Глава 14. Разговоры

Тильдо замер возле решетки, сжав прутья пальцами, вгляделся в темноту подземелья. – Чего вылупился, красавчик? Ишь, глазами сверкает! Отвали от меня! – до Тарис донесся уже ставший знакомым истеричный голос кривоносого. – Сдался ты мне, убогий, – де Бретон сказал, словно выплюнул, и отвернулся. Посмотрел на Тарис. Женщина лежала, раскинув руки и прикрыв глаза. Чуть помешкав, Тильдо опустился рядом с ней на солому. Оправил лиф ее платья, тщательно спрятав грудь, затянул завязки. Маман принимала его заботу безучастно. – Говоришь, ты была беременна от моего отца? – он спросил вроде бы тихонько, но в тишине подземелья даже тихие слова были хорошо слышны. Блаженную эйфорию Тарис словно ветром сдуло. Она открыла глаза, отвернула голову от мужчины, а потом и вовсе легла набок, поджав колени к груди и обхватив их руками. – Была, – ответила безжизненным голосом. – Расскажешь мне, что с тобой случилось? – мужчина погладил ее по спине. Тарис подалась вперед, желая отстраниться, но потом передумала и расслабилась. – Зачем тебе это, де Бретон? Еще начнешь осуждать своего отца, а он, по большому счету, ни в чем не виноват. Почти. – Поверь, у меня есть достаточно причин для его осуждения и без твоей истории. Так что давай, рассказывай, – Тильдо решительно сгреб Тарис в охапку, заставив повернуться к себе. Прижал ее к груди, словно маленькую, и маман так уютно устроилась на его плече, так ей показалось покойно и мирно возле него… – А я ведь старше тебя, де Бретон, – вместо рассказа о своем прошлом Тарис вдруг сказала то, что не давало ей покоя еще с самого начала их знакомства. – Совсем чуть-чуть, – мужчина усмехнулся, удобнее умащивая ее на своей груди. – Почти что не считается. В ответ Тарис только чуть усмехнулась, вымученно и совсем невесело. Тильдо погладил ее по голове, намотал на пальцы прядку черных волос, потянулся к ней носом. – Рассказывай, давай, развлекай приговоренного, – он шутливо подначил ее, чуть подергав за локон. Маман скривилась, но все-таки нехотя проговорила: – Я жила в доме твоего отца, работала служанкой. Девчонка на побегушках, подай-принеси-пошла вон. Я была хорошенькая, свежая еще, Бернар меня заприметил… И я влюбилась, словно кошка. Он ведь такой был… – Тарис вздохнула, мечтательно прикрыв глаза. Снова усмехнулась и продолжила, – Только продолжалось наше счастье недолго. Я забеременела, и Бернар выставил меня на улицу, пока его жена не узнала о нашей интрижке… – Вряд ли он скрывался от матери, – Тильдо проговорил спокойно, но голос звучал напряженно, – она была нездорова по женской части, и отец открыто гулял от нее. Скорее всего, дело было в чем-то другом… – Мне без разницы, в чем там было дело! – Тарис резко перебила мужчину, и тот покорно умолк. – Де Бретон велел своим слугам отвезти меня на Окраину. Беременную, без денег и охраны. Просто оставить посреди улицы. Вроде бы ничего противозаконного, но есть небольшой нюанс. Ведь это Окраина… Наверно, он рассчитывал, что так я быстро сдохну. И его расчет почти что оправдался. Маман надолго замолчала. Перед ее глазами ясно, словно это произошло вчера, стояла картина того злосчастного дня. Осеннее межсезонье на Окраине, поздний вечер, ледяной ветер с горного перевала тащит по сухой земле скудную поземку… И пятеро пьяных оборванцев насилуют ее, распяв за руки и за ноги в придорожной канаве, дыша перегаром в лицо, разрывая ее простое, но красивое платье в клочья… Разрывая в клочья ее плоть и душу… – Они были пьяны и все никак не могли кончить. Они рвали меня снова и снова. Поначалу я просила их, умоляла, говорила, что жду ребенка, – Тарис закрыла глаза, а из-под ресниц двумя ручейками побежали слезы, спокойные, сдержанные. Дань скорби давно умершему счастью, уже без надрыва, – но они только ржали мне в лицо и