Глава 15. Настоящее

Голод давал о себе знать всё настойчивее, Марк свернул к ресторану на выезде из города, на котором красовалась надпись «загородный клуб». Интерьер был помпезный, стулья королевских размеров, подсвечники под бронзу, столы на резных ножках, белые скатерти, не хватало только бантов и вензелей, впрочем, вензеля нашлись на льняных салфетках, а банты на углах скатерти.

Катерина недовольно смотрела в меню и бурчала, что лучше бы заехали в место попроще, она одёргивала платье из плотного трикотажа, тёмное, в мелкий горошек, и косилась на окружающих. А их была не так и много, неудивительно, впрочем. Цены, даже на самые простые блюда, действительно были далеки от понятия «демократические». Это мало волновало Марка, он хотел есть, скорей всего — Катерина тоже. От алкоголя Катя отказалась, Марк тоже благоразумно вспомнил, что он за рулём, а вот еда порадовала провинциальным хлебосольством. Порции были огромные, к счастью, такое явление, как молекулярная кухня, ещё не добралось до этих мест, и блюда радовали поджаренными краешками стейка и золотисто-сливочным отливом на супе из морепродуктов.

Марку нравилось смотреть, как ест Катерина. Как отламывает кусочек фоккачи как отправляет его в рот, как туда же отправляется ложка, как кончик языка облизывает губы, а глаза при этом закрываются на мгновение. Синхронно. Маленькие детали, вкусные подробности, на которые любовался Марк.

Вот что эта черноглазая с ним делает? И ведь не специально. Сидит — наслаждается едой, а Марк мечтает быть куском мяса средней прожарки, и чтобы Катерина в него зубы… Он даже место точно знает, куда именно эти зубы, губы, язычок… Или осьминожком… и чтобы звук еле слышный с губ: «пппф». Не очень-то Марк разбирался в живописи, но спроси его сейчас — ответит, что Катерина, поглощающая с аппетитом обед — это стиль импрессионизм. Яркие и сочные мазки на холсте серых будней айтишника. Ещё немного, и Марк заговорил бы стихами, а ещё чуть-чуть — и уволок бы Катерину в какую-нибудь ВИП-зону для уединения, в «загородном клубе» должны быть подобные.

Но моментально картина поменялась. Катерина замерла, так и не донеся столовый прибор до рта. Марк обернулся туда, куда смотрит Катерина. Ну, конечно!

Где ещё может захотеть отобедать сам Владюша и его благородная жена Аделаида в окружении детишек. Которые наглядно демонстрировали, что у супружеской четы был секс, как минимум два раза, последний из которых лет десять назад. Рядом с Аделаидой вышагивал пацан — один в один мама, слегка поменьше в объёмах, но всё впереди. Он таращил глаза в тарелки окружающих и потирал толстенькие ручки в предвкушении. Да уж, аппетит, похоже, парню достался от мамы. Рядом с Владленом шла девушка лет семнадцати, может — старше. Хорошенькая, нечего сказать. И уже знала об этом. Отлично знала и всем своим видом показывала пренебрежение к окружающим. Одна из тех, кого легко потерять и трудно найти, если верить статусам в социальных сетях, носок в стиральной машине — одним словом.

— Марк, дорогой мой, — пропела Аделаида и уставилась на Марка и его спутницу, пока из-за её спины эту же спутницу пожирал глазами Владюша. — Какими судьбами? — Она так радовалась встрече, как будто они были закадычными друзьями лет сорок, и встретились на похоронах общего врага.

— Заехали пообедать, — коротко ответил Марк, бросив взгляд на сжавшуюся Катерину. — Познакомьтесь, — это Катерина, подруга детства, случайно встретились в торговом центре, — решил «отмазать» Марк девушку.

— Аделаида, что означает «благородная», — прощебетал центнер живого веса. — Это мой муж Владюша, — При «Владюша» глаза Катерины закатились, но надо отдать должное, она справилась с собой довольно быстро. — А это наши детки — Артурчик и Долорес.

— Очень приятно, Марк, — ответил Марк учтиво, как смог.

Долорес… не Маша, Даша или Ксюша, не Лиза или Алина — Долорес!

— Взаимно, — Долорес с интересом осмотрела Марка, в глазах светился счётчик купюр, когда она оценивала внешний вид и статус нового знакомого, пока не научилась прятать, а вот губы томно уже надувать научилась, придавая себе секси-вид. Марк еле сдержал улыбку, но напоследок, когда семейство, раскланявшись, двинулось к своему столику, всё-таки подмигнул девчонке, не удержался.

Только вот весёлое настроение исчезло, испарилось, как и не было его. Катерина вяло отвечала на вопросы, отводила глаза, ковырялась в тарелке и вздыхала. Кончик носа Катюшки дёргался, как у злого котёнка, она бросала взгляды в сторону стола благочестивого семейства, и Марк тоже начинал злиться. Или ревновать. Или то и другое сразу.

— Терпеть её не могу, — пробурчала себе под нос Катерина и с каким-то наигранным удовольствием отрезала кусочек стейка, отправляя его в рот.

— Ревнуешь? — Марк откинулся на спинку стула и прищурил глаз.

