Глава 36. Настоящее

Захотелось покурить, Марк практически не курил, даже когда перебирал с алкоголем, но иногда тяга была непреодолимой, да и не стремился он преодолеть её, а попросту держал пару пачек сигарет под рукой. Пошатываясь, вышел на лестничную площадку. Там, на картонке, на ступеньках сидела соседка. Та самая, что встретила его в первый день, сразу по приезду. Она так и звала его Прибалтом, хотя знала имя, здоровалась, порой непринуждённо разговаривала, не ожидая ответа, и шутила так, что частенько Марк не понимал. В целом она была мировой тёткой и нравилась Марку. Прибалт — так Прибалт, чтобы это ни значило в её интерпретации.

Лариса Ивановна, так звали соседку, докуривала, когда Марк, покачиваясь, прошёл мимо и затянулся.

— Отец приехал, — вместо «здрасте» озвучила факт. — Сразу видно, что отец, одно лицо, хотя отец-то поинтереснее мужчина.

Марк выпучил глаза и моргнул.

— Что пялишься, как грешник на ворота в рай, — фыркнула. — Мне не двадцать лет, сопля ты, а не мужик, вот отец твой — другое дело. Да и несвободные мужчины всегда привлекательней женскому глазу, а ты чей, проруби, где болтаешься? Видно, что батя у тебя мужчина обстоятельный, как над женой своей трясётся, не первый десяток уже лямку тянет, а всё смотрит щенячьими глазами, встретились мы у дверей…

— Вы про Людмилу, что ли? — опешил Марк.

— Имени не знаю, не спросила, мачеха твоя, мать у тебя, ты говорил, умерла. Или мамой её зовёшь?

— Они месяца четыре вместе, вообще-то, — фыркнул. — И живут каждый в своём углу.

— А так и не скажешь, — Лариса Ивановна затянулась. — Судьба, видимо.

— Судьба, — Марк усмехнулся, передёрнул плечами.

Судьба… хороша судьба. Потом засмеялся, просто заржал, нервно, с надрывом, давясь своим смехом, хватаясь за живот, падая на колени. Бабская истерика, пьяная. Осталось начать реветь, размазывая тушь по щекам — картина была бы полной. Как и полагается в дешёвой трагикомедии, где главную роль играл сам Марк, сомнительную мизансцену остановили хорошей оплеухой. У Ларисы Ивановны оказалось тяжёлая рука, и не подумаешь, глядя на уже немолодую женщину, что такая сила в её руках.

— С перепоя, что ли? — посмотрела внимательно на Марка. — На радостях или с горя? Иди спать, Прибалт, пить не умеешь, а всё туда же — на дно стакана смотришь. Эх, молодость — дурость.

— Дурость… — Марк фыркнул, потёр щёку, которая горела огнём.

— Или случилось что? — Лариса Ивановна заглядывала в лицо парня с каким-то искренним волнением, казалось, не ради праздного интереса.

Марку захотелось рассказать, что случилось. Алкоголь развязывает язык, любой человек становится близким, самым понимающим собеседником, вдумчивым, внимательным. Он просто уселся на грязные ступеньки, картонка под Ларисой Ивановной была небольшая, Марку бы не хватило места, и рассказал. Всё.

К чёрту приличия и выбор слов. Какая разница, что сделает соседка с этой информацией, какая разница, зачем она его слушает, и для чего он вываливает свои мысли на какую-то постороннюю тётку без возраста и с голосом портового грузчика. Просто сидел и рассказывал, с каждым предложением понимая, какой же болван, что сидит здесь, в подъезде, с соседкой, а не рядом с Катериной. Оказалось, если проговорить вслух — всё становится понятнее, яснее.

— И ты, значит, просто уехал, аки оскорблённая добродетель? — после молчания спросила Лариса Ивановна и затянулась.

Марк последовал её примеру, алкоголь уже начал выветриваться, а курить всё ещё тянуло, он не сопротивлялся этой тяге.

— Получается, да? — зачем-то спросил Марк и уставился в стену. — А чего она? — прозвучало, как оправдание писклявого первоклассника.

— Как чего… вот, как тебе объяснить, Прибалт, чтобы ты кривыми мозгами понял… Девочки, почти все, мечтают о принце. О прекрасном, любящем, настоящем принце. Каждая своего придумывает, но так, чтобы не мечтала совсем — редко бывает. И находят принца, да только он оказывается козлом.