делали все больнее. Маман всхлипнула, и Тильдо крепче прижал ее к себе. Он молчал, потому что сейчас ему нечего было сказать. Совсем нечего. – …А потом они бросили меня в той же канаве, и я думала, что умру. Наверно, лучше бы я умерла тогда… Но меня нашел Рагнар. Не знаю, на кой он полез в эту канаву, но он вытащил меня оттуда, принес в Пещеру, нашел для меня врача, чтобы тот спас мою жизнь. Только мою… У Арахниса такие грубые жесткие руки… – Тарис снова всхлипнула и очень по-детски шмыгнула носом. Тильдо прижался губами к ее волосам, поцеловал, но маман не чувствовала сейчас этой ласки. Она проговорила с надрывом: – Это было так больно… Чувствовать, как раскаленный крюк выковыривает изнутри тебя средоточие жизни, вырывает самое душу, – она обхватила себя за плечи, сжалась так, словно бы ей на самом деле все еще было больно. И затряслась в беззвучных рыданиях. Эти воспоминания до сих пор терзали ее. Осознание того, что она потеряла, кем ей никогда больше не стать рвало естество больнее раскаленного крюка в руках медика, которым он делал ей чистку после выкидыша. Тильдо ничего не говорил. Просто молча прижимал плачущую женщину к себе и гладил ее по голове, время от времени прикасаясь к волосам губами. Плакала Тарис довольно долго, пока тихие нутряные рыдания не истощили остатки ее сил. И тогда Тарис заснула, а Тильдо продолжал баюкать ее в своих объятиях. – Дурак ты, красавчик, – прокаркал кривоносый сосед по камере. – Бросай бабу и вали отсюда, пока дверь открыта. Де Бретон только сверкнул на него глазами и приложил палец к губам, призывая к тишине. А спустя несколько минут в подземелье загрохотали тяжелые шаги подкованных железом сапог. Рагнар пришел в темницу в сопровождении охраны. С выражением злой брезгливости на лице он ввалился в камеру к Тильдо, сжимая в руке кастет с явным намерением в очередной раз избить узника. Но взгляд его упал на спящую в объятиях де Бретона Тарис, и полукровок застыл, набычившись. А Тильдо снова приложил палец к губам, отвечая Рагнару спокойным надменным взглядом. И, несмотря на то, что де Бретон сидел на охапке соломы, а Рагнар нависал над ним, смотрел он на него свысока. Полукровок только сжал зубы, густая борода его встопорщилась, но он промолчал и опустил кастет. Молча склонился над де Бретоном и осторожно забрал из его рук спящую Тарис. ***Проснулась Тарис у себя в комнате от дребезжащего чувства близкой беды. За окном было темно, а это значило, что она проспала начало рабочей ночи. Маман подскочила с кровати и, как была, неприбранная и непричесанная, бросилась на Арену. Смертельное ристалище было готово к приему гостей. Рагнар торопился свести счеты с Тильдо, а может, просто сказалась природная скупость полукровка, но он не стал тянуть с открытием, подсчитывая убытки. Тем более что среди «зверьков» потерь после нападения варваров считай, что и не было. До казарменных казематов дикари добраться не успели. Посетителей было много – за несколько дней, прошедших после набега, жители Окраины стосковались по развлечениям. Богатые гости желали пощекотать себя нервишки, глядя на последствия учиненного варварами разора – множественные сколы от арбалетных болтов и плохо замытые пятна крови. Они тыкали пальцами в порванные полотнища, развевающиеся над крышами Пещеры, и пересказывали друг другу сплетни, одну невероятнее другой. Слухи обрастали все новыми и новыми фантастическими подробностями, и вот, уже нападением руководил кто-то из родовитых местных магов, который что-то не поделил с хозяином Пещеры, а в его распоряжении была целая стая дрессированных муорнов для устрашения охраны. Тарис слушала все это вполуха и только недоумевала, сколько на самом деле правды было в этих вымыслах… Самые богатые клиенты занимали сидячие места на трибунах, те, кто был победнее, но