Нет, что Катерина спит с этим Владюшей — местным царьком, — это была одна история, а вот ревность — совсем другая.

— Нет, — бедный стейк был раскромсан на кусочки и один из них безжалостно отправлен в рот.

— Потанцуем? — Марк протянул руку, поклонившись, как галантный кавалер века ушедшего.

— Ты обалдел? — ух, какие глазищи!

— Почему? Живая музыка есть? Есть. Площадка для танцев есть? Есть. Пойдём, потанцуем.

— Не пойду я. — Марк широко улыбнулся, глядя на злящуюся Катю, так же она фырчала, когда не понимала простых формул, не могла их применить, но при этом дула губы и отказывалась это признавать.

— Пойдём, испортим Владлену аппетит, — подмигнул и потянул за руку.

Выглядела Катерина, конечно, обыкновенно, без провинциального шика. Простенькое платьице до середины бедра, из плотной ткани по фигурке, сапоги на каблучках, волосы по плечам. Глаза чернющие, румянец на нежном личике… да за такую простоту убить можно. Катерина поморщилась, покосилась на Владлена, которому что-то выговаривала Аделаида, наверное, вещала про уровень своего холестерина сегодня, и приняла приглашение Марка.

— Знаешь, я не очень-то хорошо танцую, — прошептала перед этим.

— Я тоже, — покаялся Марк и повёл спутницу мимо столика, под пристальными взглядами Владюши и Долорес. — Повеселимся.

И было весело. Сначала Катерина переминалась с ноги на ногу, и это было смешно, потом она уловила темп и стала даже следовать за Марком, который всё же имел представление о танце, а потом, когда рука Марка обняла поясницу партнёрши по танцу и прижала к себе, стирая последние сантиметры между ними — стало жарко. Невыносимо. И так же невыносимо волшебно.

Если бы Марк был ложкой, то Катерина была бы второй и идеально вошла в него. Если бы Марк был пазлом, то Катерина была бы вторым и идеально вошла в него. Она словно дополняла его, сливалась с ним. Его клетки смешивались с её клетками, играли, танцевали свой причудливый танец, раскидывали брызги и оставляли следы. На сердце. Он ощущал тепло тела Катерины, которое проникало в него, вжималось, или это Марк вжимался в неё.

Катюшка влияла на него вполне определённо, и результат этого влияния очевидно упирался в девушку, только Марк не спешил отодвинуться, напротив, он сильнее вжал в себя девушку, его рука прошлась по спине, почувствовав застёжку бюстгальтера, которую тут же захотелось расстегнуть, по талии, по бедру, и остановилась на круглой попке, бесцеремонно огладив вкусную округлость.

Где-то у своей груди он ощущал дыхание Катерины — горячее и прерывистое. Почему-то захотелось потрогать волосы Катюшки, и Марк так и сделал, запустив пальцы в тёмные мягкие пряди, пахнущие малиной. Всё начиналось как шутка, заигрывание, какое-то дурацкое желание досадить Владлену, но стремительно перерастало в отражение тех самых горизонтальных желаний в вертикальном танце.

Всё, о чём мог думать Марк — это Катерина. Её тело, мягкая грудь, которую он ощущал своей, тёплый животик, задевающий почти уже дымящееся достоинство Марка, круглая попка, которая так идеально двигалась под его ладонью, горячее дыхание, мягкие волосы, аромат малины…

— Пойдём? — он остановился. На самом деле, если бы он продолжил танцевать и прижимать к себе девушку — всё бы превратилось в бездарное пип-шоу.

В глазах расплывались витиеватые узоры на стенах и канделябры на столах.

— Ты наелась? — голос звучал хрипло, перехватило дыхание.

Катерина быстро перебирала ногами, когда шла за Марком мимо столика Владлена, взгляд которого не предвещал ничего хорошего в ближайшую пятилетку. Долорес с интересом и ярко выраженным презрением осмотрела Катюшку. Сопля мелкая — подумал Марк. И только невозмутимая Аделаида поглощала двойную, если не тройную порцию, подкладывая особенно лакомые кусочки сынуле, он, по всей видимости, не страдал отсутствием аппетита.

Быстро оплатив счёт, Марк вышел на мороз. Минус тридцать должны были остудить его. Кто, в самом деле, может испытывать возбуждение в такую холодрыгу, стоя без шапки и в тонкой обуви — покупки были благополучно убраны в пакеты и дожидались своей участи на заднем сиденье вольво.

Катерина подошла и неуверенно потопталась рядом. Организм Марка, словно это возможно ещё больше, приветствовал близость женщины, пришлось даже незаметно прижать парня в штанах, потому что он начинал мешать не только мыслить, но и идти. Кое-как добравшись до машины, включив зажигание, Марк смотрел на свет фар в темнеющем пространстве перед лобовым стеклом и начинающие закручиваться в воронки света хлопья снега. Дворники пробежались по стеклу, очищая вид, но снег быстро ложился на стекло, не успевая таять — снова попадал под дворник.

— Откуда ты знаешь его? — услышал Катерину.

— Владюшу? — поднял бровь, но не повернулся, так и смотрел на лобовое стекло.