— Точно, все мужики козлы, — криво усмехнулся. — Что тут объяснять-то? У вас же, у женщин, это бегущей строкой на лбу написано.

— Вот смотрел бы ты на лоб, а не на другие места, может, и увидел, что там написано. Не козлы мужики, но и принцев среди вашего брата нет, и мы не принцессы, знаешь ли. Кто остаётся после принца?

— Кто? — почесал голову, и угораздило же его вляпаться в разговор.

По пьяной лавочке чего только не наговоришь, главное — уснуть раньше, чем протрезвеешь, а Марк трезвел и начинал отчаянно жалеть о минуте слабости и своей поганой болтливости. Владюша Второй, не иначе. Мерзость какая! Марка передёрнуло.

— Дракон остаётся, а что, мужчина основательный, с пещерой, не замок, но лучше, чем ничего. Можно же и дракона любить, какая разница, ящерица он или мифическое существо. Только драконы или сваливают в другую пещеру, или сиднем сидят в своей. У него дел много — футбол, пиво с друзьями, мало ли, какие заботы у дракона. На каждого дракона приходится по паре девочек, так что им волноваться ни к чему, пусть девочка волнуется, шевелится, пещеру украшает, детей рожает…

— Конечно, — усмехнулся Марк, — дракон ничего для несчастной девочки не делает. Голая, босая сидит в пещере со здоровенным ящером, который ей золотишко в загребущие ручонки складывает.

— Золотишко было бы неплохо, — усмехнулась соседка. — Чаще это график выплат по кредитам, да выезд на дачу к свекрови, которая душу из девочки вывернет, у той же чешуи нет и зубы не в два ряда.

— В общем, дракона под зад, — заржал Марк.

И дракон девочке не угодил, скажите пожалуйста, царица Савская, интересно, как часто девочке приходит в голову, что не мешало бы брюхо подтянуть, жирную пятую точку, стервозный характер умерить и ревность свою поубавить. Сплошное: «Полюби меня такой, какая я есть», а есть жирная жабёнка с заплывшей талией, неухоженным лицом, гидроперитной макушкой и кустистыми клочками волос во всех стратегических местах.

— Куда его ещё девать, толстозадого, — подтвердила Лариса Ивановна и фыркнула. — Был бы ящером приличным, а то одна чешуя по дому от него.

— Что же делать бедной девочке? — посмотрел Марк на Ларису Ивановну, в этом гендерном споре они не придут к согласию. — Принцев нет, драконы задницами не вышли, кто ещё остаётся-то?

— А никого не остаётся, так, пара-другая рыцарей прибьётся, и хорошо.

— Страшно жить, — пробурчал Марк. — Пойду я, спасибо за народный эпос.

— Не за что, сказка ложь, да в ней намёк.

— Добрым молодцам, помню я.

— Раз помнишь, то понять должен, почему твоя Катя хвостом крутанула. Принц из тебя не вышел, из мужа дракон не получился, с рыцарями на бабском веку ещё хуже, чем с принцами. Который ей надёжность предложил — тот и принц, и дракон, и рыцарь.

— Надёжность? — он взмахнул руками, как тётка Сонька на базаре, которую не устроила цена на картошку, со стороны посмотришь, сдохнешь от смеха. — Какая надёжность, мужик женат, даже беспросветному тупице ясно, что он не разведётся, там деньги, бизнес, дети, а тут девонька, которая по первому щелчку ноги раздвигает. Девок много, семья одна, а деньги и вовсе неповторимые, делить их никто не станет.

— Ну, знаешь, какой ни есть, а всё же рыцарь, какая-никакая, а стабильность.

— Со мной бы ей стабильности не было, что ли? — скрипнул зубами, где-то у корней отдалось болью.

— Ей откуда знать, что бы у вас было, а чего не было. Ты принц, которого точно в природе не существует, даже не дракон, и уж тем более не рыцарь. Она не телепат, знаешь ли. Рванул куда-то, не позвонил, ничего не сказал. Ничего хорошего от тебя ждать не приходится, вот и позвонила своему любовнику, он её не подводил, а ты — случалось.

— Да…

— Понятно всё, стечение обстоятельств, вот и у неё — стечение. Да и что случилось-то? Не тебе возмущённо ноздрями водить, тоже мне, целка-невидимка Мценского уезда. Была бы нужна женщина — поехал бы и всё решил, а не тут сопли пьяные месил.

