз в жизни! Но меня упорно не отпускала мысль, что я снова в амплуа «жрицы любви». Может, это знаки Вселенной? И мое истинное призвание – в этом?

Я запнулась о ковер, который покрывал лестницу, наверное, еще в те времена, когда тут отдыхали молодые родители Дани. И почувствовала, как мой локоть обхватили пальцы Данила. Я не смогла сдержать судорожного вздоха, и пальцы его разжались.

- Осторожнее, Лиля.

А я, опустив взгляд, разглядывала свои джинсы в пятнах от травы. Не льсти себе, Лиля. Жрица из любви из тебя такая же, как программист.

* * *

В номере на столике действительно стоял коньяк. И нарезанный лимон, посыпанный кофе с сахаром. И еще яблоко, тоже порезанное. И виноград. Красиво, в общем, сервировано.

- А ты человек слова… - я кивнула на столик, а потом зачем-то вытерла руки о джинсы. – Я прошу прощения за свой внешний вид, у меня на попечении пятнадцать детей, я иногда к вечеру забываю, как меня зовут – но они мне об этом регулярно напоминают.

Данил не улыбнулся. Вместо этого прошел и взял бутылку. Он наливал коньяк, а я на него смотрела. Вспоминала, почему в него влюбилась. Очень быстро вспомнила. Как мгновенно втюрилась в русую челку, падающую на высокий лоб, в ямочку на подбородке, в крупные красивые губы, в яркие голубые глаза. Все это было и сейчас. И джинсы на его бедрах по-прежнему ладно сидят, и плечи под серой толстовкой все так же широки.

Но это был другой человек, вдруг отчетливо поняла я. И коньячный бокал мне сейчас протягивал незнакомец.

Наши бокалы соприкоснулись.

- Ну, за встречу.

А что, отличный тост. И, главное, соответствующий ситуации. Я пригубила коньяк. Кажется, он был вкусный. Но вкуса я не различала.

Надо что-то сказать, наверное. Например, похвалить коньяк. Что-нибудь смешное рассказать про своих охламонов. Спросить про работу. В общем, продолжить светскую беседу, начатую в беседке с комарами. Надо только понять, куда бокал деть? Может быть, вот сюда, на столик?

Бокал у меня забрал Данил и вместе со своим поставил на столик. А потом он меня поцеловал. Светская беседа отменяется.

Я не слишком удивилась, если честно. Время удивляться было там, в беседке, когда Даня мне написал. Когда я поняла, что он в соседней беседке. Когда он пригласил меня прийти к нему вечером. А сейчас – сейчас удивления не было. Наверное, к этому все и шло. Наверное, я этого ждала.

Меня целовал человек, которого я люблю. А я ничего не чувствовала. Кажется, ничего. Нет, я чувствовала, что губы у него неожиданно твердые. Что пахнет от него коньяком и немного табаком. Что руки его, которые обхватывают мою шею, горячие. А в целом организме – никакого трепета. От первого поцелуя с любимым мужчиной.

Который, кстати, оказался коротким. А потом Данил переключил внимание с моих губ на другое. Сначала провел губами по шее, коснулся уха и… И вот тут я почувствовала! Еще как. А когда его язык влажно прошелся по моей шее – вот тут и появились пресловутые мурашки и слабость в ногах. Данил словно почувствовал во мне это перемену – и горячая ладонь переместилась мне на спину. Сразу под футболку. Вот тут к мурашкам и слабости присоединился жар. Именно там, где положено. Давление руки на пояснице прижало меня ровно тем самым местом, где разливался жар, ровно к тому самому месту на мужском теле, где было уже твердо. И я поняла, что одним поцелуями дело не ограничится.

И будет секс.

У меня в первый раз в жизни будет секс.

С любимым человеком. Так почему же преобладающее чувство, которое я испытываю – ошеломление? И где-то на его дне – паника?

Обдумать эту мысль я не успела. Данина рука с поясницы под футболкой поползла вверх. А его язык чертил какие-то знаки на моей шее. И думать в этом положении невозможно – если хотите, проверьте.

А потом Данил прижался ко мне ее плотнее, еще, еще… Так, что я вынуждена была сделать неловкий шаг назад. Потом еще один. И еще один. Через несколько неловких шагов спиной вперед мои икры уперлись во что-то. Это оказалась кровать, и мы на нее опустились. Точнее, упали.