тоже хотел смотреть на кровавую битву, толпились у краев плаца. Рагнар, как обычно, был на своем любимом месте в первой ложе, откуда обзор был лучше всего. Маман, стараясь не попадаться на глаза сожителю, протолкалась через толпу ближе к арене. Здесь, в отличие от Цветника, никто не торопился уступать ей дорогу или оказывать знаки внимания. Наоборот, большие сильные мужчины бесцеремонно пихали ее локтями, отталкивая со своего пути. Сейчас женщина их не интересовала, сейчас у них было другое развлечение. – Эй, Тарис! – сквозь толпу к ней пропихнулся Малыш Бард, уцепил растерявшуюся маман за рукав и потянул в сторону, – Иди ко мне, а то ведь затопчут. У-у-у, громилы, – поваренок исподлобья покосился на очередного гостя, неловко толкнувшего Тарис. – Бард! – Тарис искренне обрадовалась юноше. – Ты что здесь делаешь? Я думала, ты не любишь этого… – маман протянула с ноткой осуждения. – Не люблю, – паренек потупился. – Но сейчас этот твой будет выступать. Я должен это видеть, – он сверкнул на маман возбужденным взглядом, но сразу же снова опустил глаза. – Какой ты кровожадный, оказывается, – Тарис протянула с удивлением. Бард вытащил ее вплотную к заграждению Арены, к тому месту, откуда поединщики выходили из казармы. Ракурс был не самый удачный, зато вблизи можно было рассмотреть бой в мельчайших подробностях. По периметру плаца стояла скучающая стража. Обычно заговоренной решетки бывало вполне достаточно, чтобы уберечь гостей от ярости сражающихся, а последних от азарта гостей, и вмешательство охраны не требовалось. Совершенно не думая о безопасности, Тарис вцепилась пальцами в прутья решетки, с жадностью разглядывая плац. Пока что на нем не было ничего, кроме пыльного песка, заляпанного кровью и прочими биологическими жидкостями, извергавшимися из тел бойцов. – Госпожа, вам стоит быть осторожнее, – один из охранников, узнавший Тарис, сделал ей замечание. – Не суйте руки «зверькам», они же, знаете, какие. Вмиг откусят. Стоило Тарис перевести взгляд на стражника, как он сделал шутливый выпад в ее сторону, клацнув зубами. Женщина вздрогнула, скривилась, но рук с решетки не убрала. Вот, раздался удар небольшого колокола, возвещающий начало поединков. Зрители заволновались, заулюлюкали, подбадривая бойцов. Но на Арене по-прежнему было пусто. Возбужденный гвалт перерос в недовольный гомон. Несколько стражников, повинуясь кивку Рагнара, скрылись внутри казармы, а спустя некоторое время на плац все-таки вышел Тильдо. Он был обнажен по пояс и одет в простые холщовые штаны – ни доспехов, ни кольчуги. Сердце у Тарис захолонуло – на лице и боках де Бретона явно виднелись следы свежих побоев, хотя шел он, гордо вскинув голову. Ни дать, ни взять на приеме в родовом имении, а не на бойцовской арене, которая вот-вот оросится его кровью. – Тиль! – маман окликнула любовника, и тот услышал ее, несмотря на возбужденный рев толпы, которым она встретила его появление. И сразу же приблизился к решетке, тоже взявшись руками за прутья. Мужчина и женщина прижались друг к дружке настолько близко, насколько позволяла им железная преграда. В тот же момент к маман подскочил охранник, ударил по решетке прикладом меча, отгоняя бойца прочь: – Пшел, пес! Тарис вздрогнула, отшатнувшись, но Тиль не шелохнулся, только удержал ее за руку подле себя и поднял взгляд на стражника. И снова в его взгляде плеснулся тот самый дикий огонь, который уже не раз пугал Тарис – словно у горного кота, выслеживающего добычу. Стражник побледнел и отшагнул: – Черт с вами! Можешь сожрать ее живьем! Де Бретон снова посмотрел на маман, но теперь в его глазах была только нежность и спокойствие, ни следа той внезапной вспышки. – Пришла посмотреть? – голос мужчины прозвучал ровно. – Я не знаю, как тебе помочь, Тиль, – Тарис прошептала, чувствуя, что