Глава 15

"Самая изощренная пытка — не боль, а удовольствие без завершения. Когда тело требует того, что разум отвергает, когда желание становится оружием против самой себя." Амон Маленькая дурочка не понимала простой истины: некоторых монстров нельзя приручить. Их можно только сломать. Или позволить им сломать тебя. Пока что я не представлял возможности ее отдать...Но ведь это было бы неплохим решением в объявлении мира. Но хрен там я отдам что-то свое и поведусь на ультиматум. Они не рискнут напасть. Знают, что мы сильны, хоть нас и не так много.... Но мысли возвращались к девочке, которая не отрицала, что любит меня. Сегодня я решил дать ей урок реальности. — В Красную комнату, — сказал я Анне, когда она подавала завтрак. — После обеда. Служанка кивнула, не задавая вопросов. Хорошо обученная кукла. Красная комната находилась в подвале особняка, там, где толстые каменные стены глушили любые звуки. Я обустроил ее еще два века назад для... особых случаев. Когда нужно было кого-то научить покорности. Или просто получить удовольствие от процесса обучения. Боль — это язык, который понимают все. Но удовольствие... удовольствие говорит на диалекте, доступном лишь избранным. После обеда я ждал в комнате, рассматривая инструменты. Шелковые веревки — для связывания. Перья — для ласк. Кубики льда — для контраста. Маленькие щипцы — для щипков. Каждый предмет был выбран с тщательностью художника, подбирающего краски для шедевра. Дверь открылась. Мария вошла медленно, оглядываясь по сторонам. Красные стены, камин, горящие свечи — все создавало атмосферу интимности. Если не знать истинного назначения комнаты. — Что это за место? — спросила она тихо. — Место правды, — ответил я, не поворачиваясь. — Садись на кровать. В центре комнаты стояла широкая кровать с красными шелковыми простынями. По углам — кольца для веревок, незаметные для неопытного глаза. — Амон, я не понимаю... — Садись, — повторил я тише, и в голосе прозвучала сталь. Она подчинилась. Хорошая девочка. Пока что. Обернулся к ней, взял в руки моток шелковой веревки. — Знаешь, в чем разница между болью и удовольствием? — спросил я, приближаясь к кровати. Она покачала головой, глядя на веревку с возрастающим беспокойством. — В контроле, — ответил я, садясь рядом с ней. — Боль ты не можешь контролировать. Она просто есть. А удовольствие... удовольствие можно давать и отбирать. Растягивать. Превращать в пытку. Моя рука скользнула к ее запястью. Кожа была теплой, пульс учащенный. — Что ты делаешь? — прошептала она. — Учу тебя, — ответил я, начиная обматывать ее запястье веревкой. — Показываю, кто я на самом деле. Шелк был мягким, не оставлял следов. Но крепким — вырваться было невозможно. — Амон, пожалуйста... — Тише, — я закончил с первым запястьем, перешел ко второму. — Слова сейчас не нужны. Только ощущения. Привязал ее руки к изголовью кровати. Она могла двигаться, но в ограниченных пределах. Достаточно, чтобы чувствовать свободу. Недостаточно, чтобы убежать. — Знаешь, что меня больше всего интригует в людях? — спросил я, вставая и снимая рубашку. — Ваша способность лгать себе. Особенно о собственных желаниях. Ее взгляд скользнул по моему торсу, задержался на шрамах. Я видел, как расширились ее зрачки, как участилось дыхание. — Ты боишься меня, — констатировал я. — Но одновременно хочешь. Твое тело реагирует на мою близость, даже когда разум кричит "беги". Сел на кровать, рядом с ней. Моя рука легла на ее щиколотку, поднялась к колену. — Это нормально, — продолжил я мягко. — Влечение к опасности заложено в вашей природе. Инстинкт размножения с сильнейшим. Даже если сильнейший — хищник. Она дрожала под моими прикосновениями. Мелкая дрожь, почти незаметная. Но я чувствовал каждое изменение в ее теле. — Сегодня я покажу тебе, что такое настоящая власть, — сказал я, расстегивая пуговицы ее блузки. — Власть над твоим телом. Над твоими желаниями. Над твоим разумом. Блузка упала на пол. Под ней — простой белый бюстгальтер, подчеркивающий юную красоту ее тела. — Красиво, — отметил я равнодушно, словно оценивая произведение искусства. — Жаль, что это не продлится долго. Мой палец провел по краю бюстгальтера, едва касаясь кожи. Она вздрогнула, словно от удара током. — Чувствуешь? — спросил я. — Как твое тело откликается на прикосновения монстра? Как оно предает твои убеждения? Расстегнул бюстгальтер одним движением. Ее груди были небольшими, идеальными, с розовыми сосками, которые уже напряглись от возбуждения или страха. — Или и от того, и от другого, — добавил я, заметив направление ее мыслей. Взял кубик льда из чаши рядом с кроватью. Провел им по ее ключице, спустился к груди. Она выгнулась, застонала — тихо, почти неслышно. — Вот так, — одобрил я. — Не сдерживайся. Здесь никто не осудит тебя за честность. Лед оставлял мокрые дорожки на ее коже. Я следовал за ним языком, слизывая капли, наслаждаясь контрастом холода и тепла. Удовольствие — это наркотик. Чем больше даешь, тем больше хочется. А отнимать его — искусство. — Пожалуйста, — прошептала она. — Что "пожалуйста"? — спросил я, поднимая голову. — Продолжить? Или остановиться? Она не ответила. Не могла ответить. Потому что сама не