Глава 12

"Голод — это не потребность тела. Это крик души, которая никогда не насытится тем, что ей предлагают. И когда душа требует определенного яда, все остальное становится пресной водой." Амон Четвертая ночь. Четвертая долбаная ночь, когда я не мог заставить себя коснуться этой дрожащей твари под собой. Блондинка — новенькая, свежая, девственная. Ровно тот тип, который раньше возбуждал меня до безумия. Но сейчас, глядя на ее расширенные от ужаса глаза, я чувствовал только... скуку. Какая ирония. Я превратился в гурмана, неспособного довольствоваться фастфудом после того, как попробовал мишленовскую кухню. — Господин? — ее голос дрожал, как струна перед разрывом. — Вы... вы не хотите...? Я отстранился, застегивая рубашку. Голод пожирал меня изнутри, каждая клетка требовала крови, но эта кровь казалась мне безвкусной водой. Как пластиковая еда для истинного ценителя. — Убирайся, — сказал я, и в моем голосе прозвучала та особая интонация, которая заставляла умных людей не задавать вопросов. Девчонка не заставила себя повторять. Схватила платье и выбежала из спальни, словно за ней гнались демоны. А может, и гнались. Самый голодный из них сидел сейчас на краю кровати и пытался понять, что за хрень со мной происходит. Четыре дня назад я оставил Марию в комнате с трупом Кристины. Рассчитывал, что зрелище мертвой служанки окончательно сломает ее сопротивление, заставит принять свою участь как послушной жертвы. Но вместо удовлетворения от выполненной работы я почувствовал... пустоту. Не ту благословенную пустоту в груди, где должно было биться сердце. Другую. Новую. Которая требовала заполнения не болью и страхом, а чем-то конкретным. Ею. Я встал и подошел к окну. Лунный свет делал сад внизу похожим на декорации к готическому фильму — красиво, атмосферно и абсолютно мертво. Как и все в моей жизни последние дни. — Блядь, — выругался я негромко, наслаждаясь тем, как это слово резонирует в пустой комнате. Восемсот лет я был совершенным хищником. Сто восемьдесят лет брал то, что хотел, когда хотел, и никого не спрашивал разрешения. И вот одна маленькая смертная сука с глазами цвета грозового неба переворачивает всю мою картину мира. Хотя нет. Не сука. Это слово подразумевало определенную... заурядность. А Мария была чем угодно, только не заурядной. Стук в дверь прервал мои философские размышления. Вошел Рафаэль — как всегда, без приглашения, как всегда, с этим своим проницательным взглядом, который видел слишком много. — Выглядишь как дерьмо, брат, — констатировал он, располагаясь в кресле у камина с той непринужденностью, которая всегда меня раздражала. — Благодарю за столь лестную характеристику, — ответил я, не оборачиваясь от окна. — Твоя забота трогает до глубины души. — Когда ты последний раз нормально питался? Вопрос был задан тоном врача, спрашивающего о симптомах. Но я знал Рафаэля достаточно хорошо, чтобы понимать — за профессиональным интересом скрывается настоящее беспокойство. — Недавно, — соврал я элегантно. Рафаэль засмеялся — тихо, понимающе, с той особой интонацией, которая означала "попытайся еще раз". — Амон, я чувствую ложь так же отчетливо, как ты чувствуешь страх. И то, что я чувствую сейчас... беспокоит меня. Он наклонился вперед, изучая меня взглядом ученого, рассматривающего интересный образец. — Твоя аура меняется. Становится более... хрупкой. Голод возвращает нас к тому, чем мы были до обращения. К слабостям. К... эмоциям. Эмоции. Какое мерзкое слово. Я думал, что навсегда избавился от этого человеческого атавизма в тот день, когда позволил тьме поглотить свое сердце. — Она всего лишь донор, — сказал я, больше убеждая себя, чем его. Донор? Чью кровь я так и не попробовал, потому что боюсь, что не смогу остановиться! Боюсь. Впервые за восемьсот лет! — Конечно, — кивнул Рафаэль с той снисходительной улыбкой, которую я ненавидел всеми фибрами души. — Именно поэтому ты четыре дня не можешь прикоснуться к другим женщинам. Именно поэтому голодаешь, вместо того чтобы просто взять то, что нужно. Умный ублюдок. Всегда видел то, что другие предпочитали не замечать. — Что ты предлагаешь? — спросил я, понимая, что младший брат не пришел бы сюда без конкретной цели. — Трахни ее, — сказал он просто, и эта откровенность прозвучала как удар хлыста. — Не играй в благородного джентльмена. Не мучай ни ее, ни себя. Просто возьми то, что хочешь, и покончи с этим дерьмом. Либо она станет твоей полностью, либо умрет. Но эта... неопределенность разрушает тебя. — А если я убью ее в процессе? — вопрос вырвался раньше, чем я успел его обдумать. Рафаэль пожал плечами с той беззаботностью, которая характеризовала наш вид. — Тогда найдешь другую. Мы всегда находили других. Но я знал — другой не будет. Не такой. Моя маленькая бабочка была уникальной. И именно поэтому я боялся ее сломать. Боялся повредить. Боялся... — Дерьмо, — выругался я, осознав правду. Я боялся. Я, Амон Моннери, древний вампир, повелитель тьмы, боялся маленькой смертной девчонки. Не ее саму — ее потери. — Теперь понимаешь? — Рафаэль встал, направляясь к выходу. — Либо прими это, либо покончи. Но прекрати мучить себя и всех вокруг. Он ушел, оставив меня наедине с истиной, которую я не хотел признавать. Я