Глава 14. Настоящее

С утра голова, естественно, раскалывалась, но к десяти он стоял на пороге краеведческого музея, открытого в городке лет пять назад. Факт того, что в это время на периферии ещё открываются музеи, удивлял, но желания посетить сей оплот культуры не вызывал.

Катерина подошла и поморщилась, глядя на Марка.

— Вечер, я смотрю, удался.

— Не поверишь насколько.

— Да уж, что тут верить, ужрался в сопли…

— Катерина, — Марк отошёл на пару шагов и посмотрел на неё. — Ты злишься, что ли?

— Не злюсь я, противно просто, — она ещё раз поморщилась.

— Хочешь, пока здесь, я вообще пить не буду?

— Мне всё равно, на, — протянула жвачку. — И не дыши на детей.

«Ужрался в сопли». Вот ведь, ещё и выговаривает. Хотелось рассказать, в какие сопли вчера ужрался её Владлен, и какая дрянь лилась из его рта, но Марк промолчал.

По здравому размышлению, Америки этот Владюша — переросток не открыл, ничего особо нового человечество за последние лет пятьсот не изобрело в этом плане, да и трёп его больше характеризовал самого мужика, а не Катерину, но противно было, так же, как с утра во рту.

Полусонные школьники, человек пять-семь, жались друг к другу, что-то громко обсуждали и бросали взгляды на Марка, он поймал себя на том, что хочет показать язык какой-то пучеглазой худой девчонке, которая мерзко захихикала и шептала что-то на ухо своей подружке.

Экскурсия проходила в мирной и сонной обстановке. Экскурсовод что-то монотонно рассказывала, растягивая гласные, и водила лазерной указкой по экспонатам. Фотографии, черепки из глины, пара ржавых гвоздей, полусгнившая доска и какие-то минералы, изделия из которых можно было купить в местном ларьке.

У ларька толпились люди, украшения по завышенной цене явно представляли больший интерес, чем вся экспозиция, включая пару картин и перекрученную ржавую скобу для двери.

Дети дружно попрощались, уточняя организационные вопросы у классного руководителя, пока Марк отошёл в сторону, чтобы не мешать, и ушли, кто-то парочками, а кто-то по одному.

— Слушай, — сказал подошедший Марк, положив руку на плечо Катерине, немного притянув к себе.

Он всё время экскурсии невыносимо хотел это сделать, но держался, его не смущали школьники, но что-то подсказывало, что присутствие незнакомого мужика и без того поднимет волну разговоров, а они вряд ли нужны молодому педагогу. Марк ещё помнил свои школьные годы, да и студенческие тоже. Отчего-то личная жизнь молодых педагогов всегда интересовала учащихся.

— Это какое-то извращение — во время каникул таскать детей в музей, у нас такого не было.

— Не было, — вздохнула Катерина.

— Кому это надо-то? Не похоже, что твои ученики в восторге. Да и ты, уж прости, не сияешь от радости.

— Министерству, — подняла палец вверх и засмеялась.

— А, да, как-то не подумал. — Он смотрел на витрину, там были какие-то серёжки, колечки, брелочки и прочая сувенирная продукция, но больше видел отблески яркого света в тёмных волосах Катюшки, и ощущал запах малины, перемешанный с ароматом парфюма, и этот коктейль очень нравился Марку. Он кружил голову, завораживал.

Пока бежали по морозу к машине, Марк дважды чуть не упал, скользя на тонкой подошве модельных ботинок. Было холодно даже для этого климата, и Марк умудрился промёрзнуть до костей за семь минут пути.

— Зря ты от тех серёжечек отказалась, — проговорил, заводя машину, поставив в режим «драйв», тут же тронувшись с места. — Симпатичные, была бы память обо мне, — улыбнулся.

— Лучше куртку себе купи, — засмеялась Катерина. — Посинел весь.

— Куртку? — Марк глянул на своё пальто. — А что не так с этим? — оттянул английский воротник.

— У нас зимой национальная деревенская одежда какая? Валенки, штаны ватные, тулуп и шапка на меху, — процитировала Печкина Катерина.

Марк улыбался.

— Да я зиму настоящую последний раз видел лет десять назад.

— Это не повод отморозить бубенчики, — подмигнула и звонко засмеялась. — Правда, смотреть на тебя холодно.

— Чёрт! Ты о бубенчиках моих заботишься? — подмигнул в ответ и перевёл взгляд на дорогу, — мы польщены.

— Кто «мы»?

— Я и бубенцы. Их двое.

Катя хихикала и несла какую-то откровенную ерунду всю дорогу до торгового центра, где Марк всё-таки решил прикупить обновок. На самом деле, ему самому изрядно надоело мёрзнуть. Конечно, расстояния от машины до помещения не давали отморозить «бубенчики», но мёрзнуть надоедало, да и скользить на тонкой и гладкой подошве ботинок — тоже, и удивлённые взгляды окружающих, которые только сейчас понял Марк, надоедали. Благо, торговля почти не имела выходных и праздников, и торговцы были рады продать что угодно, в любое время дня и ночи.

Они долго бродили по пустому центру, изредка встречаясь с такими же одинокими шальными покупателями, которые, видимо, просто не знали, куда себя деть в длительные выходные дни, и проводили их в бесцельном хождении по магазинам.

И это было потрясающе. Примерять какие-то куртки, обувь и шапки, ожидая реакции Катерины, слушать её язвительные замечания и переливистых смех, да уютный какой, родной. Видеть её улыбку, возмущение ценой или модой. Обнимать её за плечи, стоя на эскалаторе, купить ей тёплые варежки, пока она отошла по нужде, а потом подарить, слушая её недовольство, и смотреть, как она прижимает эти варежки к шубе, как живое существо.

Наверное, вдруг подумал Марк, он мог бы всю жизнь так прожить — с Катериной. С её смехом, обидами, спорами, с переменчивым настроением и чернющими глазами. Марк уже жил с женщиной, но, как бы это парадоксально не звучало, никогда не хотел прожить с ней всю жизнь, вернее, никогда не думал о своей бывшей жене так, как о Катерине.

С бывшей ему было хорошо, нормально ему было, и он ни разу не задумался о том, на всю ли это жизнь, а если бы и задумался, и понял, что нет — не расстроился бы. А может, он просто забыл уже о ней, а Катерина — вот, руку протяни. Сидит рядом в машине, переключает FM-каналы, выбирая музыку себе по вкусу. Вкус, к слову сказать, Марка удивлял, но он спокойно пропускал сквозь уши ретро 70-х, 80-х и 90-х годов. Он готов был слушать даже Казаченко в этот день, но, слава богу, не пришлось.