близка к истерике. – Рагнар не станет меня слушать. – Ты недооцениваешь свою власть над этим мерзавцем, – Тильдо усмехнулся, – но это и не нужно. Все будет хорошо. Не волнуйся за меня. – Как? Тиль! Я… – слова закончились, и маман просто прижалась к прутьям лицом. И Тильдо тоже прижался. Миг – и они коснулись друг друга губами – прямо через ячейку металлической сетки. Места для нормального поцелуя не было, поэтому они просто ласкали друг друга губами, пока стражник все-таки не отогнал Тильдо от Тарис ударами приклада. – Я люблю тебя, Тиль! – Тарис прокричала с надрывом, задом отступая от решетки, и в ответ де Бретон лишь довольно улыбнулся. Перевел торжествующий взгляд на ложу, и Тарис поняла, что выдала свое присутствие Рагнару. Ну, и пусть! Пусть плюется желчью, пусть распускает руки. Ей плевать! Уже на все – на себя в первую очередь… Но не на Тиля. Болезненное щемящее чувство, которое она испытывала к нему, было странной смесью материнской нежности, воспоминанием о девичьей влюбленности в его отца, на которого он оказался так некстати похож, и жаркой страсти изголодавшейся по мужской ласке женщины. Настоящей ласке, а не тому грубому суррогату, который ей часто предлагали в Пещере. Тильдо попятился, глядя на Тарис. А она только кусала губы и глотала слезы. – Интересно, он голыми руками драться будет? – от прозвучавшего рядом вопроса маман вздрогнула. Она совсем забыла про Барда, а паренек, между тем, так и стоял рядом с ней. – Дайте бойцу оружие! – Тарис прокричала не своим голосом. – Дайте ему меч! Ее крик почти сразу же поддержали ближайшие зрители, и очень быстро он разнесся по всей Арене – гости хотели по-настоящему интересного кровавого зрелища, а не просто очередной расправы над беззащитной жертвой. Недовольно скривившись, Рагнар сделал знак охране, и один из стражников швырнул через решетку обитую железом дубину. Не лучшее оружие против мечей и копий, но лучше, чем ничего. Тильдо подобрал палицу, взвесил ее в руке, сделал несколько пробных взмахов и одобрительно качнул головой. – Включить ограждение! – над Ареной проревел распорядитель, и зрители разом притихли в предвкушении зрелища. На плац вышли противники де Бретона. ***Рагнар выпустил против де Бретона свою любимую троицу: пару головорезов и старика-муорна. На головорезах поблескивали защитными чарами заговоренные доспехи, должные не столько оберегать своих носителей от ярости соперников, сколько отпугивать от них муорна. Если бы не эти чары, хищник моментально порвал бы своих напарников в клочки. Дряхлый зверь по-прежнему внушал ужас, несмотря на свой потрепанный вид. Полутора метров росту в холке, муорн походил внешне на большую уродливую кошку, но был гораздо тяжелее, имел непропорционально могучий торс и мощные передние лапы, одним ударом которых мог снести голову взрослому человеку. Покрыт хищник был густыми жесткими волосами, больше похожими на щетину, чем на мех, которые прекрасно защищали его от стрел охотников и от зубов сородичей. Ко всему прочему зверь обладал недюжинным интеллектом, а если прибавить к этому невероятную прыткость и быстроту, острейшие зубы, торчавшие из-под верхней губы подобно двум костяным саблям, покрывавшие шею и плечи многочисленный роговые наросты, то шансов спастись от муорна у жертвы в принципе не оставалось. Головорезы самодовольно ухмылялись, предвкушая очередную легкую победу. Обычно всю грязную работу за них делал муорн, им оставалось только красиво добить несчастную жертву. Но Тильдо не выглядел ни испуганным, ни отчаявшимся. Он спокойно смотрел на приближавшихся к нему противников и пока что даже не поднимал оружия. Его соперники переглянулись с выражением брезгливой снисходительности – они заранее были уверены, что победа у них в кармане. – Смотри, Крыс, какой смелый парень, – один из