«Надо сказать ему, что я девственница», - мелькнула в голове мысль, когда моя футболка быстро поехала вверх. Мелькнула и пропала – потому что Даня смотрел на меня. Смотрел на меня без футболки. Лифчик на мне под стать трусам – такой же отпугивающий, застиранный и уже утративший былую форму. Хотя надевала я его не то, чтобы слишком часто. Но вот сегодня почему-то нацепила. Я хотела что-то остроумное сказать про свое белье – ну, что-то на тему того, что важна не обёртка, а конфетка, но Даня меня опередил. Быстро наклонившись, он просунул руки мне под спину – и непрезентабельная обертка улетела куда-то на пол. А Данил снова стал смотреть на меня. И с каким выражением он это делал – я понять не могла. Но мне почему-то стало неловко, и мурашки уже натуральной гусиной кожей покрыли мою грудь. Я лежу перед тобой, и выше пояса джинсов на мне нет ни черта. Я тебе нравлюсь? Не нравлюсь? Почему ты ничего не делаешь и молчишь?!

И едва мои руки дернулись, чтобы прикрыться от этого невыносимого и непонятного взгляда – как руки Данила пришли в движение. Он в одно движение смял мои груди в горсть - и я задохнулась – так, будто этим движением он забрал из моей груди весь воздух. Движения его рук были напористые, жадные. И они мне одновременно и нравились, и… И его пальцы сжали мои соски, потом на смену пальцам пришли губы, перед моим лицом мелькнула русая макушка. И в этот момент соображать я перестала окончательно.

Он стаскивал с меня джинсы – и я приподнимала бедра, ему помогая. Слава боже, джинсы он стащил вместе с позорными трусами. А потом я смотрела, как торопливо раздевался сам Даня. Я уже видела его обнаженным, но сейчас все было иначе. Тогда, на даче его родителей, я смотрела на него словно в замочную скважину. Словно украдкой. Зная, что это не мое. А теперь… Теперь мы собирались с Данилом заняться сексом. А значит, он мой. На ближайшее время – точно.

Он остался обнаженным – и сейчас в нем не было никакой беззащитности. Или трогательности. В движении, которым он раскатал латекс, была уверенность. А в том, как он дернул меня за бедра, притягивая к себе, - хищная жадность. Я зажмурилась. Я, конечно, знала, что будет больно. И вот сейчас, сейчас…

Но ничего не происходило. Совсем. Лишь шумное дыхание, его, наверное. И все. Мне пришлось открыть глаза.

Ничего не поменялось. Он по-прежнему нависал надо мной. Русая челка падала на высокий лоб. Потолок почти закрывали его широкие плечи, мои бедра были разведены и зафиксированы его ладонями, мышцы на его груди и руках стали еще больше и объемней. И он снова на меня смотрел. Только теперь я была без единого клочка одежды. Меня украшали только многочисленные и частично расчесанные комариные укусы да порядочно запущенная эпиляция зоны бикини.

На что ты смотришь, Даня?!

Я снова дёрнула руками, чтобы прикрыться – прекрасно понимая всю бесперспективность этого занятия. Но снова ничего не успела сделать. Бедра мои развели еще шире, руки завели за голову и…

Тут оно и случилось – то, чего я ждала и на что себя настраивала.

«Не ссы, Плик, это не так больно, как принято считать. Да и больно-то всего первые несколько секунд. А потом притрется», - вспомнилось мне авторитетное Ксюшино мнение.

Ну что… Соврала мне лучшая подруга.

Было больно. Очень сразу. И не меньше потом. И все никак не проходило. И оказалось, что Даня очень тяжелый. И что под его тяжестью и под давлением его рук я сейчас изображу поперечный шпагат в лучших традициях Волочковой. Если до этого не умру от гипоксии – потому что вдохнуть толком не получалось никак.

- Даня… - неужели этот хриплый полушепот принадлежит мне?! – Даня, пожалуйста…

Но Данил никак не отреагировал на мои слова. Он продолжал двигаться. Меня продолжала терзать боль. О том, что притереться, речи не шло – хотя между нами было влажно.

Кровать оказалась скрипучей, и я пыталась отвлечься хотя бы на этот звук. Не получалось. Я чувствовала, что в глазах начинает щипать. Господи, как же это все… не так.

- Даня… - я вынуждена пошлёпать его плечу. Потом еще, потом сильнее. Потом со всей силы.