знала, чего хочет. — Я продолжу, — решил за нее. — Потому что мне интересно, где твой предел. Взял перо из павлиньего хвоста. Провел им по ее животу, по внутренней стороне бедер. Она корчилась, пытаясь уйти от прикосновений и одновременно прижаться к ним ближе. — Знаешь, что делает пытку по-настоящему эффективной? — спросил я, продолжая ласкать ее пером. — Не боль. Предвкушение. Неопределенность. Когда жертва не знает, что будет дальше. Убрал перо. Она облегченно выдохнула. Тут же ущипнул ее сосок пальцами. Она вскрикнула, выгнулась. Но в ее крике была не только боль. Было что-то еще. — Вот оно, — усмехнулся я. — Твое истинное лицо. Ты получаешь удовольствие от боли. От того, что я делаю с тобой против твоей воли. — Нет, — выдохнула она. — Это не... — Не лги, — перебил я, проведя рукой по ее животу, ниже. — Твое тело говорит правду, даже когда губы лгут. Расстегнул ее джинсы, стянул их вместе с бельем. Теперь она лежала передо мной обнаженная, связанная, беззащитная. И прекрасная. Смертельно прекрасная. — Посмотри на себя, — сказал я мягко. — Ты мокрая. Твое тело готово принять меня, даже если разум сопротивляется. Мой палец скользнул между ее ног, нашел влажность. Она застонала, закрыла глаза. — Открой глаза, — приказал я. — Смотри на меня. Видь того, кто это с тобой делает. Она подчинилась. В ее глазах было смешение страха, стыда и желания. — Хорошая девочка, — похвалил я, продолжая ласкать ее. — Теперь ты начинаешь понимать правду. Мой палец проник глубже. Она была тесной, горячей, невероятно отзывчивой. — Какую правду? — прошептала она между стонами. — То, что ты создана для подчинения, — ответил я, добавив второй палец. — Что твое тело знает свое место в пищевой цепочке. Ускорил движения. Ее дыхание стало прерывистым, тело напряглось. — Ты приближаешься к пику, — констатировал я. — Чувствую, как ты сжимаешься вокруг моих пальцев. Она была на грани. Еще мгновение — и... Я остановился. Убрал руку. — Нет! — вырвалось у нее. — Пожалуйста, не останавливайся! — Вот это честность, — усмехнулся я. — Наконец-то ты говоришь то, что чувствуешь. Встал с кровати, отошел к камину. — Что ты делаешь? — спросила она отчаянно. — Показываю тебе разницу между желанием и получением, — ответил я, не оборачиваясь. — Ты хочешь кончить? Умоляй. — Что? — Умоляй меня закончить то, что я начал, — повторил я холодно. — Скажи, что ты моя. Что готова сделать все, что я прикажу. Долгая пауза. Я слышал ее тяжелое дыхание, знал, что она борется с собой. — Пожалуйста, — прошептала она наконец. — Я... я твоя. Делай со мной что хочешь. Только... пожалуйста... Вернулся к кровати. Она смотрела на меня с отчаянной мольбой в глазах. — Лучше, — сказал я, садясь рядом. — Но недостаточно хорошо. Снова начал ласкать ее. Медленно, методично, доводя до края и отступая в последний момент. Раз за разом. Снова и снова. Пока она не начала рыдать. — Хватит, — всхлипывала она. — Пожалуйста, хватит. Я не могу больше... — Можешь, — возразил я жестко. — И будешь. Пока я не решу иначе. Сломать человека можно болью. Но перестроить его сознание можно только удовольствием. Дозированным. Контролируемым. Превращенным в оружие. Продолжал свою игру еще полчаса. Пока она не превратилась в дрожащий комок потребности, готовый на все ради завершения. — Теперь скажи мне правду, — сказал я, глядя в ее заплаканные глаза. — Кто ты? Ты моя вещь? — Твоя, — прошептала она сломленно. — Я твоя вещь. — И что ты хочешь? — Тебя, — признала она. — Хочу, чтобы ты взял меня. Использовал. испачкал. Сделал своей полностью. Наконец дал ей то, чего она просила. Довел до оргазма, нежно растирая головку ее клитора, на самом кончике, раздвинув половые губы двумя пальцами так, чтобы он выпирал наружу и она кричала от оргазма — мощного, разрывающего, заставившего ее корчиться в веревках. Когда все закончилось, она лежала обессиленная, глядя в потолок пустыми глазами. — Теперь ты знаешь, — сказал я, развязывая веревки. — Что я могу делать с тобой. Что ты позволишь мне делать. Она не ответила. Не могла ответить. — Одевайся, — приказал я. — И помни: я могу только играть с тобой! Давать, отбирать. Но ничего больше! Не строй иллюзий. Она оделась механически, не глядя на меня. У двери остановилась. — Ты растоптал меня, — сказала тихо. - зачем ты так со мной? За что? — Нет, — ответил я. — Я показал тебе, кто ты есть на самом деле. Разница принципиальная. Дверь закрылась за ней, оставив меня одного с пониманием того, что перешел очередную черту. Но хуже всего было другое. Хуже всего было то, что сам я не получил удовлетворения. Наблюдая за ее оргазмом, доводя ее до пика, я думал о том, что не могу взять ее. что мое собственное удовольствие спрятано в ее оргазмах...Но никак не в собственном. Ведь мой оргазм будет означать для нее смерть... А она...она единственная, кто любит меня. Любит монстра. Любит бездушную тварь. Я думал о том, каково было бы чувствовать то же самое. Иметь сердце, которое билось бы в унисон с ее сердцем. Душу, способную на что-то большее, чем голод и доминирование. Самая жестокая ирония: чтобы сломать кого-то, нужно сначала понять, что значит быть целым. И в глубине пустой груди что-то болезненно сжалось.