головорезов с волосами, собранными на затылке в неряшливый седой хвост, с исполосованным шрамами лицом и щербатым ртом с отвращением сплюнул себя под ноги. – Кажется, он нас с тобой совсем не боится. Его напарник, бритый наголо здоровяк, плечи которого покрывала вязь многочисленных татуировок вперемешку со шрамами, ничего на это не ответил, только злобно прищурил тяжелые набрякшие веки. Седой продолжал изгаляться: – Нас можно не бояться, а вот Пусси лучше бояться. Слышь, малец? Бойся Пусси! – он проорал, обращаясь к де Бретону. – Хотя это тебе уже не поможет! От этой нелепой шутки головорез загоготал в голос, а Тиль только недоуменно-насмешливо приподнял бровь и ничего не ответил. Седой, казалось, смутился такой невозмутимой реакции и перестал ржать. Окинул смертника ненавидящим взглядом: – Крыс, этот засранец смотрит на нас, как на дерьмо дешрака. Клянусь задницей моей мамочки, мне это не нравится. Давай-ка объясним ему, в чем он не прав. А, Крыс? Лысый здоровяк снова ничего не ответил приятелю. – Ату его, Пусси! – седой принялся подначивать муорна, который, против своего обыкновения, не торопился нападать на жертву. Зверь настороженно принюхивался, и запах ему определенно не нравился. Время от времени он останавливался, тихонько рычал, опуская голову к самой земле, выворачивая ее набок, словно силясь расслышать хоть единый звук со стороны предполагаемой жертвы. Крыс удобнее перехватил топор, который держал в правой руке, и плашмя ударил им по небольшому круглому щиту. Раздался гулкий металлический звук, который муорн смог расслышать, несмотря на свою глухоту. От неожиданности зверь припал на брюхо, а затем вместо того, чтобы броситься в атаку на жертву, жалобно заскулил. – Какого дьявола! – голос подал лысый, и он у него оказался на удивление неподходящим для его могучей комплекции – высокий, с визгливыми нотками. – А ну, пшел! – он еще раз ударил топором по щиту, а затем, ничуть не опасаясь ярости хищника, отвесил тому увесистый пинок под зад. Муорн возмущенно огрызнулся, зарычал на Крыса, демонстрируя беззубые челюсти, а в ответ головорез только ухмыльнулся и снова загрохотал оружием. Его приятель подскочил к хищнику с другой стороны и совершенно безжалостно ткнул его острием меча под хвост. Муорн коротко рыкнул и прыгнул вперед на Тильдо, стремясь оказаться подальше от пугающего металлического грохота и болезненных уколов. И в этот момент, очевидно, окончательно учуял де Бретона. Зверь напрягся, опустил голову к земле, словно взявшая след гончая, и маленькими пружинистыми шажками направился в сторону Тильдо. Тарис следила за этими предварительными манипуляциями, затаив дыхание. У нее не было иллюзий относительно способности Тильдо противостоять муорну. Когда Крыс ударил топором по щиту, маман вздрогнула, очнувшись от оцепенения, и принялась судорожно озираться, словно ища хоть кого-нибудь, кто смог бы помочь де Бретону. – Ты чего потеряла, Тарис? – верный Бард по-прежнему был подле маман, преданно защищая ее от грубых неосторожных соседей. – Я должна как-то помочь ему, – маман в отчаянии кусала губы. – Сделать хоть что-нибудь. – И как ты собираешься… – договорить юноша не успел, потому что зверь на арене издал гортанный звук и бросился в атаку на Тильдо. Вот только де Бретон не побежал в ужасе прочь от него. Он не выставил перед собой свое оружие в тщетной попытке защититься. Мужчина расслабленно опустил руки вдоль тела, наклонил голову, со спокойным и даже скучающим видом глядя на приближающуюся смерть. А муорн бежал все медленнее. И когда до де Бретона оставался всего один прыжок, зверь замер на месте, как вкопанный. Угрожающий рык сменился на жалобное поскуливание. И жестокий хищник, гроза всего живого в горах, лег перед де Бретоном на землю, словно самый обыкновенный домашний кот.