зависел от нее. Как наркоман от дозы. Как алкоголик от бутылки. И эта зависимость делала меня слабым. Я вышел из спальни и направился в главный зал. Мне нужно было что-то сделать с этим голодом. Что-то сделать с яростью, которая пожирала меня изнутри. Если я не могу питаться Марией — не сейчас, не пока она не готова полностью подчиниться — то найду другой способ утолить жажду. В зале меня ждали трое слуг. Молодые парни, которых Валентин подобрал на улицах города. Красивые мордочки, здоровые тела, та живость в глазах, которая раздражала меня в последние дни. — Господин, — поклонился один из них. — Вы звали? Я не звал. Но сейчас это не имело значения. — Подойди, — приказал я первому. Он приблизился без колебаний — слишком наивный, чтобы распознать опасность. Или слишком бедный, чтобы позволить себе осторожность. Первого я убил быстро — свернул шею одним движением. Милосердие, которого он не заслуживал, но которое я даровал из... профессиональной вежливости. Кровь была теплой, живой, питательной. И абсолютно безвкусной. Как дистиллированная вода для человека, умирающего от жажды в винном погребе. Второй понял, что происходит, когда увидел труп товарища. Попытался бежать — инстинкт самосохранения перевесил выученную дисциплину. — Как невоспитанно, — заметил я, перехватывая его у двери. — Уходить, не попрощавшись с хозяином. Я убил его медленнее, смакуя каждую каплю, пытаясь найти в его крови хоть намек на тот вкус, который искал. Страх приправлял кровь, делал ее слаще, но все равно не той. Все равно не ее. Третий встретил смерть с достоинством — не попытался бежать, не стал умолять. Просто стоял и смотрел, как я приближаюсь. — Не боишься? — спросил я, остановившись в шаге от него. — Боюсь, — ответил он честно. — Но понимаю, что это бесполезно. Умный мальчик. Жаль, что мудрость не сделала его кровь вкуснее. Я убил его почти нежно — из уважения к его мужеству. Пил не спеша, наслаждаясь процессом, но даже его кровь, приправленная достоинством перед лицом смерти, была всего лишь суррогатом. Трое мертвых тел лежали в зале, обескровленные, с застывшими лицами. А я стоял среди этой бойни и чувствовал себя... голодным. Не утоленным. Не удовлетворенным. Словно съел целого быка, но все еще жаждал одного конкретного блюда. — Блядская хрень... Голос Кассиана заставил меня обернуться. Второй брат стоял в дверном проеме, разглядывая carnage с профессиональным интересом. — Плохой день? — спросил он, входя в зал и обходя тела. — Поучительный, — ответил я, вытирая кровь с губ. — Или плохая девочка? — он остановился рядом со мной, и в его золотых глазах плясали отблески от камина. — Знаешь, в мое время такие проблемы решались просто. Хочешь — бери. Не хочешь — убивай. Не было всех этих... сложностей. — В мое время женщины были проще, — огрызнулся я. — Или ты был проще, — парировал он с той наглостью, которая всегда отличала его от остальных братьев. — Помню тебя молодым, Амон. Ты тоже не думал. Просто действовал. Брал то, что хотел, когда хотел. Что изменилось? Она изменилась. Точнее, я изменился с ее появлением. Стал... осторожным. Расчетливым. Боящимся повредить то, что хотел сохранить. — Может, ты стареешь? — продолжил Кассиан с издевательской улыбкой. — Может, пора передать власть кому-то более... решительному? Угроза. Прямая, открытая угроза, упакованная в бархатные слова. В другое время я бы порвал его на куски за такую дерзость. Но сейчас... сейчас я был слишком голоден, чтобы тратить силы на семейные разборки. — Попробуй, — просто сказал я. — Посмотрим, хватит ли у тебя яиц. Кассиан засмеялся и направился к выходу. — Не сегодня, брат. Но когда ты окончательно ебанешься от голода... мы еще поговорим. Он ушел, оставив меня наедине с мертвыми телами и пониманием ужасающей правды. Я терял контроль. Над собой. Над ситуацией. Над братьями. И все из-за одной маленькой смертной, которая даже не подозревала о своей власти надо мной. Но больше всего меня бесило другое. Стоя в этом зале смерти, среди крови и трупов, я думал только об одном. О том, как она отреагирует, когда узнает об этой ночной охоте. Будет ли ужасаться? Или поймет, что эта бойня — следствие моего отказа трахать кого-то еще? И самое паршивое — я хотел, чтобы она поняла. Хотел, чтобы увидела, до чего меня доводит ее недоступность. Хотел, чтобы знала — она единственная, кто может остановить эту эпидемию смертей. Потому что если я не получу ее скоро, если не смогу питаться ею, как предназначено природой... то убью всех в этом доме. Одного за другим. Пока не останется никого, кроме нас двоих. И тогда у нее не будет выбора. Я вызвал оставшихся слуг и приказал убрать тела. К рассвету от бойни не должно было остаться и следа. Но запах крови, въевшийся в стены, напоминал бы всем в доме: хозяин больше не контролирует себя. И это было только началом. Я направился к крылу, где жила Мария. Пора было закончить эти игры в благородство. Пора было взять то, что принадлежало мне по праву. И если она сломается в процессе... что ж, сломанные игрушки иногда доставляют больше удовольствия, чем целые. Потому что голод — это не просто потребность тела. Это крик души, лишенной того, что делает ее живой. И моя душа кричала только об одном. О ней.