Он замер. Приподнялся на локтях. Я никогда не видела его таким лохматым. И глаза… совершенно чужие.

- Даня… - я не сдержалась и шмыгнула носом. – Мне больно. Пожалуйста…

Шли секунды. Я ждала, когда он покинет мое тело, и можно будет свести ноги.

- Первый раз всегда больно - сквозь зубы процедил Данил. – Потерпишь, не сахарная.

Больше я не сказала ни слова. Я слушала скрип кровати, хриплое мужское дыхание и давала себе обещание – не заплакать. Данное себе слово я сдержала. Ну, почти. Мой всхлип в конце потонул в его стоне. А спустя несколько секунд меня все-таки отпустили. И в этот момент мне уже не хотелось ничего – даже свести вместе ноги. Только умереть.

В мою жизнь снова вернулся гребаный пафос. Вместе с Данилом Доценко.

* * *

Первый шевельнулся Данил. Встал, натянул джинсы и, взяв со столика сигареты, вышел на балкон. В темноте зажегся огонек сигареты.

Надеюсь, его там сожрут комары.

Однако, пока он там с сигаретой и на балконе, мне предоставляется возможность встать и одеться. При нем это делать будет гораздо неудобнее. Спуская ступни на пол и затем поднимаясь на ноги, я зажмурилась. Я ожидала боли, но ее не последовало. То, что заставило меня плакать несколько минут назад, исчезло – кажется, что бесследно. А, может, плакала я не из-за этого. Я тряхнула головой и потянулась за валяющимися на полу джинсами. Обо всем этом у меня еще будет время подумать – если будет чем и желание. А сейчас – одеваться. Пока горит сигарета.

Я искала второй носок, когда щелкнул замок балконной двери. Даня застал меня на коленях перед кроватью.

- Что ты там делаешь? – раздалось у меня за спиной невозмутимое. Вернулся тот самый светский тон, что так изумлял меня поначалу там, в беседке. Боже мой, это было какие-то три часа назад. А мне кажется, что это было в другой жизни. Или вообще не со мной.

- Носок, - я старалась не пыхтеть. И продемонстрировала Данилу бледно-розовый носок. – Каждый уважающий себя носок стремится при первой же возможности забиться под кровать.

Или его туда кто-то зашвырнул, когда стаскивал с меня. По крайней мере, я не помнила, чтобы снимала носки.

Данил ничего не ответил мне. Стоял и молча смотрел, как я неловко поднимаюсь на ноги, как еще более неловко натягиваю второй носок на ногу, как обуваюсь, все так же скорчившись. Как разгибаюсь окончательно.

Ну вот, теперь моя очередь смотреть на него. Что творилось в моих чувствах в тот момент, сказать я не возьмусь – не понимала. Но вот на Даню почему-то любовалась. Потому что невозможно не любоваться на красиво сложенного мужчину в одних джинсах. И я стояла, как дура, и пялилась – на голые широкие плечи, на дорожку неожиданно темных волос на животе… не, не туда… на почему-то очень яркие сейчас губы… нет, снова не туда… на лохматые русые волосы.

- Куда собралась?

- Я? – от неожиданности я моргнула.

- Ну не я же? – он пожал плечами. - Я никуда не собираюсь уходить.

- А я… ну… обратно…в лагерь…

- Зачем? Что тебе там до утра делать?

- А что делать здесь?

Это вопрос подразумевал в ответе такую прямоту, что, задав его, я ужаснулась. Ой, не отвечай, я лучше быстренько уйду, а потом делай, что хочешь!

Данил скрестил руки на груди и привалился поясницей к подоконнику.

- Да массу всего можно делать. Коньяк вон не допит, - он кивнул на столик. – Да и там тоже, - он мотнул головой в другую сторону. В сторону кровати. – Там тоже дела можно поделать.

Я смотрела на него молча. Хорошо хоть, что закрыв рот. Я просто не знала, что на это сказать. Неужели он всерьез считает, что я еще… хотя бы раз…. Вот это все…

- Отличный был секс, - усмехнулся Даня, не дождавшись моего ответа. Улыбка вышла кривой и чужой. – Мне понравилось. Я бы повторил.

- А я – нет.

- Почему? – очень картинно изумился Данил.