В этот момент из-за дверей Ларисы Ивановны выглянула девушка. Молоденькая, лет шестнадцати, в майке и трусах в облипочку. Фигурка была уже отличная, грудка, ножки, а покрывшееся алым личико — детским, как и смущённый вскрик — не ожидала, что на лестничной площадке, как раз напротив двери, будет мужчина. Марк отвернулся, девушка запрыгнула за дверь и оттуда проворчала:

— Ба, ты скоро?

— Иду, иду я, — отозвалась Лариса Ивановна и стала подниматься. — Отсидела по твоей милости ногу, — бубнила себе под нос недовольно, опираясь на руку Марка.

— У вас внучка? — удивился Марк, как-то не выглядела соседка на возраст, когда уже взрослые внуки.

— Племянчатая, часто тут обитает теперь, кавалер у неё в соседнем доме.

— А лет ей сколько? Какой кавалер? Вырвать ноги этому кавалеру, она же сопля ещё, кавалер… — разозлился на неведомого парня, будто эта внучка была его родственницей. В шестнадцать надо книжки читать, уроки делать, в крайнем случае — в инете зависать, под родительским контролем, а не по парням шариться…

— Кому сопля, а кому и барышня, — философски ответила Лариса Ивановна. — Кавалер там тоже не велика птица, пойду я, партия у нас не доиграна, ждёт, — и закрыла дверь перед Марком.

За столом продолжали сидеть Лопоушка и отец. Как — сидеть. Отец держал светлый, взлохмаченный затылок, вдавливая пальцы в кожу, и целовал Люду. Марк отвернулся. Хотел было проскочить незамеченным, не тут-то было, Лопоушка встрепенулась и стала вырываться из рук Бори.

— Да сядь ты, ради бога, — рявкнул Бронислав. — Сиди спокойно, я сказал, не дёргайся.

— Неудобно… — проворчала в ответ женщина, пряча глаза от Марка.

— Нужду справлять в почтовый ящик неудобно, — одёрнул отец. — Мы говорили на эту тему, повторяться не буду.

— Ладно, — Лопоушка тяжело вздохнула и вдруг посмотрела на Марка, ещё раз вздохнула и произнесла: — Марик, я должна просить у тебя прощения.

— За что? — Марк сел напротив и внимательно смотрел на женщину.

— За то, что случилось тогда, я была неправа… но…

Вспомнилось конопатое создание из соседней квартиры, тёмненькая девчушка, которой Глеб завязывал шнурки и отчитывал за что-то, его слова, что грудь у девчонок вырастает быстрее мозгов.

— Ладно, Людмила, я всё понимаю, сам виноват, честно сказать, залезь кто на мою малолетнюю дочь, я бы полицию вызывать не стал, на месте бы убил и закопал, а ты только ментами ограничилась.

Лопоушка горестно вздохнула и с благодарностью посмотрела на Марка.

Уснул Марк быстро, полупьяный мозг подбрасывал какие-то жутковатые сны, где драконы держали в своих пещерах конопатых соплячек, а рыцари уходили под лёд, оставляя на холодной воде, с крошкой изо льда, шлемы с оленьими рогами.

Проснулся среди ночи от тихого стона за стеной. Мать твою! Надо было делать звукоизоляцию и между комнатами тоже. Бесспорно, было радостно за свою генетику и за отца, и даже, отчасти, за Лопоушку, но какого чёрта он должен это слушать?.. Некоторые вещи должны проходить мимо ушей детей, даже если им тридцать лет. «Когда успел стать таким занудой?» — думал Марк, наливая себе стакан воды, запивая таблетку от головной боли.

В итоге, отец с Лопоушкой прожили у него неделю, Марку даже понравилось, да что там, он был счастлив приходить домой, где его ждал ужин, а в последний день — торт Наполеон. Тот самый, знаменитый, Лопоушкин Наполеон. Марк не знал на кого ему наброситься в первую очередь, на Людмилу с объятиями или на торт, в такой восторг его привела сладость.

Марк проводил отца с Лопоушкой в аэропорт и вернулся в пустую квартиру с намерением позвонить Алисе, но вместо этого уставился в монитор, разглядывая фотографии Екатерины Яковлевны.