— Владлена.

— Друг отца оказался, приходил вчера с женой.

— С этой жабой?!

— Да, с ней, — он резко развернулся. — Катерин, ты только не говори, что у тебя любовь с этим уродом, а!

— Что? Нет!

— А раз «нет» — откуда ревность?

Марк бы с радостью послушал ответ на этот вопрос, но про себя — откуда у него эта ревность? Почему ему настолько противно, даже физически, понимать, что буквально несколько дней назад… дурдом какой-то!

— Нету никакой ревности, — насупилась, ноздри дёргаются, губы обиженно скривились. — Просто гадко всё это!

— Обыкновенно, — соврал Марк. — Такая жизнь.

Машина тронулась, и они отъехали от стоянки, только для того, чтобы остановиться метров через десять, Марку потянуть на себя Катю, расстёгивая шубу, нырнуть одной рукой под дорогой мех, а второй — в волосы Катюшки. Руки Катерины пробежались по лицу Марка, очертили контур губ, и он не выдержал, простонал.

Губы Катерины были мягкие, выпуклость на верхней губе, до которой дотронулся кончик языка Марка — с сухой кожицей, обветрила губки Катя… Марк два раза вздохнул, ощущая запах малины, забытый вкус, непередаваемый, и провёл ещё раз языком по верхней губе, чувствуя, как Катерина раскрывает губы, и её язык отвечает тем же.

Он ощущал себя гурманом и блюдом одновременно. Он пробовал, его пробовали, смаковали, не желая двинуться дальше, стоя на этой грани, балансируя на ней и получая от этого какое-то мазохистское удовольствие. Почувствовал, как ноготочки Катерины легко царапают затылок Марка, она всегда так делала, когда целовала его, почувствовал каждый миллиметр между губами, и как эти миллиметры таяли, ощутил начало поцелуя — отчего-то робкого, какого-то деликатного, нежного, уютного. Самый уютный поцелуй за всю жизнь Марка… самый уютный поцелуй, который состоялся у него в тридцать лет, сидя в автомобиле на обочине дороги с самой уютной девушкой, которую только могла создать природа, с самой уютной улыбкой.

— Пока, — Катерина быстро засобиралась, когда Марк подъехал к её подъезду. Всю дорогу они нервно молчали, только иногда Марк давил на тормоз, вольво послушно вставала у обочины, а губы двоих послушно встречались.

— Катерина? — он растерял слова, знал, что надо сказать, но не мог выдавить из себя и слова.

— Нет, — она его поняла, — не надо, Марик.

— Почему?

— Не надо, просто не надо.

— Не говори, что хранишь верность этому дерьму, Владлену, — начал заводиться.

Господи, да он мизинца не стоит Катерининого, одного вздоха рядом с ней, аромата малины и чернющих глаз. Его рот, как помойка, источающий гадости, не стоил Катюшки.

— Нет, да, я не знаю.

— Катя, — он успел догнать её. — Позвони мне, позвони, и я сразу приду. — Он целовал её долго, стоя под фонарём, а над ними кружился снег, мимо проходили люди, где-то лаяли собаки, кричали дети, а Марк целовал Катерину и не слышал ничего, кроме своего гудящего, как паровой двигатель, сердца.

Ууууффф — в ушах и душе.

Катерина забежала в подъезд, и Марк подождал, когда включится свет в её окнах, потом он смотрел на эти окна и всё ждал, когда она позвонит… не позвонила.

Бесцельно пропетляв по ночному городку, длинной дорогой, Марк всё же вернулся в дом отца, где свет горел только на кухне.

Почему-то захотелось, чтобы кто-то ждал его, именно его. Чтобы свет горел для него. Лично.

Марк даже постоял под горячим душем, но сон так и не шёл, хотел было спуститься вниз, в бар, и выпить чего-нибудь горячительного, да передумал, перевернулся на живот и уставился на стену. Завитушки, крендельки и цветочки в стиле барокко на обоях занимали его какое-то время, но сна так и не было.

А вот мысли были…

Всё смешалось в голове, перепуталось, прошлое и настоящее, о будущем Марк не думал. Воспоминания о той Катюшке, её доверчивых прикосновениях — не касалась, а тайну ведала и делилась ею. Воспоминания о Катерине сегодняшней, как ей шло платье, как топталась на заснеженной дорожке у музея, переминаясь каблуками в снегу, прятала руки в карманах. Воспоминания о её поцелуях, с ума сойти! Просто поцелуи, а у Марка душа не на месте, сердце несётся галопом, во весь опор…

Рука, как-то сама собой спустилась ниже живота к уже ожившему парню в пижамных штанах. Да, он явно требовал внимания, что Марк и сделал. Обхватив ствол ладонью, он начал двигать рукой и бёдрами себе навстречу, и мог поклясться, что ощущал в это время вкус и запах малины и видел взгляд чернющих глаз, колкий, не доверяющий. Прошлое, настоящее… Две Катерины, один оргазм, почти оглушающий. Марк застонал и блаженно вытянулся.

Ох, Катя-Катерина, что ж ты делаешь? И в ус не дуешь.