Глава 13. Желание жить

К Тильдо маман шла с тяжелым сердцем. Она не любила бывать в застенках Арены. Это было сродни тому, как смотреть на приговоренных перед казнью. К тому же в темнице у Рагнара, в отличие от Цветника, было сыро, стыло и грязно. Да, те немногие счастливчики, которые смогли завоевать – в прямом смысле – расположение хозяина, имели условия лучше. Их держали наверху, в сухих светлых кельях. Но большинству приходилось ютиться в темных холодных клетушках. Не самая приятная обстановка перед смертью. – Матушка! Сестричка! – из одной из клеток маман окликнул знакомый голос. Женщина опасливо покосилась на «зверька»: за решеткой сидел тот самый плешивый узник с кривым носом, которого она кормила хлебом. – Все-таки перебрался на Арену. Это верное решение, – Тарис качнула головой. – А ты опять там что-то вкусненькое принесла, да? – невольнику не было дела до ее нравоучений, он хотел есть. – Принесла… – Опять не для меня, – кривоносый проговорил без вопроса с какой-то спокойной грустью. – Вас здесь кормят, – а вот в голосе женщины против ее желания прозвучал вопрос. Тарис обвела клетушки потерянным взглядом – почти все они были заполнены. Узников было много, человек пятнадцать. Большинство было заперто по одному, но некоторых держали попарно – для целей, ведомых одному только Рагнару. Все мужчины, разного возраста: от совсем еще тощеньких юнцов до седовласых могучих воинов. Они хмуро косились на Тарис и ароматный сверток у нее в руках, но никто не проронил ни слова. Невольники знали о своей участи и желали смерти – поскорее. – Зачем переводить еду на проклятых? – плешивый осклабился, демонстрируя кривые зубы. А маман опустила голову и ничего не ответила. Тильдо нашелся довольно быстро в одной из боковых клеток. На сей раз он не лежал – видимо, брезговал гнилой соломой Рагнара. Невольник стоял, сцепив руки за спиной и отвернувшись к стене камеры, под потолком которой было крошечное оконце с ладонь размером. Через это небольшое отверстие проникал морозный воздух с пустоши и немного света. – Я принесла тебе поесть, – Тарис решила не ходить вокруг да около и сразу протянула Тильдо свои свертки. – Вот, возьми. Тот покосился на нее через плечо и не шелохнулся. – Предлагаешь мне есть на глазах у десятка голодных людей? – де Бретон фыркнул. – Странное у тебя понятие о моем благородстве. – Вообще среди простого люда не верят ни в благородство аристократии, ни даже в ее совесть, – маман скривилась, но свертки убрала. – Зря, – Тильдо снова общался отрывочными короткими фразами, словно и не было той иллюзии проскочившей между ними искры. А Тарис прижалась лбом к решетке его клетушки. Ей казалось, силы вот-вот оставят ее, и она просто опустится на грязный пол. Но внутренний стержень все еще держал маман. Она проговорила, не поднимая глаз на узника: – Ты вернулся. Ради меня. А мог бы сбежать под шумок, никто бы тебя не осудил. Повисло тяжелое молчание. Все остальные «зверьки» напряженно вслушивались в разговор – хоть какое-то развлечение в череде темных дней застенка и кровавых боев. Тильдо усмехнулся, все также не поворачиваясь к маман: – Никто. Кроме моей совести. Да, она у меня тоже есть, – он все-таки покосился на женщину из-за плеча, и снова в его глазах Тарис померещилось сожаление и горечь. Женщина судорожно вздохнула, закусила губу, решая, как поступить. – А если… я накормлю остальных тоже, ты возьмешь хлеб из моих рук? После этих слов в застенке началось шевеление. Изголодавшиеся «зверьки» оживились, предвкушая угощение. Тильдо повернулся и маман и просто кивнул. – Сейчас, – женщина засуетилась. – Принесу нож. Не рвать же мясо руками… Спустя десять минут маман уже бодро нарезала буженину толстыми ломтями и вместе с кусками свежего темного хлеба отправляла в камеры «зверькам». Те принимали еду с благодарностью, никто из них не делал попыток вырвать кусок или обидеть маман. И только уже знакомый плешивый пленник скривился, не моргая, глядя на то, как женщина отрезает ему его порцию: – Много я бы отдал сейчас за этот ножик. Больше, чем за кусок хлеба. – Хочешь вскрыть себе брюхо? – Тарис парировала, не моргнув глазом. – Решение труса. Выйди на арену против муорна – докажи, чего ты стоишь. – Кому доказывать? – плешивый истерично