- Потому что мне было больно, - я поняла, что еще несколько минут этого абсурдного диалога – и я разрыдаюсь. А может быть, и не минут, а секунд. Потому что боль вернулась. Но совершенно не туда. Болело где-то внутри, и совершенно непонятно, где именно, где-то очень глубоко внутри. Наверное, там же, где находятся эти самые ложечки. Я, не сдержавшись, хлюпнула носом. Боже, как же это все жалко выглядит. Как жалко выгляжу я. А еще переживала из-за состояния своего белья. Подстава таилась совершенно в другом месте.

- Это бывает, - равнодушно пожал плечами Даня. – Первый раз всегда больно. Ну если ты такая неженка… - он вдруг потянулся и зевнул. – Ладно, давай иначе.

И он выразительно похлопал себя ладонями по бедрам. О чем говорил этот жест, я сообразила не сразу. А когда поняла – даже отшатнулась. Я бы даже, наверное, в эту же секунду и сбежала, - но взгляд Данила держал меня. Он смотрел мне прямо в глаза, и я чувствовала, что не уйду, пока не достигну дна… во всем этом. Но говорить я уже не могла. В горле набух ком, а слезы готовы были политься в любой момент. Поэтому я просто замотала головой – быстро и яростно.

- Да ладно, у тебя же во рту ничего не болит, - ухмыльнулся Данил. Ухмыльнулся чужой, равнодушный и абсолютно бессердечный человек.

Я почувствовал, как по щеке катится слеза. Мне было уже плевать на то, что я давала себе слово не плакать. Я не могла ничего сделать ни со слезами, ни с комком в горле. Но сквозь него все же удалось протолкнуть несколько слов.

- За… что… ты… так… со… мной?!

- А ты со мной за что?!

Время светских бесед внезапно кончилось. Потому что последнюю фразу Данил рявкнул. Рыкнул. В общем, от спокойствия и невозмутимости не осталось и следа.

- Весело было, Лиля, да? – он оторвал поясницу от подоконника и в два шага оказался рядом. Сейчас он мне казался совершенно огромным. И мышцы на груди и руках бугрились валами, когда он сунул руки в карман джинсов. И глаза… прищуренные недобро глаза блестели голубым, холодным и равнодушным электричеством. – Это же так весело, правда – манипулировать человеком? Тянуть за ниточки и смотреть, как он дергается. Как он мечется, мучительно ищет выход из создавшегося положения, притворно ему сочувствовать – и снова дергать. Интересно тебе было? Весело? Удовольствие получила?

Каждое его слово словно хлестало меня по щекам. Каждое слово было правдой. Горькой колючей правдой. Он ничего не забыл.

Было бы странно, если бы забыл. И ты, Лиля, не должна забывать.

- Что ты молчишь, Лиля? Нечего сказать? Правильно. Поэтому сейчас я займу твой рот другим делом. Давай, - он отступил на шаг назад, руки из карманов вынул. Выскользнула из петли пуговица, вжикнула молния.

- Давай, Лиля, давай, - он гостеприимно распахнул ширинку. – Ну чего ты ломаешься? Ты же со мной это уже делала. Судя по видосику, тебе это даже понравилось. Давай, поработай ротиком, девочка, как ты это умеешь.

В руке стало больно, когда я хлестнула Даню по щеке. Не знаю, насколько больно было ему. Но вряд ли больнее, чем мне.

Резко развернувшись, я бросилась вон из номера.

* * *

Данное себе слово я с треском не сдержала. Я ревела всю дорогу до лагеря. Глаза мне застилали слезы, я ничего перед собой не видела. Чудом не растянулась на лестнице, запуталась во входных дверях, несколько раз споткнулась, пока бежала по дорожке вокруг озера. А потом вдруг резко остановилась. Меня потянуло к воде.

Я как образцовая Алёнушка покручинилась на бережку. Я рыдала так, что меня испугались даже комары, лишь лягушки робко подквакивали мне. Когда слезы кончились, решила пойти умыться. На топком берегу умыться не получилось, зато я утопила кроссовку.

Так, в одной кроссовке я и вернулась в лагерь. За что я отдельно благодарна Ане – ну, помимо того, что она была славная, с легким характером девчонка, и мы с ней прекрасно ладили – так это за то, что она не задала мне ни одного вопроса. А утром выдала мне свои запасные кеды. Правда, носить мне их пришлось на два носочка, но это лучше, чем ничего.