Отец сказал, что разговаривал с Катериной несколько раз, он всё-таки настоял на тесте на отцовство и выяснил, что он не биологический отец Катеньки, как и утверждала Лопоушка. Тем не менее хотел помочь ей с выплатами по ипотеке и юридически, но она отмахнулась со словами, что справляется сама, твёрдо пообещав, если будут проблемы, сразу позвонить ему. Лично ему.

С матерью она не общалась. Людмила переживала по этому поводу, успокаивалась тем, что Катеринка была упрямой, но не злой, когда-нибудь у них обязательно должны наладиться отношения… Поначалу всё было неплохо, Катюшка, казалось, быстро забыла историю с Марком и милицией, училась, вышла замуж, мама была рада, а вот развод дочери Людмила не поддержала, не такой жизни она хотела для Кати. Когда мужчины в жизни дочери стали сменять один другого, они отдалились друг от друга. Пока Людмила лежала в больнице, Катерина приезжала к ней, когда требовалась помощь — всегда помогала, но в дела свои не посвящала, отдалилась, делиться планами и событиями своей жизни не спешила.

С Владюшей Бронислав поговорил, сказав, что Катерина его падчерица, был скандал, едва не закончившийся дракой, но какой в этом прок? Катеринка — взрослая женщина, да и любовник её не дурак, всё понимает. Больше они этот вопрос не поднимали, что там у них творится, Боря не знал. От Владлена он не услышал больше ни слова о «девоньке».

По всему выходило, что жила Катерина, если не припеваючи, то вполне терпимо. И жизнь такая её вполне устраивала.

Марк откинулся на спинку дивана, закрыл глаза, его тоже устраивала его жизнь, почти, он точно знал, чего не хватает ему в буднях и праздниках, во всей этой суете на голубом шарике. Запаха малины, трещинки на верхней губе, чернющих глаз, недовольного фырканья, ему не хватало Катерины и вместо того, чтобы поднять свой, благодаря изнуряющим тренировкам, упругий зад, и начать делать хоть что-нибудь, Марк лежал на диване и рефлексировал, как недотраханная дамочка в первые дни цикла. Как есть — жирная туповатая девочка, недовольная своим драконом. Хотелось шваркнуть самого себя об стол и заставить встать мозги на место, заставить подавиться соплями, которые он жуёт который месяц. Не уподобляться отцу, что бы там у него ни было с Лопоушкой в прошлом, отец потерял до хрена времени, и Марку не хотелось идти по его стопам. Яблоко от яблони, так говорят?

Перед отъездом, когда Лопоушка выбежала в магазин по своим надобностям, отец подошёл к смотрящему невидящим взглядом в монитор компьютера Марку и молча положил на стол прозрачный полиэтиленовый пакет с бумагами. Беглого взгляда хватило, чтобы понять — в пакете его письма Катерине, написанные когда-то, десять лет назад, вернувшиеся, наконец, отправителю, так и не дошедшие до адресата.

— Ты их сохранил? — Марк растерянно крутил в руках пакет и разглядывал штемпеля, свой размашистый почерк и марки на конвертах.

— Я не читал, — отозвался отец. — Не знаю, зачем хранил все эти годы, вспомнил перед поездкой. — Бронислав неловко улыбнулся, что редко случалось с этим человеком, улыбался он всегда широко, с налётом высокомерия. — Иногда полезно посмотреть на прошлое в новом свете, а иногда проще послать всё к чертям, — похлопал сына по плечу, покрутил в руках телефон и набрал номер, тут же начав выговаривать Людочке, что за это время можно было дойти до Канадской границы, услышав же ответ, разразился руганью и пошёл на улицу.

Два пакета с покупками, по мнению Бронислава, Людочка никак не могла донести, или не должна была этого делать категорически.

Марк зачитал собственные письма почти до дыр за несколько дней, как разговор с самим собой десятилетней давности, разговор откровенный, как и вывод из беседы.

Майские, череда выходных дней. Бросив из аэропорта звонок Алисе, предупредив, что уехал на все праздники, а потому лучше его не ждать. Совсем. Марк сел в самолёт и спустя несколько часов сошёл на родной земле, вдыхая воздух сырости и ещё не сошедшего снега.

Отцу кинул СМС, добавив, что встречать его не надо и получил ответ: «Удачи, сынок». Вряд ли отец желал ему удачи с местной службой такси.