хихикнул. – Толпе богатеев? Много чести! – и рывком выхватил у маман еду – она едва успела отшатнуться. Отлетев в сторону, звякнул о камни нож, которым она нарезала буженину. Де Бретон тут же прильнул к решетке, но видя, что опасность Тарис не угрожает, расслабился. – Вот, твой кусок, – маман протянула ему остатки хлеба и мяса. – Теперь можешь спокойно поесть. Чуть поразмыслив, отперла камеру де Бретона и шагнула внутрь, оставив дверь нараспашку. – Не боишься, что сбегу? – мужчина кивнул на оставленную открытой решетку. – У тебя уже был шанс – ты им не воспользовался. Тарис брезгливым взглядом окинула пол в камере – присесть, чтобы не запачкаться было некуда. На миг в ее глазах вспыхнула лукавая искорка. Она достала из корсажа маленький пузырек, откупорила его… – Очередное твое хитрое снадобье? – де Бретон отшатнулся, но Тарис только многозначительно ухмыльнулась и вылила содержимое бутылочки на охапку соломы. Какое-то время ничего не происходило, а потом солома начала светиться изнутри мягким золотистым светом. Очень быстро свечение выползло наружу, сделав неопрятную кучу похожей на костер. – Это же не огонь? – отвыкший от яркого света Тильдо прикрывал лицо рукой. Тарис отрицательно качнула головой. – Магия? Я больше не чувствую магию… – Магия, – Тарис кивнула. – Простая бытовая магия. Садись. – Свечение быстро угасло, и теперь ворох соломы казался свежим и чистым. В ответ на удивленно-восхищенный взгляд Тильдо маман пояснила, – Не всем доступно волшебство в чистом виде, как тебе. Некоторые, такие, как я, пользуются маленькими хитростями, вроде концентратов магии. Вот, – она покрутила в пальцах опустевший пузырек, – заказываю иногда ихор, полезная вещь в хозяйстве. Любую заразу и грязь вмиг выводит. На Окраине ведь можно достать все, что угодно… Они сидели рядом на ворохе чистой соломы. Голодный Тильдо очень быстро расправился с принесенной Тарис едой. И теперь, чуть осоловев от сытости, щурил на нее сонные глаза. А маман неожиданно смутилась такому пристальному вниманию. – Какой у тебя интересный цвет глаз, – она чувствовала неловкость. Де Бретон откровенно ее разглядывал, и ее одновременно смущало и радовало его внимание. – Чем? – мужчина пожал плечами. – Золотисто-карий, словно две капельки горячего меда или два кусочка расплавленного янтаря, – Тарис незаметно для себя подалась чуть ближе к мужчине, рассматривая его глаза. – Какое у тебя богатое воображение, – мужчина хмыкнул. – У нас у всей семьи такой, кроме разве что старшей сестры. Но… она не совсем нашей крови. – В смысле? – слух Тарис царапнула эта оговорка, но она не поняла, почему. – Не важно, – де Бретон мотнул головой. – Расскажи мне лучше, как у вас там дела наверху? В твоем Цветнике? – Выполола целую клумбу, – Тарис разом погрустнела. – Ясно. Женщина судорожно вздохнула, отвела глаза от де Бретона. – Несправедливо. Мои «цветочки», они такие нежные, такие беззащитные. Их так много погибло в этот раз. Они же ни в чем не были виноваты. Они… как дети. Их можно только жалеть и любить, их нельзя обижать и… убивать. – Твои гости часто обижают твои «цветочки», – Тильдо прищурился, глядя на маман со смесью жалости и осуждения, но она не отреагировала на этот взгляд. Покачала головой: – Всегда из-за любви. – Странная какая-то у них любовь, – де Бретон хмыкнул и отвернулся. Помолчал и проговорил, словно три булыжника уронил, – Это моя вина. – Что? – Тарис вскинула на него недоуменный взгляд. – Это из-за меня горцы напали на Пещеру. Им тоже нужно то, что у меня есть. Оно всем нужно… – Что? – Тарис повторила, пытаясь осмыслить слова мужчины. – Что слышала! – он огрызнулся, но тут же осекся. – Прости, – потянулся к Тарис, намереваясь коснуться ее, но женщина мигом подскочила на ноги. – Надо было дать тебе умереть в самом начале, – она процедила сквозь зубы, глядя на де Бретона через слезы обиды. – Это сохранило бы много жизней. – Я просил тебя об этом, – мужчина опустил голову. Маман только кивнула, но не смогла ответить. Сжала зубы, пытаясь удержать злые слезы в себе. Был ли де Бретон виноват в том, что толпа голодных дикарей в очередной раз напала на «Пещеру наслаждений» в поисках наживы? Очевидно, что нет. Но как это просто – найти виноватого. Тильдо встал на колени возле Тарис, глядя на нее снизу вверх, точно провинившийся щенок на хозяйку. Попытался поймать ее руку, потянувшись к ней губами, но когда Тарис не далась, схватил ее за подол. Женщина принялась вырываться: – Чего тебе от меня надо, де Бретон? – маман всхлипнула. Ее рвало и корежило изнутри, захлестывало сильными противоречивыми чувствами. И все ярче и яснее становилось одно из них – самое простое… – Я не знаю, – он ответил честно. – Или знаю… – и все-таки смог ухватить подол ее платья, притянул к себе… И Тарис дала волю своей слабости, безвольно рухнув в его руки. ***Тильдо припал губами к груди Тарис, провел носом по ее шее, зарылся лицом в волосы: – От тебя так пахнет… Это еще одно твое магическое снадобье? А маман замерла, словно девчонка в свой первый раз, боясь вздохнуть или шевельнуться. Только проговорила тихонько: – Нет, я ничем не пользовалась. Прости, не подготовилась. Не думала, что мы… здесь… – А как же последнее желание приговоренного к смерти? – де Бретон продолжал обнюхивать кожу Тарис на шее и груди, время от времени пробуя ее на вкус губами и кончиком языка. – Мое желание – это ты. Тарис было одновременно щекотно и трепетно. Казалось, в животе ее порхает целая стайка легкокрылых мотыльков. Это было такое беззащитное волнительное чувство, и оно так нравилось маман. Словно на краткий миг что-то смогло заполнить оставшуюся после потери ребенка пустоту у нее внутри. Что-то другое, новое… – Погоди, де Бретон, – маман сгребла в пригоршню волосы на затылке мужчины и не без труда оторвала его от себя. – Что не так? Ты же тоже хочешь, меня не обманешь. Они могут посадить на цепь мою магию, но не звериный нюх, – Тильдо нехотя отстранился, глядя на Тарис влажными блестящими глазами. – Здесь? – маман потерянно огляделась. Из каждой камеры на них таращились голодные глаза в предвкушении пикантного зрелища. – Тебе не все ли равно, кто на тебя смотрит, госпожа над потаскушками? – Тильдо выдохнул в ухо маман, а когда она обиженно рванулась, усмехнулся и только крепче сжал объятия. – Мне вот, например, все равно. Даже наоборот, будоражит. И Тильдо завалил Тарис на ворох соломы, которую она только что очистила при помощи магии, словно бы специально для того, чтобы у них было место для любовных утех. Он продолжал покрывать поцелуями ее шею, на которой еще были видны следы недавних издевательств Веррика. Маман вырывалась вполсилы, и эта шуточная борьба здорово распаляла желание, как ее собственное, так и желание придавившего ее мужчины. Де Бретон в порыве чувств чуть прикусил кожу на ее плече, сдерживая рвущуюся страсть, застонал, прижал Тарис бедрами, бесцеремонно раздвинул ее ноги, устраиваясь между ними. Маман снова попыталась оттолкнуть его: – Что если Рагнар сейчас заявится? – Пусть, – Тильдо выдохнул и взялся за завязки на корсаже Тарис. Ловко распустив гладкие ленточки, он оголил женскую грудь, приспустив с нее край лифа, и теперь смотрел на тяжелые белые полушария, словно никак не мог решить, с какого ему лучше начать – с правого или левого. Грудь Тарис призывно колыхалась в такт дыханию, крупные соски были похожи на две алые горошины, и де Бретон, наконец, решившись, впился зубами в левый. Маман вскрикнула, и ее крик был встречен сальными похабными выкриками соседей по камере. – Давай, оттрахай ее за нас за всех! – Вставь ей до упора! – неслось со всех сторон. Кое-то из «зверьков» уже даже подготовил свое достоинство, собираясь самоудовлетворяться, глядя на Тарис и Тильдо. Маман обеими руками вцепилась в волосы на затылке де Бретона, прогнулась, подаваясь ближе к нему, застонала. Раздвинула ноги шире, словно давая свое согласие на проникновение, и Тильдо как-то разом занял такую позицию, что удобно стало обоим. Только ткань подола Тарис и штанов Тильдо пока что отделяла их друг от друга. – Не побрезгуешь, благородный де Бретон? – собрав в кулак остатки здравого смысла, Тарис попыталась заглянуть в лицо любовнику. – Я же… главная над всеми местными потаскушками, ты у меня не первый… и даже не десятый. – Ты не потаскуха, я уже говорил! И не важно, сколько у тебя было мужчин до меня. Сейчас – ты моя! – Тильдо зло скривился и принялся задирать юбку на маман. А Тарис все не успокаивалась: – Твой отец был моим первым мужчиной. – Тильдо рванул подол Тарис – ткань жалобно затрещала. – Он был отцом ребенка, которого я потеряла… Не отвечая, Тильдо разом вставил член в Тарис – быстро и резко – женщина только вскрикнула и осеклась на полуслове. Де Бретон замер без движения и зажал ей рот: – Молчи! Маман испуганно скосила на него глаза, еще прекрасно помня издевательства Веррика. Но в отличие от садиста, Тильдо был нежен. Он убрал руку и наклонился над женщиной, в нерешительности глядя на ее губы. – Ну, чего ждешь? – Тарис выдохнула. – Целуй! И Тильдо поцеловал ее. В этом поцелуе было много всего: жажда молодой жизни и отчаяние приговоренного, страсть здорового тела и нежность исстрадавшейся души. Поцелуй, медленный, долгий – он длился и длился – и Тарис казалось, что она растворяется в нем. Словно душа ее через рот струится прочь из ее тела и встречается там с другой душой, и сливается в ней в одно. И получается из этих двух душ нечто новое – нечто чище, счастливее и мудрее, чем были по отдельности две составляющие ее половинки. Одновременно с поцелуем Тильдо начал покачивать бедрами, совсем чуть-чуть, но этого легкого движения оказалось достаточно, чтобы Тарис потекла в его руках, словно превратившись в мягкий воск. – Ох, Тиль… – она выдохнула, кусая губы, сдерживая стон. – Не сдерживайся, – де Бретон чуть прикусил ее за ухо. – Здесь тебя точно никто не осудит. Покажи мне всю свою страсть, госпожа «Пещеры наслаждений»! И Тарис отпустила стон. Он сорвался с ее губ, эхом отразившись от низких сводов темницы. Снова «зверьки» заулюлюкали, подбадривая любовников, но тем не было дела до их одобрения. Тильдо двигался все энергичнее, полная грудь Тарис ритмично всколыхивалась в такт его толчкам, ее стройные ноги крепко сжимали бедра мужчины, руки скользили по его спине, царапая и щипая. – Выдери эту сучку! Порви ее! Хотел бы я тебе помочь! – из угла летели грязные ругательства кривоносого пленника, который единственный принял еду из рук Тарис без благодарности. Но Тильдо не реагировал на грубые слова, а Тарис и подавно. Она уже даже не стонала, она кричала в голос под де Бретоном, извивалась, рычала, мотала головой, растрепав гриву черных волос. Ущипнула мужчину за кожу на спине, продрав ее длинными ногтями до крови. Тильдо зарычал в ответ: – Вот, ты дикая кошка! Схватил обе ее руки за запястья, завел их женщине за голову. От этого движения грудь ее поднялась, соски встали торчком, и де Бретон тут же впился зубами в мягкую плоть, не переставая толкать. Тарис запрокинула голову, жадно глотая воздух приоткрытым пересохшим ртом. Дыхания не хватало, волна жара, поднимающаяся изнутри, выжигала воздух в легких. Это было чудовищно мучительно и сладко одновременно. Тарис захрипела, задыхаясь, забилась под мужчиной, то ли пытаясь сбросить его с себя, то ли заходясь в оргазме. Но де Бретон и не думал останавливаться. Он все толкал и толкал, и почти сразу после первой судороги Тарис снова изогнулась под ним, кончая, и снова застонала. Из ее лона потоком полилась горячая прозрачная жидкость. – Ти-и-ль… – она едва выдохнула. – Хва-а-атит… – Нет! – мужчина продолжал яростно сношать любовницу, все наращивая темп. – Ти-и-иль! – она провыла почти по-звериному и снова забилась в сладкой конвульсии. – Хороша сучка, сладко кончает… аххх… – Отдери ее! Еще! Так ей! – продолжала скандировать группа поддержки, некоторые из зверьков уже успели кончить и теперь наяривали члены по второму разу, размазывая по ним густое семя. – Давай! Еще! Разок! – де Бретон пришел в неистовство. Он выпрямился, заставив Тарис вытянуть ноги вверх и, схватившись за ее щиколотки, приподнял ее бедра над полом… В последний раз они кончили одновременно. Тарис чувствовала сокращение мужской плоти внутри своего лона, и это дарило ей еще больше удовольствия. Чувствовала, как горячее семя потоком стекает по бедрам… Наконец Тильдо остановился. Без сил, тяжело дыша, он рухнул рядом с Тарис на солому. А маман откинулась на спину, невидящим взглядом таращась в потолок. Ей казалось, она летит на облаке – пушистом, белом. Сознание заволакивало тяжелой липкой дремой. И только лишь она опустила ресницы, чтобы отдаться этой блаженной неге и заснуть, как послышался скребущий металлический звук, и мужчина рядом с нею подскочил на ноги.